Дом странных мужчин мисс Уитакер

Мёртвых не считают. Это всё равно, что разбить кружку, склеить осколки и надеется, что она будет служить вам верой и правдой дальше. Пиздёжь. Но в ту ночь, семь лет назад, я знала: мёртвых было не меньше тридцати. Одни лежали с вывалившимися кишками, других я узнавала лишь по сапогам: головы у них уже не было. Один лежал, переломленный пополам, как сухая ветка.Я даже не заметила, как оказалась среди этого ада — среди вони гари, развороченных животов и мясных кусков, которые ещё утром были нашими солдатами. Мы держали линию обороны, пока сверху не обрушился вой сирен и свист падающих снарядов. Земля тряслась так, что я упала навзничь, воздух рвался белым светом, и казалось, что сам мир трещит по швам. Теперь весь этот кошмар затвердевал на коже и под ногтями. Но я продолжала идти сквозь вонь гари и дерьма, сквозь трупный холод, стянутый в мешки из плоти. Скорее всего у меня была контузия, но тогда этому никто бы не придал никакого значения. Это же война. Моди, белая, как мел, ползла за мной следом. На её щеках виднелись пятна рвоты, в руке всё ещё болталась ампула с морфием, так и не дотянутая до вены уже мёртвого солдата, которого она пыталась спасти. Форма Мод была забрызгана кровью. Мы потеряли связь с отрядом. Радио бесполезно хрипело, вызывая у меня только раздражение. Вокруг нас хватало звуков. Это была целая симфония поля боя, в котором нет места ни романтики, ни прекрасному, ни, сука, детям: где-то вдалеке что-то грохнуло, кто-то плакал, кто-то звал мать. Я уже не различала — свои или чужие. Просто шла молча. Я никогда не плакала. Это не работало во мне. Я видела, как умирали друзья из училища, как умирали враги, по которым я сама открывала пулемётные очереди. И — ничего. Тогда не плакала. И теперь — тоже. Ещё один производственный брак Джой Уитакер. Жаль, что производители: один — мёртв, а второму — тупо похер на меня. — Мы ошиблись с направлением, — прохрипела Моди. — Там был южный фланг… мы должны были… — Молчи, — сказала я. Возможно прозвучало грубо, но мне хотелось, чтобы... тишина хоть где-то осталась. Мы выкарабкались из низины, усеянной телами. Дым начал рассеиваться, и я увидела небо. Не серое или голубое, а настоящее — небо войны. Хотя это больше напоминает чувство, чем картинку. Вроде надежды, но слишком далекой, чтобы коснуться. В небе бомбардировщики шли клином — тяжёлые, чёрные, с брюхами, полными смерти. Они летели, а моё сердце сбилось на два удара. В этом было нечто величественное. Сброс — в правом секторе. Пять точек. Три попадания. Сначала над полем битвы разлился гул, от которого завибрировали барабанные перепонки. Потом вспышка, да такая, что пришлось зажмуриться, затем — воронка. И только тогда — медленно оседающий дым. Красиво и жутко одновременно. Как смерть, записанная в замедленном темпе. И в тот миг я поняла: я хочу туда. Мне было тринадцать, и я впервые ощутила, что хочу оказаться в самой середине пекла. Не в учебном дворе с деревянными болванами, а там, где всё решает скорость и холодная точность. На земле валялись кишки и рвота, поэтому моё сердце потянулась к небу, где смерть подчиняется тебе, а не ты трусливо ждёшь, пока она махнёт косой над твоей головой. — Я стану пилотом, — мне показалось, что я сказала это про себя, но вышло, что вслух. Моди ничего не ответила. Она всё ещё ползала в грязи, пытаясь перевязать мёртвого. Мы добрались до деревни — или того, что от неё осталось. И вдруг... земля дрогнула. Я услышала шаги, но такие, что можно было спутать с землетрясением или новой воздушной атакой. Конечно я знала, кому они принадлежат. Он был здесь. Он — в смысле Зик. Но не тот, что с сигаретой и громкими словечками, а тот, второй. Звероподобный. Он вышел из-за горного хребта, как оживший ночной кошмар. И начал кидать камни. Одни размером с грузовик, другие — с кусками арматуры. Камни летели в танки, в пулемётные точки, в стены, в опорные пункты и в ещё живые тела солдат нашего противника. Этот своеобразный огонь