Правильный мальчик

      Первым шагом стал не разговор, а молчаливое решение его сделать. Ёнджун всё это время таил его в себе, как безумно хрупкую, но тяжёлую ношу. Пять дней он не появлялся в университете, что было абсолютно несвойственно для него. Тишина и бездействие дома окутывали его и лишь сильнее раскаляли внутреннюю тревогу.              Он лежал на кровати целыми днями, уставившись в потолок, и чувствовал, как время течёт сквозь пальцы вязкой массой. Каждый час приносил не облегчение, а лишь новую порцию самокопания и страха. Мысли ходили по кругу, возвращаясь к одному и тому же. Отражение в зеркале казалось Ёнджуну чужим. В нём он видел искажённые черты, которые так сильно ненавидел.              Мама старалась не беспокоить его лишними вопросами, но её встревоженные взгляды и тихие вздохи говорили сами за себя. Иногда она просто заходила в комнату, оставляла на тумбочке чашку горячего чая или тарелку с едой, молча гладила его по волосам и выходила. Эти безмолвные жесты заботы были единственным, что немного согревало ледяную пустоту внутри.              Ёнджун почти не выходил из дома, боясь столкнуться с кем-то из однокурсников. Особенно с Хансолем. Мысль о той вспышке ярости, что едва не вырвалась наружу, заставляла его сжиматься от стыда. Он боялся себя, своих реакций, той тёмной части, что дремала глубоко внутри и теперь угрожающе просыпалась.              Он изредка переписывался с Бомгю короткими осторожными сообщениями.

yeonjjnn

Как ты?

beomyy нормально а ты

yeonjjnn

Всё ок

      Ничего лишнего.              Ничего, что могло бы спугнуть их долгожданное перемирие.

yeonjjnn

Чем сегодня обедал?

       beomyy мама приготовила острые ттокпокки а ещё пибимпаб       

yeonjjnn

Звучит очень аппетитно!

      Ничего, что могло бы дать хоть малейший намёк на чувства Ёнджуна.        beomyy профессор ким потерял тебя когда выздоровеешь?              А ещё Ёнджун врал Бомгю, что он болен, потому что ничего более умного не придумал.       

yeonjjnn

Надеюсь, что очень скоро

Но мне всё ещё нехорошо

       beomyy ((( буду ждать тебя хён              Ёнджуну было до красных ушей стыдно обманывать Бомгю, ведь это абсолютно не тот совет, который ему преподнесла мама. Но иначе он просто не мог.        beomyy мама тоже беспокоится о тебе хочешь зайду занесу её еду для тебя или ты можешь прогуляться до меня если хочешь       

yeonjjnn

Оу…

Спасибо за заботу, но не стоит

Я правда благодарен

      Никаких личных встреч.              Его мысли и так состояли на сто процентов из Бомгю.              «Эту песню мне включал Бомгю, когда мы рассматривали звёздное небо», – проносилась красная строка над головой парня, когда он слышал звучание Every Breath You Take.              «А этот фильм он советовал мне, когда я не знал, как поднять себе настроение».              «Вот этот напиток он мне вручил, когда мы решили купить друг другу что-то на свой вкус».              «А это его любимые конфеты. Он всегда носит с собой пару штук», – Ёнджун машинально тронул упаковку на полке магазина, но тут же её отдёрнул.              «О, у Бомгю такой же крем для лица, как в этой рекламе».              «Пахнет точно так же, как его шампунь… Лёгкий аромат свежей клубники», – кто-то прошёл мимо в переполненном метро, и Ёнджун на мгновение застыл, вдыхая знакомый запах.              «В такую же промозглую погоду мы прятались под одним зонтом, и он всё время норовил накрыть им меня целиком, а сам подмокал».              «Вот этот парень так же, как Бомгю, поправляет очки, подталкивая их средним пальцем», – Ёнджун поймал себя на том, что пялится на незнакомца уже неприличное время.              И когда спустя ещё неделю посиделок дома пришло новое сообщение, простое и лишённое подтекста:        beomyy приходи сегодня если свободен хочу попрактиковаться в портрете маслом нарисую тебя              Ёнджун воспринял это как знак.              Не как ловушку, а как возможность оказаться на нейтральной территории, где слова могут политься сами собой.       

