Игра в одни ворота

Это случилось где-то пять месяцев назад. Не то, чтобы они это планировали или хотели как-то к этому прийти. Все как-то само закрутилось. После первого секса с ней, Рюджин ожидала услышать от нее слова о том, что это ошибка или попросит забыть об этом, но точно не предложение стать секс-партнерами.  И как бы странно это не звучало, Рюджин согласилась. Это хорошая идея, они обе свободные женщины, которым до сих пор не удалось найти свою любовь. Секс нужен всем, зачем это отрицать? А искать интрижки на одну ночь не особо хорошая идея, так как высока вероятность того, что кто-то из них прихватит совсем не милый букетик с кучей интересных заболеваний. Йеджи сразу перечертила границы и она не хочет переходить черту. Чётко, почти холодно. Без романтики, без надежд. Просто секс.  Тем более, они долгое время дружат и это делало всё намного проще. Рюджин знала её, знала, как она себя ведёт, что любит, чего избегает.  Секс с Йеджи сплошное удовольствие. И дело было даже не в её теле — хотя и в нём тоже, а  в том, как Йеджи отзывалась на прикосновения, в том, как напряжение в её плечах исчезало под руками Рюджин и как она тихо выдыхала, когда та скользила губами ниже, как будто отпускала с этим выдохом весь день, всю усталость, весь контроль. Рюджин начинала мягко — с поцелуев в ключицы, с пальцев, лениво рисующих круги на животе. Она любила разогревать Йеджи медленно, наблюдать, как та сначала не поддаётся, а потом всё равно начинает дышать чаще, выгибаться, замирать под каждым её движением. Это была своя форма власти — та, что не требовала слов. Они встречаются около четырех раз в неделю. Все зависит от Йеджи. Рюджин иногда чувствует себя игрушкой или той, кем можно воспользоваться, когда захочется неважно хочет ли она того или нет. Но, в принципе, не хотеть Йеджи невозможно, ведь так? Да, ведь невозможно не хотеть Йеджи, когда она приходит в середине недели — уставшая, сосредоточенная, будто только тело её здесь, а голова всё ещё в каком-то другом месте. Когда она без слов смотрит на Рюджин, будто между ними есть договор, который не требует проговаривания и Рюджин снова открывает ей дверь. Всегда. Сегодня всё началось, как всегда. Йеджи пришла поздно, не объясняясь. Бросила толстовку на спинку стула, кинула взгляд на Рюджин — и этого хватило. — Тяжёлый день? — спросила та, уже подходя ближе. — Не хочу говорить, — выдохнула Йеджи, проходя мимо, как всегда — будто всё остальное неважно. Она не тратит время на поцелуи, на ласку, на медленные касания, если не хочет, и сегодня — не исключение. Она устала, это видно. В её походке есть что-то резкое, целенаправленное. Она как будто входит в дом, который принадлежит ей. В комнату, где никто не смеет задавать лишних вопросов, как будто уже у себя дома. Рюджин иногда вспоминает дни, когда они вместе с подругами собирались там и до утра смотрели сериалы или смеялись до слез. Теперь тут совсем другая атмосфера и другая Рюджин тоже. Рюджин знает этот взгляд Йеджи. Знает эти ее жесты и как снять с неё напряжение. И всё же она тянет. Не спешит. Подходит ближе. Рядом — не вплотную, но близко, чтобы почувствовать тепло. Её руки касаются ткани футболки Йеджи, скользят вверх, под неё, ладонями по животу. Медленно. Йеджи не реагирует — сначала. Только дышит чуть тяжелее, губы становятся плотнее сжаты, спина будто выпрямляется сильнее, когда пальцы Рюджин достигают линии груди, замирают, не прикасаясь. Рюджин чуть отходит. Позволяет ей развернуться и Йеджи смотрит на неё с утомлённой пустотой в глазах. Там нет нежности, любви, а только усталость и желание отвлечься, переключиться, разрядиться. Как и всегда. — Садись, — тихо говорит Рюджин. Йеджи не спорит. Она садится на край кровати, разводя колени. Рюджин встаёт между ними, руки на её бёдрах, пальцы медленно скользят по коже под одеждой. Всё ещё не касаясь по-настоящему. Только обещая. Намёками. — Быстрее, — тихо, устало. Это не просьба. Это команда. Рюджин наклоняется вперёд, проводит носом по шее, вдыхая запах. Не духи — кожа, усталость, день, стресс. Она прикусывает мочку уха, медленно, цепляется пальцами в талию, натягивая штаны вниз. Йеджи помогает, молча, только вскидывает бёдра, позволяя снять. Рюджин наклоняется ниже. Ладони всё ещё на бёдрах Йеджи, крепко, как якорь. Медленно поднимает взгляд — встречается с глазами. Там всё то же: напряжение, усталость, немота. Всё, кроме