летел и в лес, где по данным марлийцев сидели снайперы Восточной коалиции. Зик швырял булыжники, и за каждым броском следовала неминуемая смерть. Один пролетел в двадцати метрах от нас. Разнёс дерево — и того, кто за ним прятался. Туловище улетело, а голова осталась. Моди вырвало. Она схватилась за голову, и я слышала, как внутри неё всё рвётся. Ещё один — в трёх метрах от меня. Зик метнул грузовик. Он не просто взорвался, он разлетелся, как мясо под ножом. Моди кричала. Я — нет. Во мне была только пустота. Стальная, звенящая. Он бросал, как будто мстил лично. Его тело, а точнее Звероподобного титана, двигалось как боевой механизм. Как нечто, в чём больше нет человека. И вдруг — он замер, посмотрев вниз — туда, где я стояла. Его взгляд прожигал. Он видел меня. Не просто «кого-то». Меня. Я не была до конца уверена, узнал ли — всё-таки чужая кровь на форме, грязь на лице, но глаз не отвела. Он кивнул. Наверное в этот момент, среди разорванных тел и запаха пороха, я поняла, что Зик Йегер окончательно выбрал меня. И вдруг стало... спокойнее. Словно теперь у меня есть защита... семнадцать метров высотой. Бой не прекращался, но и мы продолжали двигаться. Я — с винтовкой наперевес, а Моди — с ампулами, бинтами и рвотой на шее. Где-то в пекле, между линиями, кто-то кричал, кто-то умирал, кто-то уже не чувствовал боли. Я шла мимо. В голове и мысли не было, чтобы остановиться или дать себе передышку. — Уйди, если не можешь, — сказала я Моди, которая не переставала проявлять свои эмоции. — Или сдохни. Но только, сука, не мешай. Она всхлипнула. Ещё один прощальный раз — и больше ни звука, а я продолжила идти вперёд. В животе словно был узел. В ногах — холод. В руках — автомат, который казался игрушкой. И тут левее, в слепой зоне, которую я почти прозевала, движение. Я рефлекторно присела, почувствовав, как мокрая ткань прилипла к коленям, затем подала Моди резкий, короткий жест: «Не шевелись». Она застыла, как окаменевшая, только дыхание всё ещё билось в горле. Я прищурилась. У радиовышки — фигура. Подросток. Мой ровесник или даже младше. Тонкая шея торчала из-под фуражки, винтовка дрожала в руках. Он не целился, просто держал её, как держатся за перила, когда мир уходит из-под ног. Предохранитель был на месте. Он не был готов стрелять. Он даже не заметил меня. Ещё нет. Именно поэтому я выстрелила первой. Пуля вошла в плечо — мясо отпрянуло. Вторая — в бедро, чуть выше колена. Он захрипел, осел, как тряпичная кукла, и упал на бок. Его винтовка скатилась в пыль. Он пытался ползти, но тело не слушалось. Он лежал, глядя вверх, когда я подошла. В глазах — животный страх и что-то детское, несоразмерное этому аду. Губы шевелились. Мальчишка что-то пытался сказать. Может, звал маму. Может, молился. Я присела рядом, глядя ему в лицо, совсем близко, я ощутила жар, поднимавшийся от его крови. Он пах металлом и страхом. — Прости, — сказала я. Парень всё ещё дышал, хрипло, с бульканьем, будто лёгкие наполнились болотом. Понимал ли он, что я сказала? Бог его знает. Я склонилась над ним, медленно, будто над спящим братом, стянула с пояса гранату. Чека выдернулась с сухим металлическим щелчком и я бросила её в сторону вышки. Через секунду — грохот, вспышка. Радиомачта загорелась, а я пошла обратно. Моди подняла на меня глаза: — Что это было? — спросила она. — Так мы с тобой подаём сигнал. Что здесь остался кто-то живой и… умный. Когда нас нашли, капитан Борман подошёл первым. У него было лицо человека, который видел смерть. Много раз. И всё ещё сам не умер. — Кто подорвал вражескую вышку? — спросил он. — Я, — ответ чётко слетел с моих губ. — Подстрелила противника и сняла с пояса гранату. — Почему не подожгла сигналку? — А вы бы увидели её в этом аду? — но потом я сбавила тон. — К тому же, меня ей не снарядили. Я использовала, что было. Работает, как видите. Он кивнул. Потом указал на Моди. — А она? — Мод Дитрих. Полевая медсестра. Спасала раненых. Он хмыкнул. Смотрел прямо в меня. Мне показалось, что в его