Дом странных мужчин мисс Уитакер

Стук в дверь. Сначала мне показалось, что это сон. Я даже не открыла глаза — пусть стучит, мало ли, может, кто-то просто ошибся. Но стук повторился, и уже настойчивее. Такой долбёжкой обычно будят мёртвых. Или меня. Пришлось проснуться. Комната тонула в полумраке: плотные шторы были задёрнуты, потому что я ненавидела дневной свет. Чуть погодя, подняв своё тело в вертикальное положение, голова отозвалась глухим гулом. Подо мной — диван, на котором я вырубилась, не дождавшись «ещё одного глотка». Вокруг — атмосфера после вечеринки на одного: окурки, пепельница, чьи края были перемазаны пеплом, пустая бутылка под ногой, вторая — у изголовья. И ощущение во рту, словно там ночевали бездомные кошки. Похмелье. Или просто обычное утро Джой Уитакер. Стук не унимался. — Джой, твою мать! — голос — женский, резкий, с той особой интонацией, в которой раздражение давно уже трансформировалось в стойкую привычку спасать. — Ты там сдохла, что ли? Опять бухала всю ночь?! Я встала. Ноги были ватные. Пошатываясь, я побрела к двери. — Моди, какого хера ты припёрлась? — голос у меня был хриплый, прокуренный, тембр выдавал всю нетерпимость к происходящему. — Ты опаздываешь на службу. А я — вместе с тобой, — она оттолкнула меня плечом и вошла в квартиру, как к себе домой. — Господи, как же тут воняет. Ты когда в последний раз окна открывала? Она метнулась вглубь квартиры с той самой точностью, какой обладают только люди с обсессивно-компульсивным расстройством. Пнула бутылку, распахнула занавески с таким остервенением, будто от этого зависела национальная безопасность Марлии. — Ты с ума сошла, Дитрих?! Я же свет ненавижу! — зажмурившись, я отдернула шторы обратно. Она — распахнула снова. Я — задернула. Она — снова. — Всё! Мать твою, прекрати! Собираюсь я! Иду на эту грёбаную службу, от которой меня уже тошнит с тринадцати лет! — взвыла я, как зверь, насильно загнанный в капкан. — Джой, ты стала лучшим пилотом... в шестнадцать, что ли? — Моди не сдавалась. Даже когда стояла по щиколотку в моих окурках. — В шестнадцать, — буркнула я, засовывая зубную щётку в рот. Пена во рту была омерзительной. Впрочем, как и я сама. — Вот. Это не даёт тебе право на самоубийство под вино и сигареты. — А мне и не надо другого, — я выплюнула пасту, вытерла рот, вышла обратно в комнату. — Конечно. Особенно когда у тебя под боком такой красавчик, как Зик Йегер. Чего ещё можно хотеть? Я медленно выдохнула. Захотелось треснуть Моди по голове. Но я решила сдержаться. — Мод, у меня болит голова. От тебя. От вина. От мира. Заткнись — и я быстрее соберусь. Она скрестила руки на груди, всем своим видом демонстрируя: вот она, твоя совесть, живёт через два дома и уже устала тебя спасать. Зик. Я натягивала джинсы — те самые, в которых пояс всегда впивается в живот. Терпеть их не могла, но на другие пока тратить деньги не хотелось. И в этом каждодневном ритуале в голову закрались воспоминания. Вчера он пришёл, принёс еду, сигареты, папку с пометками — будни по-йегеровски. Я сказала: «Уходи». Мне было всё равно, куда он пойдёт. Потому что меня тошнило. И физически, и метафорически. Но перед тем, как за ним захлопнулась входная дверь, были его руки. Шершавые, пахнущие табаком и бумагой. Пальцы скользнули под майку, но скорее рефлекторно, чем в попытке возбудиться самому или возбудить меня. Это больше напоминало проверку: дышу ли я ещё? Тёплая ли? Его ли? Зик целовал меня с какой-то своей математической точностью. Такая вырабатывается как рефлекс или привычка за восемь то лет отношений. Я отвечала ему тоже скорее на автомате, чем если бы действительно хотела секса. В общем, это был не трах, а скорее просто механические действия по заученной наизусть инструкции по эксплуатации друг друга. Мы не дошли до конца: я оттолкнула его, сказала, что голова болит. Он усмехнулся, а меня правда