Правильный мальчик

      На следующий день после той злосчастной ссоры, навсегда разделившую жизнь Бомгю на «до» и «после», они с Ёнджуном шли в университет плечом к плечу. Казалось, между ними повисла невидимая, но прочная стена из всего не выговоренного, из общей боли и растерянности.              Обычная болтовня Бомгю, которая абсолютно всегда заполняла пространство вокруг светом и шумом, сменилась гнетущей, почти зловещей тишиной. Он шёл, уткнувшись взглядом в асфальт, и весь его вид кричал о внутреннем смятении громче любых слов. Ёнджун краем глаза ловил каждое изменение в его позе, каждый вздох, и тревога внутри него сжималась в болезненный комок.              Их совместное появление в аудитории не осталось незамеченным. Шёпот, скользящие взгляды, приглушённые обсуждения – всё это было привычным фоном их жизни. Одни смотрели с откровенным любопытством, другие старались делать вид, что не замечают происходящего, уткнувшись в тетради.              Слухи, как ядовитый плющ, уже оплели весь университет, обрастая самыми невероятными и пикантными подробностями. И главным садовником этого противного растения был, конечно же, Хансоль. Он поднялся со своего места при виде парней, на его губах застыла вежливая улыбка, но глаза оставались холодными и пустыми.       – Ёнджун-а, – голос прозвучал нарочито громко, заставляя смолкнуть последние разговоры в аудитории, – неужели ты соизволил посетить наше низшее общество? А я уж думал, ты навсегда переселился в кафешках. В последний раз ты там так трогательно грустил, когда Гёнхи тебя бросила. А сегодня уже припёрся со своей тенью. Не поделишься, что у тебя там творится в личной жизни? Все мы тут умираем от любопытства.              Слова повисли в воздухе, густые и липкие, как патока. Но прежде, чем Ёнджун успел найти ответ, раздался чёткий, как удар хлыста, голос.              – Хансоль, угомонись! – Цокнула, появившаяся в дверях, Гёнхи, одаривая задиру пренебрежительным взглядом. – Ты лезешь к Ёнджуну только потому, что у тебя собственной жизни нет? Или просто завидуешь до тошноты, что он тебя во всём превосходит? – Уверенно начала нападать девушка, хихикая с его раздутых ноздрей и красного лица. – Тебе что, совсем никто не даёт? Никакого внимания? Жалко. – Последнюю фразу она бросила уже через плечо, с лёгкостью добивая, и плюхнулась на своё место, уткнувшись в телефон под одобрительный сдержанный смешок одногруппников.              – Кстати, да, Хансоль! – Подхватил кто-то с задних рядов. – Что-то я ни разу не видел тебя с девушкой. Только с Дживоном везде трёшься. Может, ты нас тоже посвятишь в свою личную жизнь? Или там есть что скрывать?              – Заткнись! – Заверещал Хансоль, его самолюбие было растоптано вдребезги. Он рванулся в сторону обидчика, сжимая кулаки, но был остановлен.              – Господин О! – Голос профессора Кима прозвучал, как удар гонга. Он стоял у своего стола, устремляя взгляд через очки прямо на Хансоля. – Немедленно займите своё место и следите за своим ртом. Или вам нужна очередная беседа с деканом?              – Да… извините, господин профессор, – мгновенно сдувшись, Хансоль покорно склонил голову и поплёлся на место, пылая от бессильной ярости.              – Открываем тетради, записываем новую тему…              В наступившем спокойствии, которое нарушалось лишь шорканьем ручек, Ёнджун повернулся и встретился взглядом с Гёнхи. Он приподнял брови и беззвучно, одними губами, выдохнул: «Спасибо». Это было едва заметное движение, мимолётное и предназначенное только для неё. Но Гёнхи уловила его. Уголки её губ дрогнули в улыбке.              – Чхве Ёнджун, вы уже всё записали? – Снова раздался голос профессора. – Вы и так пропустили две недели. Советую не отвлекаться и сосредоточиться на материале.              И среди всей этой вакханалии, развернувшейся за какие-то пять минут, Ёнджуна смущала и пугала одна вещь. Всё это время Бомгю молчал. Он не встрял с едкой шуткой, не фыркнул, не бросил в сторону Хансоля ни одного своего убийственного замечания. Он просто сидел.              Повернув голову, Ёнджун наткнулся на странную, почти сюрреалистичную картину: Бомгю с невозмутимым лицом аккуратно и методично записывает лекцию. Его рука выводила ровные строчки, он подчёркивал заголовки линейкой, выделял тезисы цветным маркером. Это было так неестественно, так чужеродно для его хаотичности, что у Ёнджуна похолодело внутри. Эта тихая покорность была страшнее любой истерики.              «Ему плохо. Он не здесь. Он заперся где-то глубоко внутри и просто переживает бурю, пытаясь делать вид, что всё в порядке», – пронеслось в голове у Ёнджуна. Его собственное сердце сжалось от беспомощности.              Заметив долгий и пристальный взгляд, Бомгю медленно повернул к старосте голову. Его глаза были пустыми, практически стеклянными.              – Чего, хён? Не отвлекайся. Тема важная, – и вернулся обратно к своей тетради.              Остаток пары прошёл в гнетущем молчании. Как и следующая. И ещё две.              Бомгю за шесть часов произнёс от силы три десятка слов, и все они были дежурными и пустыми: «какое число», «на какой этаж», «дай ручку». Хотя обычно его словесный поток невозможно было остановить. Тишина висела между ними тяжёлым занавесом.              За обедом Бомгю отказался от еды, отмахнувшись коротким «не хочу». Он сидел на краю дивана в столовой, уставившись в оконное стекло, по которому стекали мутные капли дождя. Внутри Ёнджуна всё вопило и рвалось наружу: «Умоляю, скажи хоть что-нибудь! Закричи, разбей, дерись! Что угодно, только не молчи! Вернись!».              Их путь домой после занятий лежал через школьный двор. И, как оказалось, их уже поджидал Хансоль, затаивший обиду и жаждавший реванша. Его лицо исказила гримаса злобы.              – Эй, Ёнджун! – Он преградил им дорогу, расправив плечи. – Эй! Подойди-ка сюда! Похоже, в прошлый раз ты не понял намёка. Надо было проучить тебя как следует, чтобы неповадно было совать свой нос куда не следует.              – Хансоль, кажется, ты что-то путаешь. Но как раз-таки это твоя любимая роль – соваться куда не просят. – Устало парировал Ёнджун, всем видом показывая, что не хочет продолжать этот разговор.              – Ёнджун-а! – Задира фальшиво улыбнулся. – Прикуси-ка свой язык, а то я тебе его вырву голыми руками.              – Хансоль, когда ты научишься манерам? – Ёнджун едва сдерживал раздражение. – Тебе устроить индивидуальный урок по этикету?              – А я смотрю, ты так и норовишь остаться со мной наедине, – протянул Хансоль, его взгляд скользнул на Бомгю. – Что, твоя громкая ручная собачка уже не в твоём вкусе? Разонравилась?              – Заткнись, Хансоль.              – Всё так же трясёшься над своим верным пёсиком, который только и умеет, что тявкать из-за твоей спины, – парень сделал шаг вперёд, входя в личное пространство Ёнджуна, и пристально уставился ему в глаза. – Знаю, что ты ненавидишь зрительный контакт, заучка. Но учти: отведешь взгляд хоть на миллиметр, и мой кулак познакомится с твоим прекрасным личиком.              Он не успел договорить. Воздух рассёк резкий свист, а последующий звук – глухой удар костяшек о скулу. Хансоль, не ожидая такого, пошатнулся и отступил на шаг, схватившись за лицо. Перед ним, вытирая тыльную сторону ладони о свою кофту, стоял Бомгю. Его глаза, наконец-то ожившие, пылали обжигающим огнём.              – Всё сказал? – Голос прозвучал низко, но было в нём что-то такое, от чего по спине побежали мурашки. – Или есть что добавить? Я подожду. Начинай. – И он занёс руку для второго удара, его движение было чётким и собранным.              – Ты… ты поганая шавка! – Выдохнул Хансоль, с трудом фокусируя взгляд. Из его носа текла кровь. – За хозяина своего заступаешься? Научился, наконец, кусаться?              – Хансоль, уходи. – Голос Ёнджуна прозвучал обезличенно-спокойно, он смотрел куда-то в пространство за спиной задиры. – Даю тебе пять секунд. Иначе следующий удар будет от меня. И он будет в десять раз сильнее.              – Да вы… вы оба!              – Пять… – начал отсчёт Ёнджун.              – Я вас не боюсь, ублюдки! – Зашипел Хансоль, но в его голосе уже слышалась трещина.              – Четыре…              – Да что вы мне можете сделать?!              – Тр…              – Два! – Громко, с вызовом перебил Бомгю, делая резкий выпад вперёд.              Этого было достаточно. Остатки смелости окончательно покинули Хансоля. Сплюнув кровь, он, бормоча что-то под нос, развернулся и не оглядываясь побежал прочь.       – Вот редкостный мудак, – проводив труса взглядом, сквозь зубы процедил Бомгю, – Интересно, где он таких слов нахватался. От своего друга Дживона?              – Ты как? – Ёнджун немедленно приблизился к блондину, осторожно взяв его руку. На сбитых костяшках пальцев проступали ссадины и кровь. – Болит? Нужно промыть и обработать.              – Полный порядок, хён, – мягко, но настойчиво Бомгю высвободил свою руку из чужих ладоней. Его внезапная вспышка ярости угасла так же быстро, как и возникла, сменившись прежней отстранённой апатией. – Всё нормально. Пошли уже домой. Я есть хочу.              И почему-то именно сейчас, от этого простого «пошли домой, я есть хочу», у Ёнджуна невероятно ярко и тепло сжалось внутри. Он посмотрел на этого хрупкого и сломленного, но всё ещё готового рвать обидчиков голыми руками, парня, и его губы сами собой растянулись в самой искренней улыбке. Брюнет опустил глаза, чтобы скрыть её, но она светилась в каждом его движении.              – А ты у меня храбрец, да? – Тихо, почти нежно сказал он, догоняя Бомгю. – Будешь моим личным охранником, когда я стану самым популярным человеком в мире?              Бомгю на секунду остановился, и в тёмных глазах мелькнула искорка, по которой Ёнджун так истосковался.              – Только в том случае, – в его голосе впервые за весь день послышались слабые нотки привычной хулиганской интонации, – если ты станешь самым популярным человеком во всей вселенной. Меньшего я не достоин.       

***

      Следующий учебный день прошёл в призрачном спокойствии. Оно было натянутым, как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Ёнджун и Бомгю двигались по коридорам университета, словно два корабля в тумане, – рядом, но не вместе. Каждый был заперт в коконе своего молчания. Эта тишина была громче любых разговоров; в ней слышалось эхо вчерашней вспышки, невысказанные вопросы и тяжёлый груз того, что произошло. Они обменивались редкими, сухими фразами об учёбе, но настоящий разговор висел между ними невыносимой глыбой.              Казалось, ещё один прожитый миг – и хрупкое перемирие могло рассыпаться в прах.              Этот день должен был закончиться тихо и без явных приключений, но вселенная распорядилась иначе. После пар, когда студенты потоком хлынули к выходу, Хансоль снова возник на пути парней, словно ядовитый гриб после дождя. Он прислонился к косяку двери, заблокировав проход, и его лицо расплылось в сладковатой ухмылке. Он поймал их на слабом месте, на этой неестественной и давящей тишине между ними.              – Ну что, голубки, вы снова вместе? – С издёвкой отозвался парень. – Или вчерашние объятия уже остыли?              Бомгю замер на месте. Каждая мышца его спины напряглась, пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Прежде чем он успел что-то предпринять, Ёнджун молча, но решительно сделал шаг вперёд, оказавшись между блондином и задирой. Он не сказал ни слова, но вся его поза кричала: «Стой. Дальше не пройдёшь».              Хансоль лишь усмехнулся, наслаждаясь произведённым эффектом. Он лениво переступил с ноги на ногу, играя с ними, как кот с мышами.              – Ну не кипятись, староста. Я сегодня с миром. – Он широко раскинул руки, изображая дружелюбие, которое выглядело карикатурно и зловеще. – У меня, можно сказать, деловое предложение. Сегодня у ребят тусовка. Непышная, в блоке общежития. – Он мотнул головой в сторону высотки. – Приходите. Может, за кружечкой пива помиритесь, а? Развеетесь. Или… – его глаза внезапно сузились, а голос упал до ядовитого шёпота, – боитесь, что на людях опозоритесь? Сорвётесь? Покажете всем свою истинную… сущность?              Вопрос повис в воздухе, отравленный и провокационный. Это был не вопрос, а обвинение, брошенное прямо в лицо.              – Для чего нам слушать тебя? – Бомгю резко вышел из-за спины Ёнджуна. Его голос дрожал от сдерживаемой ярости. – С чего ты взял, что мы вообще желаем твоего общества? Может, это тщательно спланированная ловушка, а?              – Ой, да делать мне больше нечего, как на вас время тратить! – Хансоль произнёс это с лёгкой, почти скучающей усмешкой. – Не завышайте свою ценность, милые. Не настолько вы интересны мне.              – Он прав, – подключился Ёнджун, его голос звучал ровно и опасно спокойно. – С чего ты решил, что у нас есть хоть малейшее желание куда-то с тобой идти?              – Да что в этом такого? – Задира развёл руками, изображая невинность. – Развеетесь, похоже, вам это нужно. Слишком много на себя берёте. Расслабьтесь, голубки, и приходите. – Он перевёл взгляд на Ёнджуна, и на его лице появилась ухмылка. – Ёнджун, Гёнхи тоже будет. Может, наконец удастся досказать то, что не договорили в кафе? – Он попытался подмигнуть, но получилось это у него криво и похабно.              Это стало последней каплей. Казалось, воздух затрещал от напряжения. Бомгю резко выдохнул, и в его взгляде читалось не просто раздражение, а что-то тёмное, почти отчаянное.              – Хорошо, – прозвучало резко, как выстрел, – мы придём. Только уйди уже с моих глаз.              Он резко развернулся и направился прочь, не глядя ни на Хансоля, ни на Ёнджуна, оставив последнего в полном недоумении.              – Супер! – Хансоль крикнул ему вслед, торжествуя. – Буду ждать вас, голубки! Не подведите!              – Бомгю, зачем? – Брюнет догнал его, схватив за локоть. В голосе звучал не упрёк, а тревога и полное непонимание. – Ты же прекрасно видишь, что это чистейшей воды подстава! Он хочет нас выставить идиотами на весь универ!              – А что я должен был сделать, хён?! – Бомгю резко вырвал руку, и в его глазах, наконец, вспыхнул тот самый огонь, который Ёнджун не видел с прошлого дня. – Слухи уже ползут со всех сторон! Мы либо приходим и показываем, что нам плевать, что мы выше этого, либо мы прячемся, как трусы, и даём им повод считать, что мы… что мы чего-то стыдимся! Я не позволю им думать, что со мной что-то не так!              – Ты уверен, что готов на это? – Тихо спросил Ёнджун, вглядываясь в лицо напротив. – Готов пойти туда, где тебя будут травить, провоцировать, где все будут против нас?              – Всё в порядке, – Бомгю отвёл взгляд, и его пыл внезапно сменился усталой обречённостью. – Мы придём на полчаса, максимум час. Покажемся, выпьем по бокалу и по-тихому свалим. Делов-то.              Но вечером, когда парни молча собирались, в воздухе висело не решение, а приговор. Атмосфера была тяжелее свинца, каждый вдох давался с усилием, словно в комнате не хватало кислорода.              Они шли на вечеринку не за весельем.              Они шли, как на эшафот, загнанные в угол обстоятельствами, собственным упрямством и дурацкой логикой Хансоля. Каждый шаг по направлению к нарастающему гулу музыки и чужим голосам давался с огромным трудом.              Они не смотрели друг на друга, но кожей чувствовали исходящее друг от друга напряжение, готовое вспыхнуть в любой момент.              – Ещё не передумал? – Сорвался на напряжённый вопрос Ёнджун.              – Замолчи, – почти свирепо оборвал его Бомгю, не сбавляя шага. – Чего я, по-твоему, должен бояться? Чего мне стыдиться? Объясни, пожалуйста, очень интересно.              – Я не… Я не это имел ввиду, – Ёнджун виновато отвёл глаза, с силой засовывая дрожащие руки в карманы джинсовки. – Просто мне кажется, что у Хансоля какой-то план, иначе он бы ни за что не стал нас звать на какие-то вечеринки, – последнее слово было брошено с неким пренебрежением.              – Думаешь, мы настолько интересны, что сможем устроить им целое представление? – Усталым тоном прозвучал Бомгю. – Я вообще не понимаю, чего он ко мне прицепился. С тобой всё ясно. Он с первой встречи на тебя зуб точил, ему жизненно необходимо было вывести твоё королевское спокойствие. А я что? Я вообще не при чём. К тому же… – Бомгю резко замолчал, закусив губу, будто поймав себя на краю пропасти.              – К тому же что?              – К тому же он видел, как Гёнхи тебя… ну, отшила в кафе. И теперь будет тыкать тебя в это до самого выпуска.              – То есть, я правильно понимаю, – Ёнджун остановился на дороге, не желая дальше идти, – ты считаешь, что меня есть за что гнобить, а тебя святого мальчика – нет?              – Эй, чего встал там? – Обернулся Бомгю, его нервы были натянуты до предела. – Мы почти пришли, пошли.              – Не хочу.              – Да ты издеваешься что ли? – Бомгю взвизгнул, срываясь на истеричную октаву. Он метнул в Ёнджуна взгляд, полный ярости и обиды. – Пошли я сказал! У нас есть час, и мы свалим.              – Я сказал, что не хочу, – до последнего стоял на своём брюнет.              – Хён! – Истерика подкатила к горлу противным комом, сдавливая голосовые связки. Слёзы предательски выступили на глазах, и это бесило ещё сильнее. – Ну и хер с тобой! Иди к чёрту! Я пошёл один.              И, бросив эти слова в вечерний воздух, он резко развернулся и зашагал прочь быстрыми шагами, оставив Ёнджуна одного на тёмной улице.              «Какой же я идиот!», – завопило всё нутро Ёнджуна, когда силуэт Бомгю начал растворяться в темноте. Он ощутил ледяную пустоту в груди, осознав всю глубину своей ошибки. Оставить Бомгю одного в таком состоянии, да ещё и в логове врага – это было верхом трусости и предательства.              – Бомгю-я! Постой! Подожди меня! – Отчаянный крик вылетел из его глотки сам собой. Ёнджун сорвался с места, но было уже поздно. Тяжёлая дверь парадной захлопнулась, поглотив блондина внутрь. Ёнджун остался стоять перед подъездом, чувствуя себя последним подлецом.              Бомгю пылал изнутри, как раскалённая печь. Гнев, жгучий и слепой, пульсировал в голове, застилая глаза дымкой. Он шёл по гулкому бетонному подъезду, с силой тыкал пальцем на кнопку лифта, ругаясь под нос и на упрямого осла Ёнджуна, и на свою собственную дурную голову, которая втянула их в эту авантюру.              «Придурок! Самый настоящий придурок! Неужели нельзя было просто промолчать и пройти мимо? Нет, обязательно нужно лезть на рожон, доказывать что-то этому ничтожеству!», – бушевал он мысленно. Каждый шаг отдавался эхом в пустой шахте лифта, усиливая чувство одиночества и обречённости.              Лифт с лязгом поднялся на нужный этаж. Едва двери разъехались, на Бомгю обрушилась волна оглушительного звука из примитивного бита, пьяных криков, смеха и грохота. Воздух на лестничной клетке был сладковато-прогорклым и влажным. Бомгю почувствовал лёгкую тошноту, желающую выйти наружу.              