просьбы: требование и пустота. На Йеджи сегодня черное белье. Без кружев и без украшений. Практичность, как и всегда. Оно немного натянуто, плотно облегает, и это даже возбуждает больше. Всё то, что позволено видеть только здесь, только сейчас и только ей. Рюджин проводит пальцами по краю ткани, скользит вдоль бёдер, медленно. Смотрит, как мышцы на животе подёргиваются от напряжения. Йеджи не двигается, но дыхание становится громче и чуть глубже. Линия её плеч снова напряжена, как перед падением. — Снимешь сама? — Рюджин тихо просит и знает: Йеджи это сделает. Йеджи не отвечает. Только отрывает пальцы от матраса и стягивает белье до колен, потом до щиколоток. И сбрасывает белье куда-то в сторону. И все это без эротики, без игры, она просто выполняет то, что она просила. И в этом что-то необратимо возбуждающее. Потому что это не про соблазнение. Это про голую потребность и то, как можно не прикасаться к сердцу, но дотрагиваться до самых уязвимых точек, но при этом не бояться быть использованной. Ведь она же с подругой, она не сделает ей больно. Рюджин становится на колени между её ног. Пальцы медленно разводят бёдра шире, осторожно, как будто спрашивают разрешения — но она знает, что оно уже получено. Йеджи чуть откидывается назад, опираясь на руки, и открывается полностью. Вот тут Рюджин уже не видит смысла сдерживать себя. Если к душе Йеджи ей нет доступа, значит, она возьмёт тело до последнего мускула, до дрожи, до потери дыхания.  Язык скользит к самому центру —уверенно, горячо, без лишней прелюдии. Йеджи вздрагивает не резко, но всё её тело натягивается, словно струна. Она вдыхает глубоко, губы остаются сжатыми. Ни стона, ни шепота — только дыхание, тяжёлое, срывающееся. Рюджин ненавидит это молчание и одновременно сгорает от желания сломать его. Пальцы вонзаются в бёдра крепко и властно. Она работает ритмично, целенаправленно, почти хищно. Язык движется с той самой злостью, которую она долго копила: на себя, на Йеджи, на это соглашение без чувств и смысла. Всё, что было в ней подавлено, теперь прорывается сквозь прикосновения — влажные, точные, требовательные. Йеджи дёргается. Под её кожей ходят волны, живот сотрясается, спина выгибается, а пальцы сминают простынь, и, несмотря на внешнее молчание, тело уже давно выдало её. Йеджи не говорит ни слова, даже когда Рюджин чувствует, как её бёдра начинают поддаваться, как будто напряжение внутри вот-вот взорвётся, как будто с каждой секундой становится всё сложнее держать себя в руках. Её пальцы крепко вцеплены в простынь — так, будто если отпустить, она сорвётся вниз. А может, просто хочет, чтобы хоть что-то оставалось под контролем, хоть что-то не принадлежало Рюджин. Но это тело уже не принадлежит ей. Оно подчинено — ритму, дыханию, пальцам, языку. Подчинено так глубоко, что уже невозможно делать вид, что всё ещё можно притворяться, будто это просто секс. Рюджин это чувствует. Чувствует в том, как дрожит внутренняя поверхность бёдер, в том, как Йеджи пытается дышать через нос, чтобы не застонать, в том, как всё её естество уже выворачивается наружу, даже если голос молчит. Рюджин не жалеет её. Не останавливается, не делает мягче. Она чувствует злость — острую, резкую, почти физическую. За то, что не может иметь её полностью. За то, что Йеджи использует её, и за то, что ей этого недостаточно. За то, что она сама это позволяет. Её язык движется быстрее, глубже, грубее. Она давит подбородком, вжимается всем лицом, пока не слышит сдавленный, почти хриплый всхлип — первый. Йеджи пытается проглотить его, как всегда, но уже не успевает. Пальцы Рюджин отпускают бёдра и скользят вверх, к животу, затем к груди — через футболку. Она сжимает грудь сильно, ощутимо, держа её в ладони, и это вызывает новую дрожь — ту, что проходит через всё тело. Йеджи выгибается навстречу, как будто в этот момент ей неважно, что происходит — лишь бы дошло до конца. — Ты же хотела быстрее, — выдыхает Рюджин, отрываясь от неё на секунду, влажными губами касаясь внутренней стороны бедра. Йеджи не отвечает, но взгляд, который она бросает сверху, тяжелее любого ответа. Он как удар. Грязный, откровенный, злой. Не про чувства — про голод, про зависимость, про то, как легко быть с ней, если отключить сердце. Рюджин вновь наклоняется, но теперь добавляет руку — два пальца. Осторожно, но не медленно. Они скользят внутрь, горячо, влажно, и Йеджи выдыхает через нос, так, будто сейчас сгорит изнутри. Рюджин чувствует, как она пульсирует — на пальцах, на языке. Чувствует, как тело выдало её давно, как внутри всё натянуто до предела, и это не просто возбуждение — это ярость, усталость, разрядка. — Вот так, — шепчет Рюджин, не думая. Это не слова соблазнения. Это — контроль. Она чувствует, как Йеджи сжимается вокруг её пальцев, как подаётся бёдрами вперёд, как будто требует большего, даже если голос всё ещё молчит. — Хочешь глубже? — ещё тише. Йеджи не отвечает, но Рюджин уже знает.  