едва не стошнило. Все женщины от него тащатся. Он умеет смотреть и говорить так, будто вся Вселенная вертится вокруг него, как будто он цитирует сам себя. Но я не теряла голову. Ни вчера, ни сейчас, ни восемь лет назад, когда мы впервые встретились в военном училище. Нам было по двенадцать, и отец только что привёз меня в Либерио из британской дыры, где триста шестьдесят дней в году льёт дождь. Зик подошёл после строевой: — У тебя сигарета с фильтром. Не местная? Я молча протянула ему сигарету. Не спрашивайте, с какого возраста я курю. Если отвечу — вы охереете. Зик улыбнулся, но как-то сухо. Мне на мгновение стало жутко, потому что в его глазах не было ни капли тепла. Там застыл холод, который бывает только у тех, кто видел смерть. Я застегнула ремень и вышла из ванной. Моди молчала, только смотрела на меня с выражением, которое сложно было расшифровать: жалость? Зависть? Или оба чувства сразу. — У тебя был выбор, Джой, — тихо, почти нежно сказала она. Я пожала плечами. Сунула в сумку сигареты, удостоверение, мятные конфеты. Больше ничего не требовалось. — Знаешь, что хуже выбора? — ответила ей я. — Что? — Когда его делают за тебя. А ты потом всю жизнь изображаешь, будто сама так и хотела.

***

Утро в Либерио давило серым небом. Воздух был тяжёлый, беззвучный, как в день похорон близкого родственника. Солнце скрывалось за облаками — виднелось только тусклое пятно где-то там, за грязными крышами, будто и ему было на нас насрать. Мы с Моди шли по переулку, мимо детей и стариков, что уже шатались по улицам — первые ещё не доросли до пушечного мяса, вторые уже перестали кого-либо волновать. Я натянула кепку пониже, скрывая воспалённые глаза, руки спрятала в карманы куртки. Шаг был неуверенный, с похмельным покачиванием. Моди, которая бесила меня своей утренней свежестью и бодростью, купила на углу кипяток с запахом кофе в металлической кружке и теперь шла рядом, демонстративно и громко отхлёбывая. Её нарочно-показной энтузиазм бил по вискам хуже, чем моё похмелье. Военная база Либерио была похожа на мавзолей. Только пахло там не формалином, а машинным маслом, керосином и дешёвым табаком. Железные ворота, потёртые стены — всё это собиралось в единую картину того самого места, где мы несли службу без особых желания и чести. Часовой кивнул нам — привычная привилегия тех, кого запомнили за прошлые подвиги на фронте. Только я это вовсе подвигами не считала. — Ты воняешь, — сказала Моди между глотками. Тон был сухим, как на приёме у врача. — А ты пахнешь хлоркой, как всегда, — бросила я, не оборачиваясь. — Впрочем, тебе идёт. Запах смерти — твой феромон. Она фыркнула и поднесла кружку к губам с таким видом, что я почувствовала, как ей хотелось мне врезать. Вот такая у нас сильная дружеская любовь. На Мод не было формы — просто поверх одежды — старый лабораторный халат, уцелевший, кажется, после экспериментов в лаборатории ебанутых. Именно так я называла её исследовательский блок на базе. На ткани её лабораторного халата — пятна: синие, бурые, непонятные. Химикаты? Кровь? Или что-то третье, о чём лучше не думать. Моди была дочерью историков, но её влекло совсем другое: бактерии, токсины, острые скальпели. У неё был пронзительный, почти стеклянный взгляд и тонкие, нервные пальцы. Всё это выдавало в ней человека, безнадёжно влюблённого в свою работу. — Я вообще-то хотела стать врачом, — сказала она вдруг, смотря куда-то в стену главного корпуса. — До того, как увидела, что люди делают друг с другом. А потом стало интересно: как сделать так, чтобы они хотя бы не мучились, а умирали быстро. — А я думала, ты просто хочешь неограниченный доступ к складам с фосгеном, — пожала я плечами. — Это тоже. Мы свернули к зданию управления. Внутри — тишина, только лампы гудели над головой, как ульи. Я сдала документы в отдел вылетов, расписалась за тренировку на девять ноль-ноль, и, к