***

      Комната Бомгю была его святилищем и мастерской одновременно, и каждый её уголок дышал творчеством. У стены, затянутой грубым холщовым полотном, защищавшим обои от брызг, громоздилась этажерка, ломящаяся от банок с кистями, тюбиков краски и палитр с засохшими радужными корочками. Воздух был густым, благодаря насыщенному запаху льняного масла, скипидара и пыли, которой были покрыты готовые и незаконченные холсты в углу.              Одни с яркими смелыми мазками, почти кричащие цветом и эмоцией. Другие более сдержанные, в пастельных и приглушённых тонах. На некоторых были набросаны лишь контуры, угадывались силуэты людей или пейзажей. Это было наглядное отражение внутреннего мира Бомгю – разного, изменчивого, и всегда в поиске.              Свет из большого окна падал косыми лучами, подсвечивая мельчайшие частицы пигмента. На подоконнике, заставленном кружками с остывшим чаем и кофе, в беспорядке валялись карандаши и клячки. Стол, табурет, даже часть пола – были обрызганы случайными пятнами краски всех возможных оттенков. Это был не беспорядок, а дышащий хаос, из которого рождалось что-то новое. И сейчас в самом центре этого хаоса, под пристальным взглядом Бомгю и его кисти, сидел Ёнджун, чувствуя себя одновременно и частью этого мира, и чужеродным объектом внутри него.       – Расслабь плечи, – мягко сказал Бомгю, смешивая на палитре охру и умбру.              Ёнджун вздохнул, пытаясь сбросить одеревеневшую скованность, сводившую лопатки в тугой узел. Он смотрел на Бомгю, на его собранное лицо, на кисть в его уверенных пальцах, и чувствовал, как внутри зреет признание. Слова, которые он бесконечно репетировал в уме, уже подступали комом к самому горлу, горячие и неотступные.              Он хотел, чтобы признание звучало максимально непринужденно и буднично, что-то наравне с «как у тебя дела?». Но только как это преподнести?              «Бомгю, у тебя отлично получается рисовать! Кстати, я в тебя влюблён очень много лет, что скажешь об этом?».              – Помнишь, в старшей школе ты нарисовал мой портрет на обложке учебника? – Голос Ёнджуна прозвучал негромко, почти задумчиво. – Я тогда соврал, что он испорчен, и не сдал его. До сих пор храню.              Бомгю медленно опустил кисть, его внимательный взгляд застыл на парне.              – У нас сегодня вечер откровений? – Блондин скептично приподнял бровь, смотря прямо в карие глаза напротив. – Что ж, тогда признаюсь тоже. Я однажды твою спортивную форму выкинул в мусорный бак за школой.              – Так это был ты?! – Ёнджун резко соскочил с табурета, глаза расширились от изумления. – Я два дня искал! Зачем?              – Сидеть! – Бомгю властно указал кистью в его сторону, хотя в уголках губ играла едва заметная улыбка. – Сядь обратно! Ты меня тогда дико выбесил своим зазнайством на физре, вот я и решил проучить тебя, – он покачал головой, возвращаясь к работе, – хотя, признаю, детсадовский способ.              – А я несколько лет прятал все твои валентинки на день святого Валентина, а половину своих сам себе и отправлял! – Слова сорвались с губ Ёнджуна в порыве внезапного откровения, такого же нелепого и трогательного, как те самые валентинки.              – Ты сейчас серьёзно?! – Кисть выскользнула из пальцев Бомгю и с тихим стуком упала на подол его фартука, оставив на ткани мазок алой краски. Его глаза, широко распахнутые, выражали чистейшее изумление, смешанное с детской обидой. – Я… я думал, я никому не нравлюсь, хён! Все те годы я был уверен…              Вот только тут Бомгю ошибался.              Ведь он нравился.              Однажды. Всегда.              Безнадежно и безответно.              