Он с трудом мог поверить, что администрация закрывает глаза на такой беспредел. Это общежитие коридорного типа, а это означало, что ад творился не в одной комнате – весь длинный, тускло освещённый, коридор, уставленный старой мебелью, был забит людьми. Из распахнутых настежь дверей доносились свои отдельные истории: где-то громко спорили, кто-то играл в пивной-понг, а из самой дальней комнаты слышались взвизгивания под популярный к-поп хит.              Бомгю сделал шаг вперёд, и его будто поглотила живая масса тел. Воздух здесь был совсем другим: спёртым, густым, абсолютно неподвижным. Он был смертельной смесью дешёвого алкоголя, сладких напитков, едкого пота, парфюма и подгоревших закусок. Бомгю зажмурился на секунду, пытаясь перевести дух, чувствуя, как этот коктейль въедается в одежду и волосы.              Пьяные пары, раскачиваясь в такт музыке, натыкались на него даже не извиняясь. Где-то на полу уже виднелись осколки разбитого стакана и липкие лужицы. Он чувствовал себя чужим на этом празднике жизни, белой вороной, залетевшей в самое пекло.              На кухне, в дальнем конце коридора, было относительно безлюдно – лишь парочка человек курила у открытого окна, пытаясь проветрить помещение. Именно туда и направился Бомгю.              Он подошёл к длинному столу, заваленному полупустыми бутылками, упаковками чипсов и остатками еды. Механическим движением парень схватил первую попавшуюся пачку, разорвал её и, прислонившись спиной к столу, начал есть, не ощущая вкуса. Еда была просто предлогом, чтобы занять руки и хоть как-то отгородиться от происходящего вокруг. Он уставился в грязный кафельный пол, чувствуя, как одиночество сжимает его горло тугой петлёй.              – Ну и что мне тут делать целый час? – Прошелестел Бомгю себе под нос.              – Бомгю! – Из толпы внезапно показался подвыпивший Хансоль, размахивая пластиковым стаканчиком, в котором плескалась мутная жижа – Ты пришёл! Я так рад… – он обвёл глазами пространство за спиной Бомгю, – а где твой хозяин?              – Без понятия. Меня это не интересует, – буркнул парень, стараясь не смотреть на Хансоля.       – Не горячись, не горячись, – задира с силой хлопнул Бомгю по плечу, едва не заставив того выронить чипсы, и сунул ему в свободную руку свой же стакан. – Держи, пропусти стаканчик-другой. И всё будет хо-ро-шо. – От его густого дыхания несло перегаром, обдавая лицо собеседника.              От этого сахарного панибратства Бомгю почувствовал, как по спине пробежали мурашки.              – Определённо, – с откровенной язвительностью бросил он в ответ, скидывая тяжёлую лапищу Хансоля со своего плеча. – Просто отлично.              Не проронив больше ни слова, Бомгю постарался раствориться в толпе и направился в самый эпицентр безумия, в надежде, что хотя бы там его на время оставят в покое. Со всех сторон его сжимала стена горячих потных тел, воздух перестал существовать, а каждый шаг вперёд давался с боем. Его отталкивали, наступали на ноги, кто-то, размахивая руками в такт оглушительной музыке, случайно задел парня по затылку. Бомгю чувствовал себя не человеком, а щепкой, которую швырнули в бушующее море.              Его отбросило волной к стене, и на мгновение он смог перевести дух, но остановка была короткой. Со стороны налетел подвыпивший парень, наступая на ногу Бомгю. Блондин резко обернулся, но перед собой увидел лишь пустое, ничего не выражающее лицо. «Извини, бро», – отворачиваясь пробормотал незнакомец. Это слово резануло слух Бомгю.              «Бро?!», – пронеслось в голове с горькой иронией. Этот ярлык, брошенный просто так в грязь, стал последней каплей. Парень почувствовал, как его начинает трясти от сдавленной ярости, клаустрофобии и полного отвращения ко всему происходящему.              Дыхание перехватило. Стены, казалось, сходились, давя на него со всех сторон. Ему нужно было отсюда бежать. Немедленно.              Слепо и отчаянно, не разбирая дороги, Бомгю рванулся сквозь толпу, расталкивая локтями мягкие податливые тела, он спотыкался о ноги и разлитые напитки, не видел лиц – лишь размытые пятна, он не слышал музыки – в ушах стоял лишь звон собственной паники. Это было инстинктивное и животное бегство.              И Бомгю почти был у выхода, почти глотнул желанного свежего воздуха, как вдруг чья-то железная хватка сдавила локоть, резко отдернув назад.              – Бомгю, ты куда? – Прозвучал ехидный, знакомый до тошноты голос. Хансоль держал блондина левой рукой, а второй с силой приобнимал за шею бледного, сжавшегося в комок, Ёнджуна. – Я нашёл твоего хозяина! Теперь вы снова вместе! Ура! – Рассмеялся от своей же шутки задира, и грубо притянул парней друг к другу.              – Отвяжись! – Голос Ёнджуна прозвучал не громко, но с явной раздражённостью, из-за чего Хансоль на мгновение ослабил хватку. Этого было достаточно для того, чтобы Ёнджун откинул его руку, и тут же потянул за собой Бомгю, отступая в сторону.              – Может, вам отдельную комнату выделить? – Всё никак не унимался Хансоль, его глаза блестели похабным огоньком. – Я быстро могу решить этот вопросик, вы только намекните…              «Мерзкое! Отвратительное животное!», – мысленно орал Бомгю, сгорая от ярости. Он желал оказаться сейчас не здесь, а дома, в тишине своей комнаты, под тёплым одеялом с книгой в руках.              – Ты как? – Ёнджун не отпускал руку Бомгю. Его взгляд, полный неподдельного ужаса, бегал по лицу блондина, ища синяки, ссадины, любые следы насилия. – Он ничего тебе не сделал?              – Ну, что он может со мной сделать, хён?! Изнасилует меня? Очень в этом сомневаюсь.              – Прости… – брюнет опустил глаза, его плечи ссутулились. – Я не… Я просто переживал. Извини, если достаю.              И в этот момент Бомгю пронзило жгучее чувство стыда.              Стыд за свои срывы, за свою истерику на улице, за то, что заставил этого человека, который сейчас смотрел на него с такой искренней тревогой, бежать сюда, в этот ад. Он виновато опустил взгляд, переминаясь с ноги на ногу, чувствуя себя последним подлецом.              – Пошли на кухню, – предложил тихо-тихо Бомгю, – там есть… чипсы. И пиццу я видел, если её ещё не съели.              – Пошли, дебошир, – произнёс Ёнджун, и в голосе снова зазвучали знакомые нотки лёгкой насмешки.       