Пальцы заходят глубже, язык скользит выше, сосредотачиваясь на клиторе — ритмично, настойчиво, почти агрессивно. Она не даёт ей ни секунды на передышку. В этот момент она хочет, чтобы Йеджи сломалась. Чтобы наконец застонала, чтобы захныкала, чтобы проговорилась, чтобы хоть что-то сорвалось с её губ — неважно, что, мольба, просьба, имя или крик. Йеджи сжимает ноги, но Рюджин держит их разведёнными, как рамой. Она опирается плечами в бёдра, как будто вбивается в неё, не давая ни шанса на отступление. — Чувствуешь, как течёшь? — выдыхает она сквозь движения. — Вся подо мной и вся мокрая. Тут Йеджи дергается сильнее. Тело перестаёт подчиняться. Она откидывается назад полностью, опирается на локти, затем — вовсе падает на спину, и из её груди вырывается первый, глухой, сдавленный стон. Рюджин чувствует победу — мимолётную, грязную, но настоящую. Пальцы внутри двигаются быстрее, а язык доводит её до грани и ещё чуть дальше. Йеджи больше не молчит. Теперь она дышит так, как будто задыхается. Пытается сдерживаться, но звуки срываются сами — хриплые, неразборчивые, низкие. Пальцы Рюджин снова сжимаются на её груди, сдавливают через ткань, и в этот момент всё в Йеджи будто ломается. Она выгибается, резко и высоко, бедра вздрагивают, тело сводит судорогой, и она, наконец, кончает. Йеджи кончает так, будто это её рвёт изнутри. Судорога проходит по всему телу — от живота к ногам, потом вверх, в грудь и шею. Она выгибается, спина отрывается от кровати, будто у неё выдернули провода, и теперь электричество идёт напрямую, без защиты. Её бедра сжимаются вокруг головы Рюджин — судорожно, намертво, и Рюджин не сопротивляется, наоборот, вжимается сильнее, доводит до конца, вылизывает все соки до последней капли, до дрожащего дыхания и липкой кожи. Рюджин остаётся между её ног, прислушиваясь, как меняется дыхание, как оно срывается, уходит в короткие вдохи, затем чуть длиннее. Она медленно вытаскивает пальцы, облизав их, не отводя взгляда. Не потому что это нужно Йеджи, а потому что это нужно ей — доказательство, что она может доводить до предела даже ту, кто запретила чувствовать. Йеджи всё ещё лежит, запрокинув голову в сторону, рот приоткрыт, глаза закрыты. Её грудь всё ещё вздымается слишком быстро. Она ничего не говорит. Но Рюджин и не ждёт слов. В этом всём никогда не было слов после. Она встаёт, откидывает волосы со лба, потом наклоняется, берет плед с кресла, прикрывает Йеджи от бедер до груди, как будто заботливо — хотя на самом деле не знает, как ещё быть ближе. Йеджи не двигается. Не благодарит, не смотрит, не просит остаться. Только спустя минуту она медленно приподнимается, смахивает волосы с лица, отводит взгляд и почти устало говорит: — Ты слишком хорошо это делаешь. И Рюджин горько усмехается. Потому что это комплимент, который не радует. Это констатация факта. Как будто она — просто функция, хорошо выполняющая свою работу. — Продолжим дальше или ты уже все? — Рюджин выгибает бровь, смотря на нее словно знает ее ответ.  Но, черт возьми, здесь она ничего не знает. Ей тоже хочется получить разрядку, но она готова кончить от ее одного вида сейчас. Йеджи поднимает на неё взгляд — всё ещё затуманенный, тяжёлый, будто она плывёт где-то между оргазмом и реальностью. Она не улыбается. Она почти никогда не улыбается после. В её лице нет благодарности, нет тепла. Только усталость и ощущение, будто в ней что-то выжгли дотла, и теперь нужно собрать себя по кускам. — Я устала, — наконец говорит она.  