взгляде зарождалось что-то вроде уважения. — Имя? — Джой Уитакер. — Не забуду, — сказал он и развернулся, чтобы уйти. Я медлила буквально секунду, а потом кинулась за командиром. — Капитан Борман! Сэр, когда мы вернёмся, дайте рекомендации в лётное подразделение. Пожалуйста… Сначала он опешил, но потом на его губах мелькнула тень довольной улыбки. — Хочешь в небо, Уитакер? — Да, сэр. Мочить ублюдков с воздуха. Он рассмеялся. — Будет тебе небо, — ответил он и скрылся в рядах наших выживших. Так начался мой путь к званию пилота. И так же — моя слава. И не только среди солдат Марлии, но и в рядах сопротивления, которым сейчас командует Зик Йегер. Именно после того боя Моди Дитрих окончательно решила: больше никаких бинтов, криков, вырванных кишок на ладонях и глаз, застекленевших от боли. Она больше не будет полевой медсестрой. И врачом — тоже. Так она оказалась в исследовательском центре при военном ведомстве — среди графиков и пробирок, на безопасной дистанции от крови, которая так и не смылась с её воспоминаний. Моди изменилась. Но так было со всеми, кто прошёл тот же путь, что и мы. Война либо выжигает из тебя всё человеческое, либо превращает в ходячий труп, либо лепит монстра — с агрессией в горле и бутылкой в руке. Узнаёте, да? Я глушила себя спиртом. А Моди… чёрт её знает. Я всегда подозревала, что она на опиатах, но не спрашивала. У нас был негласный пакт: она ругала меня за пьянство — я позволяла. Потому что это был наш способ держаться. Потому что, будь мы поодиночке, нас давно бы снесло к чёртовой матери. А так — мы хотя бы тонули, но вдвоём.

***

Нам было по шестнадцать, когда мы с Зиком спустились в подвал старого книжного. На витрине всё ещё пылились экземпляры «Идеологии фронта», «Истории великих войн» и какого-то затертого любовного романа с облезлой розовой обложкой. Каждая ступенька под ногами скрипела, будто чья-то старая кость. В воздухе стоял запах пыли, масляной краски и чего-то тревожного — не явного, но липкого, как страх перед рентгеном: ты молчишь, а тебя всё равно раздевают. — Ты уверена? — спросил Зик, не оборачиваясь. — Если бы нет — я бы давно сбежала, — ответила я. Он кивнул. Я не услышала от него что-то вроде: «ты не представляешь, во что ввязываешься». Зик не был тем, кто уговаривает. Он просто открывал дверь, а дальше ты сама решаешь — войдёшь или сбежишь. Внутри было тесно и низко. Свет падал от ламп, которые, казалось, висели здесь со времён самой первой войны. Люди — разношёрстные: кто в форме без опознавательных знаков, кто в поношенных свитерах, кто в медицинских халатах. Здесь не служили. Здесь работали. Ну, или умирали. А может и всё сразу, в зависимости от того, насколько ты везучий или насколько пуст твой карман. Зика узнали сразу. Люди расступились перед ним, как вода перед одним известным святым. И тогда от стены, с ржавого стула, поднялся парень постарше. С разбитой губой и взглядом собаки, которую пинали часто и слишком долго. — Эй, Йегер. А это кто с тобой? — он кивнул на меня. — Она что, из лётного корпуса? — Это Джой, — ответил Зик. Голос у него был ровный. — И да, это она на восточном фронте подорвала радиовышку гранатой. — …отнятой у противника, — уточнила я. — Потому что сигнальных ракет мне... не выдали. Над нами повисла тишина. А потом — короткий, резкий смех. Пару человек переглянулись. Девушка с короткими чёрными волосами вскинула бровь: — Так это была ты? Серьёзно? — Да, — сказал Зик. — Она — со мной. С нами. И произнёс это так, что вопрос о том, кто я и что здесь делаю, отпал сам собой. Меня никто не имел права трогать. Ни пальцем, ни словом, ни даже взглядом. Позже он провёл меня в комнату с печатной машинкой, стопкой пустых листов, парой вырезок из газет и недопитым кофе. Затем сел на край стола и скользнул по мне взглядом. — У тебя есть дар, — сказал он. — Ты видишь суть и умеешь превращать её в слова. В холодные, точные, которые бьют прямо под рёбра. Люди думают, что это их мысли. А это — ты. — Я просто остра на язык, Зик. — Да, и