счастью, никто не успел пошутить про моё «вчерашнее» лицо. Мы с Моди быстро свернули в боковой коридор. Там пахло знакомо. Горячим металлом, потом, керосином. Мой самолёт стоял на второй полосе. Изящный, тонкий, словно вытянутый из мечты маленькой девочки о полётах по безграничному небу. Из моей мечты. Когда-то я была той маленькой девочкой, мечтающей о небе. Лучший пилот Марлийской армии — так говорили раньше. Пока я не начала пить и не стала спать и жить с Зиком. Пока не начали рушиться мои внутренние стены, на которых держалось всё существование Джой Уитакер. Хотя в небе... в небе я всё ещё была точной. Ни одна цель не уходила от меня живой. Мои атаки с воздуха были точны точно так же, как и в самом начале лётного пути. Да, я оставалась профессионалом, будто не осушаю парочку бутылок вина за один вечер. Мы с Моди учились в тот же год, что и Зик. Только ни одна из нас не хотела становиться титаном. Ни за что. Это был фарс. Патетика, завернутая в непонятную яркую обёртку. Мы не мечтали стать почётными марлийками. Нам было насрать. Мы просто хотели жить. Делать своё. А Зик — унаследовал Звероподобного. Я однажды спросила: «Ты же умрёшь к тридцати. Зачем?» Он только пожал плечами и улыбнулся. Как будто это был план. Будто смерть — просто сносный побочный эффект служения. Зик, как и все эти детишки из гетто, рады были отдавать долг Марлии. Вот только лично я не помню, что брала у неё взаймы... — Джой, — сказала Моди и остановилась. — Ты видела списки на новую операцию? На Парадиз? — Нет. — На собрании… Зик выдвинул твою кандидатуру. Я медленно подошла к борту, провела ладонью по шершавому фюзеляжу. Холодный металл под пальцами отзывался почти живым пульсом. Я молчала, но потом сказала тихо: — Я уже была в аду, Моди. — И? — И вернулась оттуда. Правда, без частички здравого смысла. Я попыталась улыбнуться, а Моди прислонилась к стене и закурила. Её рука едва заметно дрожала. Сигарета дымила между пальцев, пепел осыпался на бетон. — Я не хочу, чтобы тебя сожрало что-то ещё, Джой. Хватит. Правда. — А я хочу, — мне пришлось обернуться. Наши взгляды встретились — и вдруг мне стало ясно, что она боится за меня всерьёз. — Мне нужно в пекло. Нужно, чтобы хоть что-то прожигало меня не только изнутри. Только тогда я чувствую, что живу. Она молчала. — Так что пусть отправляет, куда хочет, — выдохнула я. Моди ничего не ответила. Только крепко затянулась, будто хотела выкурить за нас обеих всё, чего не могла изменить.

***

Рабочий день в Либерио не заканчивался — он медленно загнивал, как скошенная трава, которую в полях за городом оставляют преть перед тем, как скормить скоту. Гарь от заводов в промышленных кварталах оседала на ресницах, скрипела на зубах, а пыль с дорог въедалась в складки пальто. Люди брели по домам — кто на своих двоих, кто на разваливающихся велосипедах, кто в фургонах, гружённых усталостью. Мы с Моди шли молча. У каждой в голове — отдельная вселенная. У неё — формулы, реактивы, замедление кровотока в теле умирающего. У меня — небо. И голос, который не умолкает даже ночью. Голос Зика Йегера. Когда я вошла в квартиру, воздух там стоял — хоть топор вешай: перегар, пыль и что-то приторно сладкое. Я скинула куртку, бросила сумку на стол в кухне, достала из кладовки тяжёлую бутылку с пыльным горлышком. Пробка вылетела с хлопком, а это означало только одно: Джой Уитакер снова начинала свой банкет. Я налила в высокий бокал, кажется, он был последним чистым. Остальные покоились в разных концах квартиры, а мыть их у меня желания не было. Плотная тёмная жидкость легла на стекло. Я прошла в гостиную, прихватила плед — выцветший, закатанный в узел на диване, — и вышла на балкон. Он у меня крошечный. Облупившийся, с проволочной оградой, немного косой. Один неверный шаг — и ты летишь вниз, прямиком в ларёк с газетами. На балконе стоял плетёный стул, который