Non

Хёныбольшенет. Это первая мысль, которая посещает его затёртое и потрёпанное сознание, когда он просыпается или приходит в себя после комы. Его, выходит, всё-таки спасли: отец не поскупился на врачей: понимает, что заменить Луку трудно. Когда он придёт, он будет стараться всячески выкурить из него всю память — выкурить, выкурить, как же сильно от Хёны несло сигаретами. Нуна была такая красивая, такая сильная, такая человечная, такая живая, когда была живой. Нуна тогда могла прийти, и поэтому он терпеливо ждал, и поэтому он всё это делал, поэтому слушался отца: ему же нужно было дождаться встречи с ней. Он готовился к ней каждый день перед сном, чистил зубы и мыл руки. Это всё не было бесполезным, ведь она же в конце концов пришла: такая тёплая, горячая. Он держал её в руках, он помнит, он держал её в руках, когда мир вокруг сгорел дотла — ему невыносимо больно. Вся поверхность его тела покрыта бинтами, но это всё неважно — важно то, что Хёны больше нет, и это нельзя изменить, потому что Лука умеет только разгадывать головоломки — машины времени ему не под силу, и никого из близнецов уже нельзя вернуть. Призрак Хёнву махал ему ручкой то из-за зеркала, то из-за кровати, а теперь к нему добавится ещё и взрослая Хёна. Там, на небесах, она, наверное, будет ребёнком, чтобы им с братиком было веселее. Все такие смешные: все позаботились о том, каково будет Хёнву и Хёне, но кто позаботится о том, каково здесь будет Луке? /Живи с любовью, Лука/. Кого же ему любить, если Хёны больше нет? В его блестящем от славы и почестей стеклянном мирке есть три оплота любви: любовь к отцу — трепещущая, порой жуткая, сжимающая все внутренности и сжирающая (корень "жир" в этом слове страшный — если отец узнает о нём, промоет ему тонкостенный желудок); любовь к Хёне — самая большая на свете, искрящаяся, цветная, горящая, живущая ею и только ею; и нелюбовь — ненависть к тому, что он сделал с Хёнву. Любовь к отцу с ним с появления на свет — трудно назвать это рождением, потому что Лука вылупился из пробирки прямо в толстые пальцы Хеперу и тут же был им убаюкан. Он знает, что он никогда не был капризным ребёнком, но в детстве боялся темноты, и папа — папа, пожалуйста, не уходи! — оставался с ним на лишние несколько минут, несмотря на то, что ему нужно было делать свои дела. Отец приводил его в порядок до и после выхода на сцену, отец рассказал ему, что у него под одеждой, отец подарил ему стеклянную клетку и научил, что вата — это очень вкусно. Лука не против, потому что всё остальное в его рационе — слишком большая редкость. Нелюбовь произошла с ним случайно: он даже не знал, что он умеет делать так своими маленькими и слабыми ручками, он совсем не понял, что он сделал, и он до сих пор не совсем понимает, за что Хёна на него так обиделась. Он ненавидит тот факт, что Хёна плакала, он ненавидит то, что Хёнву больше не было, он ненавидит, что они больше никогда не играли в прятки. А любовь к Хёне, любовь к Хёне, она такая — по его лицу катятся слёзы. Это самое тёплое, на что способно его тело с постоянной температурой ниже тридцати шести и шести. Это же сумасшествие: он хотел её всю целиком себе, потому что она по праву принадлежит ему. Это его Хёна, и он думал, что сможет гарантировать ей безопасность в своих объятиях, но именно там она и умерла. Когда она вошла на сцену, его мир снова озарился светом. В смысле, Лука только и делал, что выступал, побеждал людей куда младше себя, развлекал себя дешёвыми и дорогими манипуляциями, улыбался отцу, спал с богатыми сэгейнами и тупо всхлипывал после этого, потому что хотел, чтобы однажды вместо них ему вставила Хёна. А тут она появилась прямо перед ним, увидев его не в самом лучшем свете, но тогда это показалось неважным — она же была на расстоянии практически вытянутой руки, и он к ней, дурак, побежал, чтобы — чтобы что? Чтобы обнять? Чтобы сказать, что он здесь без неё чуть не сошёл с ума? Чтобы сказать, какая она бесконечно дорогая? Чтобы извиниться? Чтобы схватить и больше никогда не отпускать? Он не успел добежать до неё вовремя, и в него выстрелили. Это была его пуля, и он бы с радостью её принял. Он бы её проглотил, он бы принял тысячу пуль. Нуна — его дорогая, его самая любимая нуна, нуночка — подставила свою спину под пулю, дурочка, непередаваемая дурочка, глупышка. Она никогда не умела принимать верные решения, она всегда ошибалась. Вечно дурит, какая же она смешная. Луке сейчас станет очень плохо: нуна такая глупая. Она умирала у него на руках, шепча ему, что он её единственная слабость — будто бы он не знал. Она велела ему жить с любовью, и поэтому он не может прямо сейчас вскрыться о первый же инструмент в этой палате. Впрочем, отец об этом тоже позаботился: он плотно привязан к постели. Краем уха Лука слышит, как дверь в палату открывается — с этого расстояния он не может увидеть, кто это, но он привык отличать отца от врачей по шагам. Отец торопится, идёт