Он нравился так сильно, что от этого перехватывало дыхание, и единственным спасением казалось спрятать доказательства этой запретной и отчаянной любви подальше, даже от самого себя. Он нравился мальчику, который вместо того, чтобы признаться, воровал его чувства и подменял их фальшивыми, лишь бы не видеть равнодушия в его глазах. Он нравился настолько, что стал причиной самой нелепой, самой долгой и самой болезненной тайны.              – Нет. Ты не прав… – начал тихо Ёнджун.              Дверь с грохотом ударилась о стену, заставив вздрогнуть холсты и баночки с кистями. На пороге, заполняя собой весь проём, стоял отец Бомгю. Его лицо, обычно холодное и надменное, сейчас было искажено гримасой ярости. Глаза мгновенно уловили картину происходящего: родной сын с кистью у мольберта и другой парень, замерший в неестественной позе.              – Опять ты за своим?! – Его громкий голос разрезал творческую атмосферу, словно ударом топора. – Я сколько раз говорил тебе бросить эту бессмысленную возню!              Он сделал несколько резких шагов внутрь, его начищенные ботинки гулко стучали по деревянному паркету. Взгляд скользнул по мольберту, по пятнам краски на полу, по банкам с кистями, и его лицо сморщилось ещё больше от брезгливости и гнева.              – Бухгалтерия, экономика – вот что приносит деньги, а не эта чушь! – Мужчина ядовито выдохнул, презрительно махнув рукой в сторону холста, на котором уже угадывались черты Ёнджуна. – Ты когда-нибудь задумаешься о своём будущем?!              Его внимание переключилось на Ёнджуна. Тяжёлый, оценивающий взгляд скользнул с ног до головы, и на губах появилась кривая недобрая усмешка.              – И ты туда же, – каждый звук был словно плевок, – думал, хоть ты будешь влиять на него нормально, а не втягиваться в блажь. А вы, я смотрю, друг друга стоите. Отлично!              Бомгю замер, опустив глаза. Его пальцы, ещё секунду назад уверенно державшие кисть, бессильно повисли вдоль тела. Он съёжился, стараясь стать меньше, незаметнее, раствориться в этих стенах, которые всегда были его защитой. На фартуке алое пятно от краски теперь выглядело как свежая рана.              – Пап, мы просто… – он попытался что-то сказать, но голос сорвался на фальцет и затих под тяжестью отцовского взгляда.              – «Просто»? – Отец перебил его, саркастически изогнув бровь. – Нет ничего «просто» в том, чтобы тратить время впустую! Пока ты тут играешь в художника, другие занимаются делом! Строят карьеру! А ты? Ты покрываешься пылью в этой конуре!              Он резко повернулся к Ёнджуну, и его глаза сузились ещё больше.              – А тебе я советую найти себе компанию получше. И занятия серьёзнее. – Эти слова прозвучали как прямая угроза, завёрнутая в фальшивую заботу.                     Мужчина резким движением схватил ближайший холст, стоявший прислонённым к стене. На нем был изображён абстрактный пейзаж в сине-золотых тонах. Работа, на которую Бомгю потратил несколько недель.              – Вот это твоё будущее? – С презрением бросил он, швырнув холст на пол. Деревянная рама с треском разломилась.              – Пап, нет! – Вырвалось у Бомгю, и он сделал импульсивный шаг вперёд, но сразу же замер под ледяным взглядом отца.              – Молчи! Я не давал тебе слова говорить! – Отец ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть баночки с краской. – Ты позоришь нашу семью!              Ёнджун почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он видел каждую деталь, каждый напряжённый мускул на теле Бомгю. Его собственные пальцы непроизвольно сжались в кулаки, повторяя движение блондина.              