Поверженный

Гитлер остановился и посмотрел на Иосифа. В его взгляде что-то изменилось. - А ведь я любил тебя — тихо сказал он, будто признаваясь в чем-то постыдном. В голосе звучала не тоска и не презрение, а странное смешение этих эмоций. Сталин замер. Это признание, вырвавшееся из уст поверженного врага, застало его врасплох. Он привык к ненависти, к страху, к лести, но не к этому… к чему-то, что напоминало о давно забытых чувствах, о юности, о временах, когда он еще не был всемогущим тираном. Он попытался отмахнуться от этой мысли, как от назойливой мухи. - Ты бредишь – холодно отрезал Сталин, стараясь сохранить невозмутимость. - Твои слова – лишь жалкая попытка манипуляции. Неужели ты думаешь, что я поверю в эту чушь? - Люблю… – прошептал снова фюрер , словно это слово жгло его язык. В его глазах отражалась бездна отчаяния и какой-то болезненной, извращенной привязанности. Коба подошел к Гитлеру вплотную, его взгляд прожигал насквозь. - Ты думаешь, что любовь – это оправдание? Что она может смыть кровь с твоих рук? Ты ошибаешься. Ты любишь меня так же, как любил свою власть – слепо и безумно. Сталин отступил на шаг, словно опасаясь запятнать себя прикосновением к этому сломленному человеку. - Теперь ты знаешь, что значит быть отвергнутым. Что значит потерять все. Это и есть твое наказание. Не смерть, а осознание того, что ты ничего не значишь. Твоя любовь – это яд, и я не собираюсь им травиться. Гитлер поднял на него взгляд, в котором плескалась безумная смесь боли и надежды. - А ты уверен, Иосиф? Уверен, что во мне не осталось ничего, что могло бы тебя тронуть? Может быть, где-то глубоко внутри ты все еще помнишь того юношу, с которым мы мечтали о лучшем мире? Мире, где нет места ненависти и войне… Он замолчал, тяжело дыша, словно каждое слово давалось ему с огромным трудом. - Наверное, это действительно глупо. Но я должен был это сказать. Должен был признаться… Сталин нахмурился. Слова Гитлера, словно осколки стекла, царапали его израненную душу. Он не хотел вспоминать. Не хотел признавать, что когда-то, давным-давно, в нем еще теплилась искра надежды, вера в светлое будущее. Но взгляд Гитлера, полный муки и какой-то нездоровой одержимости, заставлял его сомневаться. Может быть, он действительно не до конца убил в себе человеческое? - Замолчи, – прорычал Сталин, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. - ты пытаешься играть на моих чувствах, но у тебя ничего не выйдет. Я знаю тебя, как облупленного. Ты лжец и манипулятор. Твоя любовь – это инструмент, чтобы добиться своей цели. Но со мной это не сработает. Гитлер слабо улыбнулся. - Разве любовь всегда должна быть чистой и бескорыстной? Разве не может она быть извращенной, болезненной, но все же… настоящей? Я знаю, что ты ненавидишь меня, Иосиф. Но разве ненависть – это не обратная сторона любви? Разве не может она быть такой же сильной, такой же всепоглощающей? Сталин отвернулся, не в силах больше выносить этот взгляд. Он чувствовал, как в его груди поднимается волна ярости и смятения. Ему хотелось уничтожить Гитлера, стереть его с лица земли, чтобы навсегда избавиться от этого болезненного наваждения. Но что-то внутри него удерживало. Что-то, что он не мог объяснить, не мог понять. Что-то, что связывало их, несмотря на все зло, ненависть и войну. - Любовь? Ты смеешь говорить о любви? Ты, чье сердце было отравлено ненавистью? Ты, кто сеял смерть и разрушение? Нет, Гитлер, я не люблю тебя. Я презираю тебя. Я ненавижу тебя. Тишина снова наполнила комнату, но теперь она была мертвой, безнадежной. - Но… Но как же?" – из глаз Гитлера потекли слезы, размывая и без того искаженную картину мира. Он больше не был фюрером, повелителем наций. Он был лишь сломленным человеком, молящим о хоть каком-то милосердии. Сталин отвернулся, его взгляд скользнул по портрету Маркса, висевшему на стене. "Как же… – пробормотал он, словно отвечая самому себе. – Ты спрашиваешь, как же? А как же те, кто погиб по твоей вине? Как же разрушенные города и сожженные деревни? Как же дети, оставшиеся сиротами? Ты думал об этом, когда планировал свои завоевания?! Он снова повернулся к Гитлеру, его лицо было непроницаемым. - Твой мир