быстрее обычного — действительно волнуется. Лука чувствует, что у него самого даже нет волос. — Лука, — начинает он, — ты ужасно меня... Что ж, Лука, я даже не знаю, какое подобрать слово. Лука, ты очень меня огорчил, напугал, расстроил. Как бы он ни любил отца, это последнее, о чём он сейчас может переживать. Он понимает все его чувства: отец много в него вложил, и вот чем Лука ему платит, бессовестный. Конечно, это совершенно неподобающее поведение, и он никогда себе такого не позволял. Это опозорило отца в глазах всего интернета, потому что он побежал навстречу Хёне, потому что он в прямом эфире обнял её, потому что он стал показывать эмоции и перестал притворяться живой куклой, потому что он сгорел и не стал предпринимать ничего ради собственной безопасности — он даже руками не закрылся, когда на него пошла волна огня. Как будто это помогло бы. Все эти огорчил-расстроил-напугал с ним с тех пор, как он научился различать отцовскую речь (он говорит медленно и немного кряхтит): огорчить отца очень легко — достаточно взять не ту ноту или показать не те результаты на взвешивании. Пугают отца не те результаты, к примеру, или проблемы со здоровьем, которые могут навредить выступлениям, но в этот раз всё куда серьёзнее. С четырёх лет Лука был мальчиком-паинькой, и все его провинности по сути были ерундовыми, но даже за них его наказывали так сильно, что его детский мозг искал спасение в нуне. Что-то в нём шаркает ножкой, плачет и бьёт кулачками о дверь запертой комнаты, где он должен думать над своим отвратительным поведением, но что-то намного сильнее рыдает и хватается за полы робы хёны, маленькой, истекающей кровью, лежащей на той траве рядом со своим мёртвым братиком. У отца слабое девятикамерное сердце. Лука с огромным трудом чуть поворачивает голову и виновато глядит на него, а потом опускает глаза. — Я надеялся, что со всеми твоими... глупыми увлечениями девочками мы покончили ещё в детстве, но это... — отец шумно выдыхает и садится на край его постели. — Ты хоть понимаешь, что тот... омерзительный повстанец стрелял в тебя? О, он очень хорошо это понимает — лучше, чем азбуку подсчёта калорий. Его увлечения девочками, увы и ах, не были детскими — подумать только, он же сейчас в мыслях дерзит отцу, какой адреналин, он как будто ездит на той страшной штуке, на которой гоняла хёна. Они действительно пытались покончить с ними в детстве всеми способами: отец на время забирал его из анакта, сажал в стеклянную клетку и вёл с ним долгие беседы на тему того, какие девочки плохие и гадкие: он показывал ему вырезки из газет, в которых писали про то, как питомцы женского пола нападали на своих хозяев и других питомцев, он рассказывал ему про месячные и про то, какие женщины истерички, а после тяжело вздыхал, напоминал о том, кого на самом деле должен любить Лука, и пускал в свою большую и мягкую кровать с сиреневым балдахином. У отца ничего не вышло, и он целовал постер Хёны в двадцать лет так рьяно, будто это была она сама. — Ты пошёл навстречу девчонке в форме повстанца, Лука. Что это, по-твоему, значит? Ты против системы? Ты за них? Все эти годы ты притворялся хорошеньким? Ты хочешь довести отца? Ах, быть против системы глупо. Лука не дурак — в смысле, он идиот, потому что в его руках умерла Хёна, но он родился с головным мозгом, поэтому никогда не думал о том, чтобы быть за них. Он не за них, а за Хёну. Безусловно, они кретины, потому что переть против чётко выверенного годами устройства — дурость. Сегейны правят миром, и нужно их слушаться. Всё это сопротивление бесполезно и приводит только к плохим концовкам, как они, наверное, уже сами поняли, если кто-то из них остался жив. Лука надеется, что нет, потому что так будет нечестно: Хёна-то погибла; всё напрасно. Нужно смириться и выполнять приказы. Жить так, как говорят, а не заниматься этой ерундой. Но Хëна делала это, чтобы спасти кого-то. Хëна верила в людей, глупышка, а в них совсем не нужно верить — их надо водить за нос и оставлять лежащими в луже крови, если они недостойны победы. Он так и поступал, и всё делал правильно, а потом появилась Хëна, которая разрушила всю его империю до основания — разрушила и её, и себя. — Чтож, похоже, ты ещё не можешь говорить, — наконец понимает отец. — Люди всë же очень слабые создания. я рад, что ты остался жив, Лука. Мы с тобой обязательно продолжим этот разговор и проведём работу над ошибками. Поправляйся. Спокойной ночи. Его оставляют наедине с капельницами и аппаратами жизнеобеспечения, и он вздыхает, пытаясь сжать простыни обгоревшими пальцами — у него не выходит. Его тело снова стало бесполезным и беспомощным. Ему безразличны наказания и работы над ошибками: всё это вдруг теряет свою серьёзность, потому что ничего не может сделать ему больнее, чем смерть нуны. Его разум медленно гаснет от усталости, и в нём блекнет последняя мысль, слабо искрящая больными кровавыми пятнами. Хëныбольшенет.