когда-то отдала соседка. У него покосилась спинка, ножки хрустят при движении — но он, в отличие от меня, держится. Я села. Откинулась назад, укрылась пледом и сделала глоток. Вино обожгло горло. На улице фонари цеплялись светом за макушки и плечи прохожих. И тогда я сказала — вслух, самой себе, вселенной, Богу, если он вообще существует: — Ну ладно. Раз уж вы здесь… Знакомьтесь. Меня зовут Джой Уитакер. Мне двадцать. Я — пилот. Бесподобный, как утверждают те, кто не видел меня с бодуна. Я поднимаю в небо самые хрупкие и самые страшные машины — и каким-то чудом они всегда возвращаются. Хотя не уверена, что это говорит обо мне что-то хорошее. Ещё я — пропагандист. Пишу для Зика Йегера. Он пару лет назад заметил, что я могу чувствовать чужую боль, а потом — переводить её в слова, заставляющие людей идти на смерть за идею. — Вот это и есть пропаганда, детка, — усмехнулся он как-то, и я пошла писать, что «Доблестные воины сопротивления уничтожили склад с провиантом». Или «Эльдия будет свободной!». Я вру редко. Только по мелочи. Я эльдийка. Но только наполовину. Отец — человек с другой стороны света. Он приезжал в Марлию в составе британской дипломатической делегации. Тут влюбился в женщину из гетто, сделал ей ребёнка — меня, и уехал обратно в цивилизацию. Мама умерла при родах. Отец вернулся за мной и забрал к себе. А потом, как водится, женился снова. Я осталась с его фамилией и безразличием ко мне. Впрочем, протестовать против такого говняного отношения к себе я начала рано. Но об этом позже. А пока: с тринадцати — пилот. С шестнадцати — пропагандист. С чёрт знает каких лет — любовница самого опасного человека на континенте. Как я выгляжу? Как самый обычный человек, уж поверьте: среднего роста, русые кудри — всегда спутаны, чуть выше плеч. Очки — зрение село после семи лет в кабине. Руки — пилота: крепкие, вечно ободранные, ногти короткие. Так удобнее стучать по клавишам пишущей машинки. Голос — тот, что звучит слишком часто для других. И слишком редко — для самой себя. Я сделала глоток. Вино обожгло снова, но уже приятно грело. Всё, как всегда. И вдруг — стук в дверь. И, чёрт подери, я знала, кто это. Дверь отворилась без ключа. Хотя у него он, конечно, был. — Малышка, я дома. Это был голос Зика.

***

Я бы соврала, сказав, что не ждала. Конечно ждала. Именно поэтому сидела на балконе с вином — просто пыталась спрятаться, хоть и не заперла дверь. Кодовое слово наших вечерних встреч после работы — «опять ты». Хотя мы живём вместе. И давно. И, что самое странное, по обоюдному согласию. Дверь открылась с тем самым знакомым скрипом, с каким возвращаются дурные привычки. Его голос прозвучал, как всегда — хрипловатый, ленивый, с привкусом сигарет, идеологии и секса, который никогда не заканчивается так, как мне хотелось бы. — Не дождавшись аплодисментов, Йегер входит сам, — пробормотала я себе под нос, не оборачиваясь. Сделала глоток. Вино было кислым, как мои мысли. Он подошёл, присел рядом на корточках, будто хотел принять участие в моей маленькой пьесе саморазрушения. Я не смотрела. Я знала, как он выглядит. Он знал, как я люблю впадать в депрессию. У нас всё было по-честному. — Ты выглядишь... — начал он. — Как бездомная? Спасибо, стараюсь. Грим мне накладывало отчаяние. Он усмехнулся. Я вам клянусь, его усмешки стоило патентовать, как оружие массового поражения. Один взгляд — и у тебя больше нет шансов не влюбиться или не зауважать Зика Йегера. — Нет, ты красивая. И я принёс тебе кое-что, — сказал он, вытаскивая из сумки папку. — Сигареты. И задачу. Но сначала — вино? — Да, Моди меня утром порадовала, — я потянулась к папке, потом передумала. — Расскажешь, что вы там решили в кружке долбанутых военных или сразу идём по сценарию: «ты моя единственная надежда, Джой», а потом ты исчезаешь на год, а я опять целую холодное пиво по утрам от жуткого похмелья? Зик