Рюджин кивает — легко, без тени эмоции, как  будто её это не задело,  будто она не ждала, что Йеджи скажет что-то другое. Она отходит на пару шагов, забрасывает волосы назад, чуть трёт лицо ладонями. И неловко смеётся — коротко, глухо, почти беззвучно. — Конечно. Ты всегда устаёшь после того, как я заставляю тебя так ярко кончать, — улыбается и подмигивает. — Принимай душ первой, я после тебя. Останешься сегодня на ночь? — Нет, — наконец глухо говорит она. — Мне рано вставать. Йеджи встает. Движения замедленные, словно кожа ещё отзывается на её прикосновения. Она идёт в ванную и не закрывает дверь полностью. Это почти знак — крошечный, хрупкий, как будто в ней всё ещё осталось что-то человеческое. Или просто слишком устала, чтобы о чём-то думать. Рюджин остаётся одна. Она садится на край кровати, опирается локтями на колени, сжимает ладони в замок. Сердце бьётся быстро, как будто она пробежала марафон, но не от удовольствия, а от пустоты. От того, что ей дали почувствовать власть, дали возможность управлять телом — и тут же отобрали всё остальное. Из ванной слышен звук воды. Йеджи не поёт, не напевает. Просто тишина, разбавленная струями. Рюджин встает, достаёт из шкафа чистое полотенце, кладёт на край раковины. Остановившись на секунду у двери, Рюджин смотрит на силуэт Йеджи через матовое стекло — размытый, почти нереальный. Вода струится по её телу, и всё в этом — больно. Почти невыносимо. Она не может объяснить себе, почему остаётся. Почему после каждого подобного вечера не ставит точку. Каждый раз начиная с прошлого месяца, она пытается, но никак не может. Может, потому что это всё, что у неё есть. Или потому что каждый раз, когда её язык касается Йеджи, она убеждает себя, что это тоже форма любви. Искалеченная, без слов, без взаимности — но любовь. Или её жалкая тень. Она выходит из ванной и долго смотрит в одну точку, раздумывая обо всем этом. Судьба сама все разрешит и возможно ей просто стоит плыть по течению, даже если ей потом станет невыносимо больно, она стерпит, ведь на боли учатся. Иногда она думает: может, так и должно быть. Может, это и есть любовь — такая, что не требует взаимности. Такая, где ты сама себе причиняешь боль, но всё равно возвращаешься: не за лаской, а за тем, как она молчит под ней. За тем, как её тело дрожит, за моментами, когда она открывается хотя бы так.  Йеджи выходит из ванной. С полотенцем на плечах, волосы мокрые, капли скатываются по ключицам. Она выглядит чуть легче, чем раньше. Но всё равно — закрытая. Даже нагота не делает её уязвимой. Наоборот — будто ещё больше подчёркивает отстранённость. Она будто оставила себя где-то в другом месте. Они больше не смотрят друг на друга. Йеджи собирает вещи в молчании, медленно, как будто затягивает момент ухода или просто слишком устала, чтобы спешить. Несколько минут спустя она уходит, закрывая за собой аккуратно дверь, будто боится, что сломает, хотя сломала уже кое-что другое. Даже не попрощалась, хотя в этом и не было необходимости. Когда дверь захлопывается, Рюджин долго сидит в тишине. Потом медленно встает, идёт в душ и включает воду — настолько горячую, насколько может вынести. Становится под поток и позволяет себе чувствовать только это: жар на коже, пульсацию в пальцах, слабость в коленях. Она не мастурбирует. Хотя могла бы. Хотя обычно делает это, если Йеджи не остаётся. Сегодня — нет. Сегодня внутри только пустота. Странное ощущение — будто тебе дали дотронуться до самого сердца, но ты знала, что это только иллюзия. Любви не бывает и вовсе. Любовь — это иллюзия. Существует только привязанность, зависимость, привычка. Желание быть нужным. Страх остаться одному. Биохимия, гормоны, сценарии из детства, ожидания, проекции. Всё, что мы называем «любовью», на деле — бесконечная череда бессознательных выборов.  Любви не бывает. Бывает тяга. Бывает контроль. Бывает секс, от которого мир рушится, и ты готов назвать это судьбой. Бывает боль, которую мы романтизируем. Бывает самообман, в котором уютно. И Рюджин во всём этом. Во всей этой иллюзии, в этом наваждении, которое мы зовём любовью. Она знает: за нежностью прячется страх, за тягой — зависимость, за словами — пустота. Она понимает, что всё это зыбко, ненадёжно, что чувства — это лишь химия и боль, красиво переодетая в ожидания.  Но ей всё равно не хочется это терять. Потому что именно в этом — в несовершенном, в зыбком, в обманчивом — она чувствует себя живой. Потому что в этом хаосе, в этих взглядах, в прикосновениях, от которых щемит, — есть то, что держит её на плаву. Потому что, быть может, иллюзия — это всё, что у нас есть и терять её страшнее, чем верить в ложь. Рюджин знает, что это может быть не тем, чем кажется. Но для неё — это всё.