Найдя на кухне свой «уголок спокойствия», парни молча заняли рты едой, словно боялись, что любое слово снова разрушит их мир. Ёнджун ковырял вилкой давно остывший кусок пиццы, а Бомгю с отстранённым видом хрустел чипсами, запивая их тёплой колой из общей бутылки. На несколько минут воцарилась хрупкая идиллия, но тяжелые заплетающиеся шаги разрезали и без того зыбкое перемирие. Прежде чем они успели понять, что происходит, перед ними уже маячила знакомая фигура.              Хансоль, от которого разило перегаром за метр.              – Ну что, голубки, помирились? – Он с силой сунул им в руки стаканы. Брызги липкой жидкости попали на пальцы. – Держите, выпьем за вашу… трогательную дружбу! – Он гадко улыбнулся, продолжая свою речь, – а то я смотрю, вы тут опять друг на друга дуетесь. Как называется форма ваших взаимоотношений, не подскажите? Может… особые отношения?              – Да что ты всё никак не успокоишься! – Сорвалось с губ Бомгю. Алкоголь и усталость сделали его голос чересчур резким и громким. – Тебе завидно? Ты тоже хочешь завести себе особые отношения? – Он оглядел Хансоля с ног до головы. – Дживон вон там, свободен! Приставай к нему!              – Бомгю, прекрати нести чушь! – Сквозь зубы остановил парня Ёнджун.              Наступила секунда абсолютной тишины.              – О, извини, – в голосе Бомгю послышались стеклянные нотки обиды. – Тебе неприятна мысль о том, что у нас могли бы быть особые отношения?              – Кажется, я тут лишний, – с победным выражением лица прогудел Хансоль, отходя назад.              – Так сильно боишься, что о тебе подумают что-то не то?              – Я не это имел ввиду! – Голос Ёнджуна дрогнул, в нём бушевали отчаяние и злость. – Просто не нужно вестись на его дешёвые провокации, и всё!              Но отравленные слова уже повисли в воздухе, они были необратимы. Ёнджун с силой сжал стакан, а в следующий миг, с выражением безысходной ярости, опрокинул его в себя залпом, морщась от противного вкуса и жжения в горле. Бомгю, видя эту картиной, с вызовом и обидой в глазах, сделал то же самое.              Хансоль наблюдал со стороны за новой спровоцированной ссорой, чуя лёгкую добычу, которую можно довести до нервного срыва. Взобравшись с полной бутылкой в руке на шаткий кухонный табурет, он пронзительно по-звериному свистнул, заглушив все звуки в помещении.              – Так, народ! Заткнулись все! – Проорал он, и пьяная толпа, обрадовавшись новому развлечению, тут же заулюлюкала и захлопала в акт поддержки. – Меня лично уже достали эти постные и хмурые рожи! Нам срочно нужно разрядить обстановку!              Он сделал эффектную паузу, наслаждаясь своим моментом у «власти».              – Предлагаю сыграть в классику – «7 минут в раю»! Правила простые: бутылка выбирает пару, а мы их запираем в шкафу. Отказываться нельзя!              В воздухе повисло оживление. Кто-то тут же протянул пустую бутылку из-под пива, следом начали с грохотом расчищать место в центре кухни, отодвигая стулья.              Хансоль спрыгнул с табурета и подошёл к «главным героям» этого вечера. Его глаза полыхали неподдельным весельем.              – Ну что, голубки, готовы помириться по-настоящему? – Он подмигнул, похабно облизываясь. – Или боитесь оставаться в замкнутом пространстве наедине? Вдруг случится что-то непоправимое?              – Единственное, что может произойти – это я набью ему морду. – С вызовом бросил Бомгю, делая шаг в образовавшийся круг. – Я в деле.              Бутылку уже раскрутили.              Все глаза, блестящие от алкоголя и искреннего любопытства, были прикованы к её прокручивающемуся горлышку. Бомгю, уязвимый до глубины души и подстёгнутый наглым выпадом Хансоля, с пылающим взглядом уставился на Ёнджуна. Его глаза кричали без слов: «Ну что, трусишь? Докажи обратное».              Для Ёнджуна это было хуже кошмара – быть запертым в тесном до безумия и тёмном пространстве с объектом своих запретных мечтаний и жгучей ненависти.              Он понял, что это ловушка, из которой нет достойного выхода. Отказаться – значит публично признать свой страх, подтвердить все намёки, показать свою слабость перед Бомгю и выставить себя трусом. Ёнджун видел торжествующую рожу Хансоля и, хуже всего, видел вызов и боль в глазах Бомгю.              Сжав челюсти до боли в скулах, с каменным лицом, за которым скрывалась целая буря из злости, страха и стыда, он едва заметно кивнул.              Это было началом конца.              Первые два круга пролетели в одурманивающем угаре. Бутылка «выбирала» парочек, которые давно бросали друг на друга взгляды в аудитории, но скрывали свои чувства под маской равнодушия. Из шкафа доносились сдавленные смешки и активные перешёптывания, а снаружи – приглушённые возгласы и аплодисменты. Каждый раз, когда горлышко останавливалось не на них, Ёнджун невольно выдыхал с облегчением.              Третий заход.              Право крутить бутылку получил Хансоль. Он с размаху запустил её, и тёмный сосуд закружился, гипнотизируя всех вокруг. Горлышко, замедляясь, сделало последний оборот и остановилось прямо перед Бомгю.              – Ну что ж, это было предсказуемо, – равнодушным тоном прокомментировал блондин, пытаясь скрыть дрожь в голосе. – Рано или поздно это должно было случиться.              Бомгю дотронулся до холодного стекла кончиками пальцев – его рука откровенно тряслась, и он молился, чтобы в полумраке это никто не заметил. Со слабым усилием парень крутанул бутылку, впиваясь взглядом в её тусклую поверхность, в которой проглядывалось его испуганное отражение. В этот момент он был готов запереться там с кем угодно – с незнакомцем, с Хансолем, с девчонкой, но только бы не с ним.              Только бы не с Ёнджуном.              Восторженные крики толпы.              Бомгю медленно поднял глаза, следя за направлением «указателя», и его сердце провалилось куда-то вглубь, застучав в каждой клетке напряжённого тела.              Чхве, мать его, Ёнджун.              – Вы ещё не передумали? – Хансоль наслаждался зрелищем их бледных лиц. – Есть последний шанс сбежать.              – Заткнись, – прошипел Бомгю, хватая Ёнджуна за локоть и волоча к шкафу. – Запирайте! Время пошло.              Дверь захлопнулась.              Кромешная темнота, нехватка кислорода и давящая тишина, в которой Бомгю отчётливо слышал, как собственное сердце колотится слишком часто.              – Доволен? – Голос Ёнджуна в пыльной тесноте зазвучал неожиданно громко. Губы находились в сантиметрах от уха Бомгю, и тёплый воздух, с примесью алкоголя, обжигал чувствительную кожу. – Теперь мы тут сидим, как два идиота, для всеобщего развлечения. Прямо как ты и предсказывал.              – Заткнись, – ответное дыхание Бомгю было сбившимся и нервным, – ты, как всегда, всё испортил. Не мог просто промолчать?              – Я? Это ты вёл себя как последний…              И тут же все слова разом иссякли, съёжились и умерли в горле, потому что любая фраза, любой звук, казались лишними в этой вынужденной интимности. Теснота стала абсолютной пыткой. Бомгю чувствовал каждый мускул Ёнджуна, каждое микроскопическое движение его тела – как напрягаются мышцы предплечья, прижатого к собственному, как вздымается грудная клетка при слишком частом дыхании, как пульсирует кровь в венах, проступая горячими точками в местах их соприкосновения. Воздух впивался в лёгкие, каждый вдох требовал усилия, а каждый выдох был жарким и влажным, сливаясь с общим гулом нарастающей паники.              Темнота была настолько плотной, что зрение отказало, передав эстафету осязанию, и теперь Бомгю собственной кожей, каждым нервным окончанием, читал Ёнджуна как брайлевский текст. И это невыносимо – быть настолько близко, чувствовать настолько остро и при этом знать, что эта близость фальшива, нежеланна и заперта в четырёх стенках под аккомпанемент пьяного хохота за дверью.              Ёнджун попытался отодвинуться, это был слепой и панический порыв, инстинктивная попытка вернуть себе хотя бы иллюзию личного пространства. Его рука, сжатая в беспомощный кулак, дёрнулась, чтобы оттолкнуться от стенки, но он не рассчитал траекторию, и ладонь, скользнув по шершавой поверхности, внезапно наткнулась на что-то мягкое и тёплое. На щёку Бомгю.       Его кожа была гладкой, почти шёлковой, и слишком живой. Ёнджун почувствовал ладонью лёгкую, едва уловимую влагу – испарину или след высохшей слезы? Это касание длилось всего мгновение, но дыхание Бомгю оборвалось. Всё его тело застыло, окаменело, стало монолитом из мышц и костей под этим нечаянным, но от этого не менее красноречивым, жестом.              В этом пространстве прикосновение было равно признанию, случайное скольжение ладони – пытке, а горячая кожа – обвинению.              И тогда сработал инстинкт. Ёнджун дёрнул руку назад с такой силой и резкостью, что всё его тело рванулось прочь от точки контакта. Глухой костяной удар, до предела громкий в давящей тишине, встряхнул шкаф. Из горла вырвался не крик, а хриплый звук, полный боли, стыда и ярости – на себя, на ситуацию, на эту дурацкую невыносимую близость. Со стороны донёсся сдавленный вздох Бомгю. Не слово, а целый монолог, высеченный в одном звуке. Едкий стыд накатывал жгучими волнами.              Он коснулся его.              Ёнджун испугался этого прикосновения так сильно, что предпочёл бы физическую боль этому мимолётному контакту. И Бомгю всё понял без слов. Понял по паническому дёрганью, по нелепому стуку, по сдавленному стону. Он сидел в темноте и чувствовал, как между ними вырастает стена – не из дерева, а из молчания, стыда и одной случайной, но такой многозначительной ладони на щеке.              Прямо как в прошлый раз на кухне.              Та самая капля супа на подбородке, та же самая паника в глазах Ёнджуна, тот же самый стыдливый жест, когда он отдёрнул руку. Только теперь не было ни супа, ни света, ни возможности отступить, ведь сейчас они были заперты в этом проклятом шкафу.              И самый ужас был в том, что Бомгю, кажется, наконец начинал понимать, чего же на самом деле так боялся его лучший друг.              Вдруг снаружи, сквозь хаотичную музыку и приглушённые разговоры, пробился ясный и полный негодования женский голос.              – Хансоль, хватит! Это уже не смешно!              Это был голос Гёнхи. Он прозвучал как удар хлыста, на мгновение заставив умолкнуть даже самых пьяных студентов.              – Выпусти их. Немедленно.              – А что такого? – Послышался недоумённый ответ от Хансоля. – Народ развлекается! Пусть посидят, подумают о своем поведении…              – Их поведение – это их личное дело! – Взбесилась Гёнхи, повышая тон. – Ты запираешь людей, как животных. Это отвратительно.              – Да ладно тебе, Гёнхи, не будь занудой… – попытался кто-то вступиться, но его тут же перебил другой, более трезвый голос.              – Девушка права. Это перебор, Хансоль. Выпусти ребят.              – Ага, – подхватил третий. – Чего ты к ним привязался? Пусть сами разбираются со своими проблемами, нечего на публику выносить.              Внутри шкафа Ёнджун и Бомгю не дышали, прислушиваясь к внезапному спасительному бунту извне. Их личный кошмар внезапно стал публичным достоянием, предметом спора, и от этого стыд прожигал кожу лишь сильнее.       Дверь шкафа распахнулась. Ослепительный свет ворвался внутрь, заставив парней зажмуриться. Напротив них, сдвинув брови и скрестив руки на груди, стояла Гёнхи, а за её спиной кучка студентов смотрела с любопытством, смешанным с неловкостью.              – Всё, шоу окончено, – сухо бросила она, обращаясь к толпе. – Идите, – тише сказала уже парням, и в её голосе не было ни капли осуждения, лишь усталость и капля сострадания. – Разберитесь уже наконец, – последние слова Гёнхи произнесла с теплом в глазах.              Они выползали из шкафа словно преступники, совсем не глядя друг на друга, и не глядя на толпу. Движения были скованными и неестественными. Их выпустили на свободу, но оставили наедине с тем ужасным пониманием, которое повисло в темноте, и теперь им предстояло с этим разобраться.              Бомгю и Ёнджун вместе шли по ночной улице, но расстояние в метр между ними ощущалось как непроходимая пропасть. Воздух трещал от напряжения, от стыда, который висел на них невидимым плащом, пригвождая к земле каждый шаг.              Каждый удар ботинка Ёнджуна о асфальт отдавался в висках глухим эхом, смешиваясь с пульсирующей болью в затылке – физическим напоминанием его собственной трусости. Он чувствовал на себе взгляд Бомгю. И не просто взгляд, а сверлящий, изучающий, полный немого, но яростного вопроса, который вот-вот, словно лавина, должен был сорваться и похоронить их обоих под собой.              И он сорвался. Резко и без предупреждения разрезал ночную идиллию.              – Что это было, Ёнджун? – Голос Бомгю прозвучал на удивление тихо, но каждое слово в нём было отточенным лезвием, готовым вонзиться в самое сердце. Теперь он шёл уже рядом, почти вплотную, и его плечо раз за разом ненамеренно задевало плечо Ёнджуна, будто проверяя границы, пытаясь спровоцировать взрыв. – Объясни мне. Я хочу услышать это от тебя. Что это было в шкафу?              Ёнджун молчал.              – Ты боишься меня? – Бомгю не хотел отступать, его голос начал набирать громкость, срываясь на высокой ноте. – Меня, хён? После всего! После стольких лет, проведённых бок о бок? После всех тех раз, когда я был рядом, когда ты был не в себе? Ты дотронулся до меня так, будто я чумной! Будто моя кожа жжётся! Ты правда предпочёл бы что угодно, лишь бы не коснуться меня на секунду дольше?              – Заткнись, Бомгю, – прошипел Ёнджун, и его собственный голос прозвучал хрипло и по чужому. – Ты… ты ничего не понимаешь. Заткнись и иди.              – А что понимать?! – Окончательно взорвался Бомгю, его сдержанность лопнула, как натянутая струна. Он резко шагнул вперед, развернулся и преградил Ёнджуну дорогу посреди пустынной, освещённой тусклыми фонарями улицы. Его лицо, искажённое болью и гневом, было слишком близко. – Что именно я должен понять, хён? Будто я что-то сделал? Это из-за моего отца? Из-за того, что я теперь на твоей шее сижу, в твоём доме? Или это… – он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то острое и безжалостное, – это что-то другое? Что-то, о чём ты не можешь сказать? Что-то грязное? Что-то постыдное? Да?! Скажи мне! Просто скажи! Спустя столько лет, скажи уже! Кричи на меня, плюнь в меня, но скажи, что со мной не так, что ты отшатываешься от меня, как от прокажённого!              Последние раскалённые слова, выкрикнутые практически в лицо, повисли в морозном воздухе. Ёнджун увидел в широко раскрытых глазах не просто злость или обиду – он увидел неприкрытую боль, растерянность, унижение и ту самую чёрную бездонную пропасть, которую сам же и вырыл между ними за все эти недели своим страхом, своими украдкой брошенными взглядами, своими неуместными прикосновениями и паническими атаками. Он видел, как его лучший друг, его единственная опора и самая большая слабость, разваливается на части прямо перед ним, и виной всему был он, Чхве Ёнджун, со своим уродливым чувством и своим уродливым страхом.              В этот миг что-то окончательно и бесповоротно сорвалось с цепи.              Это не было желанием.              Это была чистейшая паника, слепая всепоглощающая ярость, отчаяние загнанного в тупик человека, который, не видя выхода, решает сжечь всё дотла. Бешенство, направленное на самого себя – на свою слабость, на свою трусость, на эту невозможную ядовитую и уродливую любовь, которая годами разъедала его изнутри, а сейчас, прямо на его глазах, разрушала единственного человека, который имел для него значение.              Ёнджун не помнил, как сделал шаг вперёд. Его движение было порывистым, лишённым всякой грации, почти агрессивным. Он не наклонился для поцелуя, он налетел, словно торпеда. Он не поцеловал Бомгю, он врезался в него губами, жёстко, с силой, пытаясь не столько соединиться, сколько уничтожить.              Это не был поцелуй.              Это был укус.              Акт агрессии, отчаянная попытка заткнуть тому рот, остановить этот поток горькой правды, который выжигал его дотла, стереть из памяти этот взгляд – полный боли и непонимания. Выплеск всей своей накопленной боли, всей своей ненависти к себе и того невыносимого чувства, которое он так отчаянно пытался похоронить в самых тёмных уголках своей души. Его губы были твёрдыми, сухими, безжалостными. Они не ласкали – они давили и впивались. В этом не было ни капли нежности, лишь дикое отчаяние и слепая ярость.              Они не растворились в поцелуе, а так и застыли, как два столба. Два изваяния, вкопанные в асфальт, непонимающие, что только что произошло.              Губы Ёнджуна впились в губы Бомгю на одну… Две… Три секунды, передавая весь накопленный ужас, весь стыд, всю токсичную горечь его запретного чувства.              Затем, словно по команде, они отскочили друг от друга, как два одноимённых полюса магнита.              Точка невозврата была не просто пройдена – она была растоптана. Словно хрустальная ваза, выскользнувшая из рук, их дружба, всё, что было между ними раньше, лежало у их ног в миллионе осколков, и среди этих осколков алело, пульсировало и дышало нечто новое, чужеродное, страшное и абсолютно необратимое.              Глаза Ёнджуна были дикими и полными неприкрытого ужаса, когда окончательно пришло понимание сделанного действия. Воздух свистел в его лёгких, а губы всё ещё горели от нелепого контакта.              – Прости… Прости, я не… я не знаю, что на меня нашло…              Он сделал шаг назад, потом ещё один.              Ёнджун был готов развернуться и бежать. Бежать без оглядки от этого кошмара, который сам же и воссоздал.              – Тринадцать, – подобно выстрелу, прозвучал ровный голос Бомгю. Брюнет замер на месте, не в силах пошевелиться.              – …Что?              – Тринадцать лет, – произнёс Бомгю. – Ровно столько лет мне потребовалось, чтобы у тебя появились ответные чувства.              – Тринадцать… лет? – Ёнджун медленно повернулся к нему, не веря своим ушам. Его мозг отказывался обрабатывать эту информацию. – Ты сейчас шутишь?              – Ты даже не заметил, да? – Кривая улыбка тронула губы Бомгю. – Просто замечательно!              – Бомгю, я… – Ёнджун попытался что-то сказать, но слова застряли.              – Знаешь, каково было в детстве, не понимать, почему меня так тянет к своему другу? – Он говорил ровно, но каждое слово било точно в цель. В самое сердце. – Я это почувствовал, как только ты зашёл в кабинет в тот день. Ты был таким замкнутым, таким испуганным. И я просто… захотел быть рядом. А потом это «рядом»… стало для меня всем.              Бомгю сделал шаг вперёд, а Ёнджун невольно отступил.              – А знаешь, как тяжело было в переходном возрасте? – Голос дрогнул, в нём впервые прорвалась боль. – Я считал себя аморальным извращенцем, когда по ночам мастурбировал, думая о пухлых губах… друга. О изящных руках Чхве Ёнджуна.              – Бомгю! Пожалуйста… остановись… – Ёнджун взмолился, закрывая уши ладонями, словно дитё. Ему было физически больно это слышать. Больно от осознания, от этой чудовищной несправедливости.              – А теперь ты мне говоришь «прости»? Ты не знаешь, что на тебя нашло? – Бомгю рассмеялся, и это был страшный, абсолютно безрадостный звук. – Я держал это в себе тринадцать лет. Тринадцать! Я пытался влюбиться в кого-то ещё, но у меня ничего не выходило! Потому что все они были не тобой! Нет на свете второго Чхве Ёнджуна!              – Я… понимаю, просто… – запинаясь начал Ёнджун, чувствуя, как почва уходит из-под ног.              – Что «просто»?! – Взорвался блондин. – А теперь ты просто хочешь всё оборвать, потому что боишься ответственности? Боишься того, что подумают люди? Боишься своего отца в себе? Решайся, Ёнджун! Ты либо принимаешь это – принимаешь себя и меня, – либо…              Он замолчал, переводя дыхание. В его глазах стояли слёзы, но он не позволял им скатиться по лицу.              – Либо наши пути расходятся. Навсегда.              Последние слова повисли в воздухе. Ёнджун смотрел на друга, на этого человека, который был его лучшим другом, его музой, его наказанием и его спасением. И впервые за все эти годы он увидел его настоящего – без всех масок, без шуток, без притворства. Увидел всю его боль, всю его любовь и всю его ярость.              «Навсегда» – это слово эхом отдавалось в пустой голове Ёнджуна.              – Ты… ты все это время… Почему ты ничего не сказал?              – Сказал? Что именно, Ёнджун? «Извини, что смотрю на тебя как на что-то большее»? «Прости, что твое присутствие заставляет мое сердце биться чаще»?              – Я не… Я не знаю.              – Я научился жить с этим, – продолжил Бомгю, – научился прятать это за шутками, за прикосновениями, которые для тебя были просто дружескими. Каждый раз, когда ты отстранялся, я думал – «он просто такой». А оказалось… – он сдавленно рассмеялся, – оказалось, дело было во мне.              – Нет! – Вырвалось у Ёнджуна из самого сердца. – Не в тебе. Никогда не в тебе.              – Тогда в чем? – Бомгю смотрел на него так, что в глазах читалась настоящая мольба. – Скажи мне. Дай мне хоть что-то. После тринадцати лет…              Ёнджун прикрыл глаза. Внутри него все горело – страх, стыд, гнев на самого себя.              – Я боялся. Не тебя, а себя. Боялся того, что чувствую. Каждый раз, когда ты был рядом, я… я переставал себя контролировать. А потерять контроль – значит стать таким, как мой отец.              – Какой бред, – нервно перебил Бомгю, – ты – это ты.              – Ты не понимаешь! – Ёнджун сорвался на крик. – Когда я тебя вижу, когда ты рядом, во мне просыпается что-то… дикое. Что-то, чего я не могу объяснить. И я боюсь, что однажды это «что-то» вырвется наружу и… разрушит тебя. Разрушит нас.              – Так вот в чем дело, – тихо произнес Бомгю. – Ты боишься не меня. Ты боишься полюбить меня.              Слова повисли в воздухе              Такие простые и такие страшные.              – Да, – выдохнул Ёнджун, и это признание стоило ему всех сил. – Да, черт возьми, я боюсь полюбить тебя. Потому что, если я полюблю тебя, я не смогу это контролировать. А потом уничтожу тебя и уничтожу всё, что между нами есть.              Бомгю медленно покачал головой. В его глазах что-то изменилось.              – Ты идиот, – сказал он беззлобно. – Ты уже давно меня любишь. Просто не хочешь в этом признаться даже самому себе.              Он сделал шаг.              – Решение за тобой, хён. Либо ты принимаешь этот страх и идёшь через него, либо… – он не стал договаривать, просто развернулся и пошёл прочь.              На этот раз Ёнджун не остановил его. Он стоял и смотрел, как силуэт Бомгю растворяется в ночной темноте, и с каждой секундой внутри него нарастала тихая паника от понимания, что только что он получил самый страшный ультиматум в своей жизни.              Ультиматум от самого себя.       – Бомгю!              Крик прозвучал хрипло и несмело, но блондин замер, не оборачиваясь.              – Я… – Ёнджун подбежал к нему, запыхавшийся от ужаса перед той пропастью, что только что разложилась между ними. – Я не могу.              – Что ты не можешь?              – Я не могу отпустить тебя. – Ёнджун сглотнул, пытаясь собрать в кучу разбегающиеся мысли. – Ты говоришь… принять себя. Но я не знаю как, я не знаю, с чего начать. Всю жизнь я строил стены, Бомгю. И ты… ты был единственным, кому было позволено находиться рядом со мной, но сами стены… они всё ещё есть.              – И что? Ты хочешь, чтобы я тебя пожалел? Чтобы я сказал: «Ничего, хён, мы подождем, пока ты разберёшься со своими стенами»? Ещё тринадцать лет, да?              – Нет! – Ёнджун провел рукой по собственному лицу, чувствуя всю дрожь пальцев. – Я хочу… я прошу, дай мне руку.       – Не понимаю.              – Я не умею это делать! – Послышались отчаяние и мольба со стороны. – Я не знаю, как быть тем, кем ты хочешь, чтобы я был. Я не знаю, как перестать бояться. Единственное, что я знаю… единственное, что я всегда знал… это то, что ты… Ты – тот, кто имеет значение. Всегда. И если ты уйдешь… я просто развалюсь на куски. И эти куски уже никто и никогда не соберёт.              Ёнджун сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию.              – Так что дай мне руку. Просто… дай мне что-то держать. Пока я пытаюсь разобраться в этом хаосе. Пока я учусь не бояться.              Он протянул свою дрожащую ладонь, не решаясь дотронуться первым. Это был не жест романтики, а жест утопающего, который впервые перестаёт барахтаться и просто позволяет воде нести себя, надеясь на то, что его вынесет к берегу. Бомгю смотрел на протянутую руку, а потом поднял взгляд на лицо брюнета.              Наконец, медленно, почти нерешительно, Бомгю поднял свою руку и положил ладонь поверх чужой. Не сжимая, а просто касаясь. Холодные пальцы одного встретились с горячими второго.              – Я не буду ждать тринадцать лет, – тихо сказал Бомгю. Его голос потерял сталь, в нем осталась только усталая правда. – Я не смогу.              – Я знаю, – выдохнул Ёнджун, чувствуя, как что-то тяжёлое и колючее в его груди наконец сдвигается с места. – Я не прошу тебя ждать. Я прошу… просто идти рядом, пока я пытаюсь догнать тебя.              Они стояли посреди безлюдной улицы, держась за руки, как два заблудившихся ребенка. Не целуясь, не обнимаясь, просто стоя. И в этом молчаливом прикосновении было больше обещаний, чем в тысяче громких слов.              Это было не начало, это было продолжение. Но продолжение, которое больше походило на новое, очень страшное и очень хрупкое начало.