промолчал. Он всегда молчал, когда знал, что я права. — Остров Парадиз, — сказал он. — И это не приказ «долбанутых военных». Это я доверяю тебе больше всех. Твоим навыкам, уму... — Ах, прекрасно. Шпионская миссия без инструкции и шансов на выживание? Всё как ты любишь. У тебя всегда такой флёр доверия, или это эксклюзив для женщины, с которой ты спишь? — Которую я люблю, — произнёс он немного неуверенно, почти в пол. А потом между нами повисла тишина. И в ней снова закружился наш вечный танец. Он делает шаг — я отступаю. Я нападаю — он подставляет сердце. Или живот. Или что там у заботливых и любящих парней принято подставлять, когда дамочка немного «того». Я отвела взгляд. Потом встала. Ноги запутались в пледе. Сердце — в нём. Я прошла мимо него. Он не прикоснулся. — И что? — спросила я уже из кухни. — Мне дать кому-нибудь автограф? Или лечь под первого попавшегося генерала и выудить у него схемы обороны? — Ты же даже не даёшь мне сказать. Может, послушаешь хотя бы минуту? — Зик последовал за мной. Он подошёл, бросив папку на прикроватную тумбочку. Я почувствовала на себе его взгляд — тот самый, который был знаком до боли. От него всё внутри сжимается, но не от страха, а от понимания того, что последует за ним. — Это приказ? — спросила я тише, почти шепотом. — Нет. Это просьба. Или... как пойдёт. Он выпрямился, и я подняла голову. Наши взгляды снова встретились на одной высоте. Он провёл рукой по моим волосам, убрал прядь за ухо. Жест был почти нежным, но его пальцы пахли металлом и табаком. Этот запах был таким же невыносимым, как и его власть надо мной. Но я ничего не могла поделать. — Скажи честно. Ты хочешь отправить меня туда, чтобы избавиться? Ты же знаешь — оттуда не возвращаются. Он смотрел долго, не моргая. Затем склонился и прошептал, почти касаясь моей щеки: — Я хочу, чтобы ты поехала, потому что там ты наконец будешь одна. Без меня, без Моди, без всего того дерьма, что тебя сломало. Ты получишь новую жизнь. — Но останусь прежней. Вот в чём шутка. Это был не ответ. Это была капитуляция. Я потянулась к нему первой, и это, наверное, было впервые за все восемь лет. Вцепилась в ворот его рубашки с такой яростью, будто он причина всех моих бед. Его губы нашли мои, и в их поцелуе не было никакой нежности. Он целовал, будто пытался стереть свою просьбу, а я отвечала, будто пыталась стереть саму себя. Мы путались в одежде, а вино гудело в венах. Он повёл меня в спальню. Я шла за ним, не глядя, потому что тело само знало путь. Я тонула в нём, искала границы, за которые ещё не переступала. Зик был для меня привычным, размеренным. Он — это якорь моего безумия и точка моего равновесия. Йегер откинулся назад, я прижалась к подушке. Он провёл ладонями по рёбрам. Его губы скользили ниже, потом ещё, и ещё. — У тебя руки дрожат, — прошептал он. — У меня всё дрожит, Йегер. Это называется «возьми меня уже» и «хватит болтать». Я задыхалась не от его движений, а от того, что секс заставлял меня чувствовать хоть что-то. Или же это было просто вино. Когда всё закончилось, он лежал на боку и смотрел на меня, а я отвернулась. Мне было страшно, что если я встречусь с ним взглядом — сорвусь. Опять. Я не знала, люблю ли я его, но знала, что он спасает меня каждый раз, не давая свалиться в пьяное дерьмо. — Ты ведь не вернёшься, если поедешь туда, — сказал он вдруг. Я усмехнулась в потолок: — Что за бред? — Я знаю тебя, Уитакер. Ты решишь, что в аду тебе привычней. Я вздрогнула. Как будто он произнёс то, что я сама от себя прятала. Потом мы оба встали. Он натянул штаны, а я забралась в его рубашку, потому что захотелось. Мы закурили. Он сидел на полу, прислонившись к стене и вытянув ноги, как будто мы не говорили только что о моей вероятной смерти. Потом Зик достал из папки, которая лежала на тумбочке, досье с фотографиями. — Им по двенадцать, — сказал он, закуривая вторую. — Этим