Дрожь, пробежавшая по рукам Бомгю, отозвалась эхом в его собственном теле. Ёнджун видел, как слёзы выступили на чужих глазах, как Бомгю отчаянно сжимал веки, пытаясь удержать их внутри, как его горло сглатывало спазм, как нижняя губа чуть подрагивала, выдавая титанические усилия сохранить остатки достоинства.              В этот момент Ёнджун перестал дышать. Всё его существо кричало о несправедливости происходящего. Он чувствовал унижение Бомгю как своё собственное, его ярость становилась и его яростью. Каждая сдерживаемая слеза обжигала ему душу.              – Я… я не буду в будущем заниматься экономикой, – тихо, но чётко произнёс Бомгю, – я буду заниматься искусством. Получу дополнительное образование параллельно с основным.              Наступила мёртвая тишина. Лицо отца побледнело, затем налилось кровью. Он медленно приблизился к сыну, и каждый его шаг отдавался в тишине комнаты гулким эхом.              – Что? – Прозвучало сипло и страшно. – Повтори. Ты сейчас сказал, что будешь тратить время на эту мазню вместо серьёзной учебы?              – Я сказал, что буду заниматься искусством, – повторил Бомгю, поднимая голову. В его голосе впервые за весь разговор прозвучала уверенность. – Экономика – это твой выбор, а не мой. А это моё решение. Моя жизнь.              Отец замер, и в этой мгновенной тишине стало слышно, как за окном проехала машина, как где-то далеко кричали дети. Время словно растянулось, замедлилось. Ёнджун увидел, как мышцы на плече мужчины напряглись под дорогой тканью пиджака, как медленно, почти изящно, его рука описала в воздухе широкую дугу. Кисть с длинными, ухоженными пальцами, обычно подписывающая важные документы, сейчас была сжата в жёсткую безжалостную линию.              Свист рассекаемого воздуха слился с резким вдохом Бомгю. А затем… громкий, сочный шлепок, оглушительный в тиши комнаты.              Удар пришёлся по щеке Бомгю с такой силой, что его голова отдёрнулась назад, а волосы упали на лоб, прикрыв на мгновение глаза. На бледной коже мгновенно проступили алые отпечатки пальцев, яркие и ядовитые, как всплеск краски на чистом холсте.              – Твоя жизнь? – Прорычал он, склонившись к лицу сына. – Я плачу за твоё образование! Я кормлю тебя, одеваю, даю кров над головой! Пока ты живёшь под моей крышей, ты будешь придерживаться моих правил!              Бомгю медленно прижал ладонь к пылающей щеке. Кожа под пальцами горела огнём, пульсируя в такт бешеному стуку сердца. Слёзы, навернувшиеся на глаза от боли и унижения, не скатились вниз, а застыли, внезапно вспыхнув холодным блеском.              В его широко раскрытых глазах, обычно таких ясных и спокойных, расходилась настоящая буря. Слёзы обиды смешивались с огнём внезапно проснувшейся ярости. Взгляд, обычно тёплый и немного рассеянный, сейчас был острым, как лезвие, и направленным прямо на отца.              Уголки губ, всё ещё онемевшие от удара, дёргались в едва заметной, но невероятно выразительной гримасе гнева. Ноздри слегка раздувались от прерывистого дыхания, которое он пытался контролировать.              Бомгю не опускал глаз, не отворачивался, как делал это всегда раньше. Напротив, его подбородок чуть приподнялся в немом вызове, а во всей его сгорбленной позе читалась не покорность, а готовность к борьбе. Ладонь на щеке сжалась сильнее, белые костяшки пальцев контрастировали с алеющим следом от удара.              Казалось, в эту секунду в нём разбилось что-то старое и рабское, и родилось что-то новое, твёрдое и непоколебимое. Даже слёзы на его ресницах казались теперь не признаком слабости, а слезами ярости, готовыми испариться от жара, исходящего изнутри.              – Тогда я буду заниматься этим против твоей воли, – прошептал Бомгю. – Я найду способ. Я буду рисовать по ночам, буду брать заказы!       – С твоими-то «талантами»? – Отец фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх потери контроля. – Кто будет покупать твои каракули? Самому не смешно?              Ёнджун не выдержал. Казалось, каждая клетка его тела взбунтовалась против происходящего. Ноги сделали два резких шага вперёд, останавливаясь между мужчиной и Бомгю.              Его собственные руки дрожали то ли от адреналина, то ли от ярости, но когда он заговорил, голос прозвучал на удивление уверенно. В нём не было и тени прежней неуверенности, только полная убеждённость.              – Прошу вас, остановитесь. Вы не должны так с ним разговаривать.              Он сделал глубокий вдох, чувствуя, как грудная клетка расширяется, наполняясь решимостью. Взгляд, обычно ускользающий, открыто встречался с гневным взором отца Бомгю.              – Искусство – это не позор. Это призвание. Талант. То, что заставляет человека чувствовать себя живым. – Продолжил Ёнджун, и каждая фраза падало, словно камень с плеч. – И то, что вы называете «мазнёй», для кого-то является смыслом жизни.              Отец Бомгю медленно, почти театрально, повернулся к нему. Каждое движение было отмерено, пропитано холодным презрением. Взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по юноше. В нём читалось откровенное и неподдельное пренебрежение, что Ёнджун буквально почувствовал физический удар, заставляя сердце сжаться.              – А ты кто такой, – его голос прозвучал максимально угрожающе, – чтобы мне указывать?              Мужчина сделал крошечный шаг вперёд, сокращая и без того минимальное расстояние между ними.              – Тоже будешь мазать краской вместо учёбы? – Фраза вышла ядовитой и обжигающей. Каждое слово было подобрано с убийственной точностью, чтобы унизить, прижать к земле, указать на своё место. – Убирайся из моего дома, – он не кричал, его спокойствие было ледяным, – пока я тебя сам не вышвырнул отсюда.              Последние слова повисли в воздухе не угрозой, а констатацией неоспоримого факта. Они прозвучали с убеждённостью человека, привыкшего, что его воля закон, не подлежащий обсуждению. В них не было ни злости, ни эмоций, лишь отполированная до блеска уверенность в своей абсолютной власти.              Он даже не смотрел на Ёнджуна. Его взгляд уже скользнул мимо, к Бомгю, словно инцидент был исчерпан, а непрошеный гость уже перестал существовать. В самой его позе, в лёгком наклоне головы читалась непоколебимая уверенность: приказ будет исполнен. Немедленно. Без возражений.              Тишина, последовавшая за монологом, была особенно гнетущей. Она длилась всего мгновение, но этого хватило, чтобы Ёнджун ощутил, как надежда на исход этой встречи окончательно угасает. И в этот миг её разорвал Бомгю.              – Хватит!              Его крик не был громким. Он был сорванным, хриплым, вырванным из самой глубины души. В нём слышались годы подавленных слёз, унижений и вынужденного молчания.              – Хватит унижать его! – Голос Бомгю окреп, в нём зазвенела сталь, которую никто прежде не слышал. – Хватит унижать меня!              Отец физически отшатнулся. Его надменное лицо исказилось сначала от изумления, а затем от бешенства. Он привык видеть сына сгорбленным, с виновато опущенным взглядом, а не бунтарём с горящими глазами.              – Ты… как ты смеешь так со мной разговаривать? – Мужчина ахнул, но его голос на мгновение дрогнул. Было уже поздно. Плотину, сдерживающую годы отчаяния, прорвало.              – Я молчал годами! – Бомгю выпрямился во весь рост, его плечи расправились. – Я слушался! Я зубрил эту ненавистную экономику! Я пытался втиснуть себя в твои убогие рамки, стать твоим идеалом! Но тебе всё мало! Тебе мало послушного сына! Ты должен контролировать всё! Каждый мой вздох! Каждую мысль! Моих друзей! То, что я люблю!              Ёнджун стоял, заворожённый этим преображением. Он видел, как с Бомгю спадает старая, слишком тесная кожа, и рождается кто-то новый. Сильный и решительный.              – Ты смотришь на это… – Бомгю яростным, размашистым жестом указал вокруг – на забрызганный краской пол, на холсты, на палитру с яркими мазками, и видишь грязь? Беспорядок? Пустую трату времени?              Он сделал шаг вперёд, и отец, против воли, отступил.              – А я вижу здесь душу! – Бомгю звенел всё громче и громче. – Я вижу то, чего у тебя никогда не было и никогда не будет! Я вижу чувства! Боль! Радость! То, что нельзя измерить деньгами и вписать в твой дурацкий ежегодный отчёт!              Отец попытался перебить, но Бомгю был неумолим. Его слова лились сплошным, обжигающим потоком правды.              – И он… – голос внезапно дрогнул, когда глаза наткнулись на Ёнджуна, – он один видит меня. Настоящего. Сломанного, запутанного, но настоящего! А ты… ты видел только свою куклу. Удобную и послушную. Но знаешь что? – Бомгю сделал паузу, выдыхая из себя вместе с воздухом последние остатки страха. – Кукле больше не нужен её хозяин.              Он повернулся спиной к отцу, протягивая руку Ёнджуну.              – Пошли. Всё кончено.              Бомгю не стал дожидаться ответа, не оглянулся. Он просто пошёл к выходу, утягивая брюнета за собой.              Дверь закрылась, оставив за собой абсолютную тишину. Отец Бомгю остался стоять один посреди комнаты, среди красок и холстов, которые он так ненавидел. Его идеальный, выстроенный по линейке мир дал не просто трещину, он разлетелся вдребезги под напором правды, и в воздухе медленно оседали осколки его былой власти.              Они шли по улице, и мир вокруг будто потерял чёткость, расплывшись в потоке слёз. Шаги были неровными, сбивчивыми; то они почти бежали, подгоняемые адреналином и жгучим стыдом, то вдруг резко замедлялись, когда Бомгю спотыкался о собственные мысли, глубокие и острые, как осколки разбитого холста. Его пальцы судорожно впивались в руку Ёнджуна, цепляясь за неё с силой тонущего человека, впервые ухватившегося за спасительную верёвку.              Бомгю не видел дороги. Пёстрая вечерняя улица с её огнями, голосами и музыкой из кафе была для него лишь размытым фоном, лишённым смысла и цвета. Его взгляд был устремлён строго внутрь себя, в ту пустоту, что зияла в груди после роковой фразы. Он видел лишь искажённое яростью лицо отца, слышал хруст рамы и грохот двери. По его щекам, обжигающим от позора и унижения, ручьями текли беззвучные слёзы. Они были горячими и солёными, смывали последние остатки прежней жизни, того послушного сына, которым он притворялся все эти годы.              Ёнджун не мешал ему плакать. Он молча вёл за собой, почти до боли сжимая холодные пальцы в своей тёплой ладони, инстинктивно выбирая самые тёмные и безлюдные переулки, стараясь оградить Бомгю от любых лишних взглядов, от любого возможного вмешательства. Он был его якорем, единственной точкой опоры в этом внезапно перевернувшемся мире. Всё его существо было сосредоточено на этом простом действии: вести, держать, не отпускать. Он чувствовал каждую судорогу, пробегавшую по руке Бомгю, каждую прерывистую дрожь, и эта чужая боль отзывалась глухим эхом в его собственной груди.              Он видел, как люди оборачивались на них, но ему было всё равно. Пусть видят. Пусть думают что угодно. Сейчас его миром был только разбитый и плачущий человек рядом, его прерывистое дыхание и трясущиеся пальцы, нуждающиеся в руке спасения.              