был основан на ненависти и лжи. Он не мог существовать долго. И теперь ты пожинаешь плоды своих деяний. - Что ты намерен сделать со мной?" – прошептал Адольф, едва слышно. Сталин отвернулся, подошел к окну и уставился на ночную Москву. Огни города мерцали внизу, словно звезды, упавшие на землю. - Я мог бы приказать расстрелять тебя прямо сейчас, – сказал он, не оборачиваясь. – И никто бы не посмел меня осудить. Мир бы вздохнул с облегчением, избавившись от чудовища. Он помолчал, а затем продолжил. - Но это было бы слишком просто. Слишком легко для тебя. Ты заслуживаешь большего. Он резко обернулся, и в его руке блеснул стальной холод револьвера. Гитлер вздрогнул, но не отшатнулся. Он принял свою судьбу. Сталин медленно подошел к нему, держа револьвер на уровне его лица. - Ты будешь жить, Адольф. Но твоя жизнь будет хуже смерти. Ты будешь забыт. Вычеркнут из истории. Ты станешь тенью самого себя. И каждый день будешь вспоминать о том, что ты натворил. Сталин опустил револьвер. - Твоим наказанием будет – забвение. Ты станешь ничем. Все кончено, - тихо произнес Сталин, не отрывая взгляда от ночного города. - Твое время прошло. И никто, слышишь, никто не вспомнит о тебе с добром. Ты войдешь в историю как символ зла и разрушения. И это будет твоим вечным проклятием. Он замолчал, давая этим словам осесть в спертом воздухе комнаты. Казнить? Помиловать? Сталин пока не знал, но одно было ясно - прежнего мира уже не существовало. Гитлер зарыдал, его тело била дрожь. Он попытался встать на колени, но Сталин жестом остановил его. - Не унижай себя еще больше, – произнес он холодно. – Это не вызовет во мне ни сострадания, ни жалости. Гитлер захлебывался словами, тщетно пытаясь достучаться до человека, чье имя еще недавно внушало ему лишь презрение и страх. - Любовь… ты не понимаешь… это была не любовь… это было безумие… одержимость… власть… я… я не хотел… так получилось… Его голос сорвался, превратившись в жалкий хрип. Фюрер вцепился в полу шинели Сталина, его пальцы судорожно сжимали грубую ткань. - Я… я изменился… теперь я понимаю… я вижу… позволь мне доказать… Слёзы текли по его щекам, смешиваясь с грязью и кровью. Он был жалок, ничтожен, далёк от того образа, который сам себе создал. Сталин медленно высвободил полу шинели из его хватки. - Доказать? Что ты можешь доказать? Что ты умеешь разрушать и убивать? Он отвернулся, его взгляд был устремлен в бескрайние просторы за окном. Там, за стенами этой комнаты, лежала истерзанная войной земля, политая кровью миллионов. - Я… я могу помочь… я знаю… я могу восстановить…- Гитлер продолжал лепетать, цепляясь за последнюю надежду. Но Сталин уже не слушал. Он видел лишь разрушенные города, осиротевших детей, горе матерей. Он видел цену, которую заплатила страна за безумные амбиции этого человека. Сталин равнодушно смотрел на жалкое зрелище поверженного врага. В его глазах не было ни жалости, ни сострадания. Только холодный, расчетливый взгляд победителя. - Что ты можешь исправить? Вернуть миллионы жизней? Воскресить сожженные города? Нет, Гитлер. Твои руки по локоть в крови, и ничто не смоет эту кровь. - Уведите его . Гитлер забился в истерике, его тело содрогалось от рыданий. - Пожалуйста… пощади… дай мне шанс… я все исправлю…- Его слова были бессвязны, полны отчаяния и страха. В комнату вошли двое солдат. Их лица были непроницаемы, движения – отточены. Они схватили Гитлера под руки и вывели из кабинета. Он не сопротивлялся, лишь продолжал шептать: "Я люблю тебя, Иосиф…" Сталин остался один. Он смотрел на портрет Маркса, на ночную Москву, и чувствовал, как внутри него бушует буря противоречивых чувств. Победа, триумф, но и горечь утрат, боль за миллионы погибших. Он понимал, что на его плечи ложится огромная ответственность – построить новый мир, мир, где не будет места ненависти и войне. Но сможет ли он справиться с этим бременем? Время покажет. Решение, которое навсегда определит его место в истории. Но в глубине души, сквозь пелену усталости и ненависти, он чувствовал… что-то похожее на жалость. Жалость к сломленному человеку, погубившему миллионы жизней и собственную душу. Но эта жалость была мимолетной, как искра, гаснущая в ночи.