детям, которым досталась миссия. Только с титанами вместо кукол и машинок. Я села на пол рядом с ним, поджав колени к груди, а бокал уже перебазировался с балкона ко мне в руку. Помимо алкоголизма, у меня была другая зависимость — слушать голос, который гипнотизировал меня. — Райнер Браун получил Бронированного. Парень с лицом кирпича и душой размазни. Серьёзный, надёжный. Верит в систему. Ему можно поручить что угодно — и он выполнит. Даже если для этого придётся сдохнуть. — Очарование бюрократии. Люблю таких, — отозвалась я. — Идеальный материал. Зик кивнул. Улыбка была горькая. — Бертольд Гувер — Колоссальный. Шестьдесят метров анорексии и социальной тревожности. Гигант-невидимка. Боится, кажется, всего, но может уничтожить город, если дрогнет бровь. Такая вот «бомба на тихом режиме». — Прекрасно. Мы отправляем на миссию эмоционально неустойчивую боеголовку. — Энни — Женский титан. Быстрая, как твоя реакция на слово «любовь». Бьёт без предупреждения, говорит ещё реже. Но она — очень умная. Из всех — самая собранная. И, возможно, единственная, кто понимает, во что мы их бросаем. — Милейшая команда, — сказала я. — Полный комплект. Остался только харизматичный лидер с моральной амбивалентностью. Подозреваю, это будет Марсель? Зик кивнул. — Он унаследовал Зубастого. Быстрый, смертоносный, идеальный для ближнего боя и демонстраций чудовищной эффективности. Но ты это и так знаешь. Марсель — прирожденный дипломат. Он умеет говорить, умеет слушать и прятать страх под своей маской обаятельности. Его все любят. Даже Райнер. — Что, подозреваю, делает его первой мишенью в случае провала. Зачем ты мне это рассказываешь, Зик? Чтобы я купила им шоколадки перед отправлением? Он взглянул на меня, как мне показалось, с упрёком, а потом потушил сигарету об пол. На том месте остался чёрный след и пепел. И нечто похожее на честность. — Потому что тебе придётся быть рядом. Ты — запасной план. — Придумал, чтобы я стала героем? — Джой, — он впервые за вечер сказал моё имя так, чтобы я наконец-то заткнулась. — На Парадизе есть Координата. Наследник Титана Прародителя. Они должны его найти, захватить и привезти сюда. — Координата? — я сдвинула брови. — Это что, название новой музыкальной группы? Зик проигнорировал мой очередной сарказм. — Это сила, которая управляет другими титанами. Та, что может изменить историю. Она у короля, у кого-то в семье Рейса, скорее всего. — И твои начальники отправляют четырёх подростков, чтобы отыскать Координату? Он пожал плечами так, словно говорил: «а кого ещё?». В этом была вся суть войны. Ей абсолютно похую: дети, женщины, старики. Есть цель? Значит нет поводов ответить «нет». — У них есть время. У них есть титаны. Есть миссия. Но, — он сделал паузу. — Нет опыта. Они же дети. Поэтому я и хочу, чтобы поехала ты как запасной план. Наше движение сопротивления тоже с этим согласно. Я засмеялась, но вышло как то слишком устало. Так обычно смеются женщины, у которых ничего не осталось, кроме свободы сказать: «ну охренеть теперь». — Почему ты поручаешь это мне? — спросила я тише. — Почему не кто-то более... нормальный? Менее выжженный? Ты же понимаешь, что я психиатра не пройду… Он посмотрел на меня. В его глазах было то же, что в моём бокале — терпкое, старое, и немного ядовитое. — Ты умеешь уничтожать людей и жизни. Свою, чужие. Ты входишь к людям в доверие, как в старую квартиру: не разуваясь. А потом там ничего не остаётся. — Манипулировать — твоя лучшая фишка, Йегер. И что я должна делать? Соблазнить короля? Или подружиться с его дочерью? — Постарайся найти Координату и привезти сюда. Помоги детям или сделай за них. Обладатель обязательно должен быть жив. Но тебе нужно знать ещё кое-что: Атакующий титан тоже на острове. Будь осторожней. — А ты? — я встала и пошла к окну, пытаясь сдержать дрожь в пальцах. Потом зажгла сигарету, и пофиг, что только