Бомгю почти не осознавал, куда они идут. Он полностью отдавался на милость твёрдой руке, что вела его прочь от крушения. Внутри бушевал ураган из обрывков криков, вспышек боли на щеке, ощущения падающего холста и собственного голоса, звучавшего чуждо и громко. Он чувствовал странную, пронзительную лёгкость, смешанную с всепоглощающим ужасом свободы. Словно с него сняли тяжеленные невидимые цепи, но кожа под ними оказалась содрана до мяса, и теперь ветер больно обжигал свежие раны.              Он украдкой взглянул на профиль Ёнджуна, напряжённый и сосредоточенный в свете фонарей. И впервые за этот бесконечный вечер в его душе что-то дрогнуло, кроме страха и боли. Появилось что-то тёплое и крошечное, как первый лучик солнца после урагана.              Это была благодарность.              Острая, до слёз. Благодарность за то, что он здесь. За то, что не отпустил руку. За то, что видел его в самом худшем моменте его жизни и не отвернулся.              Ёнджун же, чувствуя на себе этот взгляд, лишь сильнее сжал его пальцы. Он не знал, что сказать. Все слова казались пустыми и ненужными. Его собственная тревога, которую он носил в себе все эти дни, вдруг померкла перед лицом настоящей, живой трагедии. Его мучили абстрактные страхи, а Бомгю сражался с реальным монстром.              И он победил.              Ценой всего, но победил. Эта мысль наполняла Ёнджуна не только жалостью, но и странным восхищением.              Они вышли на знакомую улицу. Здесь, в безопасности привычного мира, Бомгю наконец по-настоящему осознал произошедшее. Его шаги замедлились, стали тяжёлыми, как будто ноги налились свинцом. Дрожь стала сильнее. Теперь это была не дрожь адреналина, а нервная, лихорадочная дрожь осознания всей глубины поступка. Обрушенные мосты догорали у него за спиной, и свет от этого пожара был ослепительным и до безумия пугающим.              Скрип ступеней под ногами казался невыносимо громким. Ёнджун выпустил чужую руку, чтобы достать ключи, и Бомгю непроизвольно вздрогнул, словно лишившись последней связи с реальностью.              И только когда дверь в знакомый, пахнущую чаем и домашним уютом дом закрылась, отсекая внешний мир, Бомгю выдохнул. Всё напряжение, вся собранность разом покинули его тело. Его плечи дёрнулись в немом, надрывном рыдании, и он, наконец, обернулся к Ёнджуну. Его лицо было мокрым от слёз, распухшим, абсолютно потерянным и беззащитным.              – Всё кончено, – прошептал он хрипло, и в этих двух словах был и горький привкус потери, и сладкое, пугающее ощущение свободы. – У меня больше нет дома.              В этот момент из кухни вышла мама Ёнджуна, вытирая руки о полотенце. Увидев их – бледного и заплаканного, безжизненно висящего на руке её сына Бомгю и Ёнджуна с серьёзным лицом, – она замерла на пороге. Полотенце бесшумно соскользнуло на пол. На её добром, обычно безмятежном лице мгновенно отразилась вся палитра материнской тревоги от лёгкого испуга до леденящего душу предчувствия беды.              – Ёнджун? Бомгю? – Голос прозвучал тише обычного, почти шёпотом. – Что случилось? Что-то случилось?              Бомгю поднял на неё стеклянный взгляд, полный бездонной боли, что у женщины непроизвольно сжалось сердце. Его губы, припухшие от слёз, задрожали. Он сделал неуверенный шаг вперёд, и обрывистые, горячие, обжигающие своей искренностью, полные стыда и отчаяния слова хлынули из глотки.              – Я… я… – он задыхался, пытаясь выдавить из себя хоть что-то связное. – Мы с отцом… это окончательно. Он… – Бомгю сглотнул ком, стоявший в горле, – он разбил мою картину. Ту, над которой я сидел неделями… просто взял и швырнул об пол. И… и выгнал Ёнджуна. Сказал… – голос его сорвался на надтреснутый шёпот, – что искусство для нищих… что я… что я позорю семью…              Он замолчал, переведя дух, и снова заговорил, уже глядя прямо на женщину.              – А я… я сказал ему, что ухожу. Что больше не могу. Не хочу быть тем, кем хочет он. Я… – его голос окончательно дрогнул, – мне некуда идти. Простите… простите, что вламываюсь к вам вот так… я просто… я не знал, куда ещё можно…              Он не договорил, сжавшись в комок, готовый к тому, что дверь перед ним захлопнется, но вместо этого ощутил тепло. Тёплые, мягкие, пахнущие тестом и домашним уютом руки бережно обняли его, притянули к себе. Ладонь легла на его затылок, нежно прижимая к плечу.              – Глупый, – тихо, с дрожью в голосе, прошептала женщина, качая его из стороны в сторону, как маленького. – Глупый, родной мой мальчик. Какой же ты смелый. Конечно, ты останешься здесь. Сколько захочешь.              Она осторожно отодвинулась, чтобы посмотреть ему в лицо, и большими пальцами, грубоватыми от работы, но невероятно нежными, вытерла его мокрые щёки.              – Ты поступил правильно. Очень храбро. – Она сказала это просто и ясно, глядя прямо в глаза, чтобы он не усомнился ни на секунду. – Я тобой горжусь. Понимаешь? Горжусь.              Эти простые, такие нужные слова стали той последней каплей, что переполнила чашу его сдерживаемых эмоций. Внутри Бомгю что-то оборвалось. Он не просто заплакал, он разрыдался, как ребёнок, глухо всхлипывая и трясясь в её объятиях, но теперь это были слёзы не боли, а облегчения. Бомгю уткнулся лицом в женское плечо, в этот безопасный островок, и позволил себе наконец распасться на части.              Ёнджун стоял рядом и смотрел на них, и та ледяная пустота, что сковала его грудь за последние недели, вдруг отступила. Её сменяло щемящее чувство, такая сильная благодарность к матери, что перехватывало дыхание. Он видел, как её ладонь успокаивающе гладит по спине Бомгю, и его собственные глаза невольно наполнились влагой.              Позже, за кружкой обжигающего чая на кухне, Бомгю, уже пришедший в себя, тихо и монотонно рассказал всё. Про своё решение, про ссору, про удар по лицу, от которого до сих пор горела щека, про свои собственные крики, которые до сих пор стояли в ушах. Мама слушала, не перебивая, и только крепче сжимала свою чашку, а по щекам медленно катились тихие слёзы – слёзы материнской ярости за несправедливость и слёзы бесконечной жалости к этому сломанному мальчику.       – Всё ясно, – сказала она твёрдо, в голосе не было места возражениям. – Остаёшься. Комната Ёнджуна большая, мы что-нибудь придумаем. Если хочешь, оповести свою маму, а дальше живи здесь. Ты слышишь меня? Ты никому не мешаешь, Бомгю.              Когда парни остались одни в комнате, повисла неловкая пауза. Бомгю сидел на краю кровати, сжимая в руках край одеяла, и смотрел в пол.              – Прости, – пробормотал он едва слышно, – что втянул тебя в этот ужас. У тебя и своих проблем достаточно… Кошмары снятся. А теперь ещё и я буду мешать своим присутствием.              – Да перестань уже, – Ёнджун плюхнулся рядом, их плечи соприкоснулись. – Я сам полез в это. И знаешь что? – Он сделал паузу. – Я ни капли не жалею.              Бомгю кивнул, не поднимая глаз. Он выглядел опустошённым.              – А вот мама… – Ёнджун с труда подбирал слова, – она права. Ты поступил… невероятно смело. И я… я тоже тобой горжусь.              Брюнет произнёс это смущённо, но искренне. Бомгю услышал. Медленно, будто скрипя от неожиданности, его губы тронула слабая, по-детски незащищённая улыбка. Первая за этот бесконечно долгий вечер.