что курила — просто захотелось сделать что-то бессмысленное. — Мне нужно продолжать зарабатывать лояльность у марлийцев и отобрать новых кандидатов на службу, ты же знаешь. Но, если что-то пойдёт не так и вы не справитесь — я тебя найду и верну домой. Я стояла облокотившись на подоконник, будто могла через стекло разглядеть уже тот остров, ту чёртову миссию, ту версию себя, которую мне предстоит сыграть. За спиной — уверенный и тёмный силуэт Зика. — Сколько? — спросила я наконец. — Сколько времени мне жить чужой жизнью? Он помолчал. И, о да, блять, этот его молчаливый вздох я знала. Я знала, что он сейчас скажет. — Я не знаю… Пока не найдёте Координату. Я повернулась. В голосе у меня зазвенело что-то, чего я пыталась избежать: усталость от всего и, возможно, разочарование. — То есть ты хочешь, чтобы я хрен знает сколько общалась с врагами, улыбалась на военных приёмах, завоёвывала доверие у убийц, а по ночам передавала тебе сводки? — Я хочу, чтобы ты привезла Координату. Это положит конец войнам, — он замолчал, а потом сказал. — И я хочу, чтобы ты вернулась. — Через хрен знает сколько? А если это займёт год? А если два? Он не ответил, только подошёл ближе, а затем прикоснулся к моей щеке. Осторожно, как будто она могла треснуть. Или я. Что, впрочем, одно и то же. — Даже если и так. Нам ведь не привыкать к долгой разлуке. И ты справишься. Лучше всех. Как всегда. — Звучит так, как будто ты говоришь, что у меня рак и я скоро сдохну, — мои пальцы коснулись его пальцев, но долго не задержались. — Главное запомни: не важно, сколько пройдёт. Ты вернёшься домой. Или — я приду за тобой. …А потом всё как будто замерло. Только мы. И тишина, в которой всё уже было решено. Я первой вышла на балкон. Он — чуть позже. Дверь тихо щёлкнула за его спиной. Зик принёс второй бокал и сел рядом. Я закурила, а он — налил. Вино было то же, что и всегда — терпкое, с лёгкой горечью на послевкусии. Точно такое же, как и наши разговоры. — Помнишь, как ты впервые пришёл ко мне с «просьбой»? Я тогда только узнала, что ты стал вести двойную игру: и с сопротивлением, и с марлийскими крысами, — спросила я, вглядываясь в фонарь напротив. Свет мигал, словно намеревался вызвать у меня приступ эпилепсии. — Ты тогда сказала: «Пришёл трахать или вербовать? Давай определимся сразу». Я в тот вечер подумал, что ты всё-таки сумасшедшая. — А я и была. Чуть-чуть. Просто скрывала это за иронией и тушью. Мы пили не торопясь, как будто между глотками можно было ещё раз прожить те дни, когда всё было чуточку проще. — Миссия на хрен знает сколько... — повторила я. — Херово всё-таки звучит. — Да, как очень плохой отпуск, — он посмотрел в бокал. — Без полотенца на пляже, без солнца и с возможностью погибнуть от эмоционального выгорания или в пасти титана. Я усмехнулась сквозь дым. — Главное, от загара не облазить. Он наклонился вперёд, поставил бокал на пол. Руки у него были грубые, но такие родные. Как ни крути. — Ты хочешь что-то сказать, да? — спросил он. Я покачала головой. — Просто запоминаю, как ты выглядишь. На случай, если память решит сэкономить на деталях. Он молчал, а потом вдруг, почти не глядя на меня, сказал: — Люблю твои приливы нежности, когда ты не орешь на меня «Уходи!» и что тебя сейчас стошнит. — Ой, это было давно! — Вчера, Джой, — он ласково смотрел на меня. — Это было вчера. Я улыбнулась. Он потянулся и коснулся моей руки. Вот так вот просто. Как если бы мы были обычными людьми. И я позволила. Просто сидела рядом, наши пальцы сплелись. Само это прикосновение говорило больше, чем мой бесконечный сарказм и манипуляции Зика. Нам друг без друга было не ок. Но пока... мы пили, курили, дышали ночным воздухом Либерио. На двоих — один балкон, одна пачка, и одна ночь, в которой всё казалось обыденным. Хотя уже таким не было. Мы оба знали, что прежней жизни скоро не будет. Впрочем, как и меня.