у тебя дар убеждения. А это уже победа, Джой, — ответил он тогда. — Пока они верят — они готовы отдать жизнь. Заставь их верить. Так началась моя работа на другом фронте. Я писала не про погоду, не про потери, а про свободу, которая пахнет керосином. Про справедливость, которой не существует. Про то, что мы — не жертвы, а пламя. Я писала тексты для листовок, колонки без подписи, даже записки на обрывках бумаги, которые просачивались в казармы и тюрьмы. Позже к нам присоединилась Моди. Я сказала ей: «Ты не обязана», — а она только усмехнулась: «Я и так уже здесь». Её руки дрожали от ПТСР, но теперь в них — ампулы и яд. Моди больше никого не спасала. Она перекраивала поле боя на клеточном уровне, и нужна была нам так же, как воздух — со своими допусками к складам, знаниями формул и абсолютной, выстраданной решимостью. У каждого была своя война. Её — начиналась с дрожи в пальцах и заканчивалась чётко выверенной дозой. А у меня — слова. И Зик. Он всегда за моей спиной, как тень. Как сраное молчаливое обещание: я здесь. Моя печатная машинка стреляла в тишину. Клавиши — стертые. Чернила — липкие. Бумагу приходилось ловить руками. Никто особо не говорил мне, что писать. Только: «Дай им веру». Первый текст я написала за ночь. В том самом чудесном подвале, под мигающей лампой. Заголовок пришёл первым: «Нас не существует — значит, мы вольны стать кем угодно». Я писала грязно: текст был злым, как сама реальность. Слова складывались в предложения, били в сердца. Я писала о карцерах, где солдаты слышат шаги каждой клеточной мембранной. О девочках, которые мечтали стать врачами, но вместо этого выучили названия всех доступных ядов. О мальчишках, чьи глаза стали серыми задолго до того, как их засыпала земля. Я писала о выборе, которого нет. О свободе, которую нельзя выиграть — только украсть. В конце был призыв: «Если вы видите это — значит, вы живы. А раз вы живы — у вас ещё есть время быть честными и свободными». Зик прочёл первым. Он не проронил ни слова, только затянулся сигаретой и оставил листовку на краю стола. Через час её уже размножали в соседней комнате. Через неделю — цитировали в казармах. А через две — пришёл первый удар: допросы, выемки, два пропавших курсанта и три новых псевдонима в архиве сопротивления. — Видела, твой текст на стене штаба повесили? — сказала Моди. — И рядом — приписка от генерала: «Распространителей — расстреливать на месте». — Они даже не поняли, что тем самым подтвердили каждое моё слово, — мне оставалось только усмехнуться в ответ. Я вышла из корпуса, хлопая себя по карманам. Курить хотелось до тошноты. И тогда появился он — мальчишка из инженерного сектора — по кличке Паскаль. Коротко стриженный, самоуверенный, с глазами, в которых сквозила иллюзия влияния. Он подошёл слишком близко и протянул мне пачку сигарет. — Тебе не помешает, — сказал он. — Ты выглядишь как человек, которого только что вытащили из розетки. Я взяла. Была такая тишина, будто даже провода в стенах затаили дыхание. Он всё ещё стоял слишком близко. — А ты кто? — спросила я. — Тот, кто чинит то, на чём вы летаете, мисс Уитакер. Приятно познакомиться. Паскаль. Он улыбнулся, как будто только что поджёг что-то в моём мозгу. — Говорят, ты теперь наша муза, — сказал он. — А я люблю муз, которые кидают гранаты и стреляют лучше, чем говорят. Я посмотрела на него молча. Он наверняка решил, что это застенчивость или интерес. Какая глупая ошибка… — Зик знает, что ты здесь? — добавил он с лёгкой ухмылкой. — Говорят, что ты его главная слабость. Попала к нам в сопротивление и сразу… Он не успел договорить, потому что через секунду стоял прижатый к стене. Его рот был закрыт моей ладонью, а в живот ему я упёрла колено. — Ещё раз — и ты вылетишь отсюда с телесными повреждениями. Я не муза. Я не его... слабость. Но именно я буду той, кто тебя отхреначит и отправит в лазарет. Он хрипел. Я отпустила его и он свалился на землю, как мусор. Через минуту появились Зик и Моди. Подруга кинулась к потерпевшему с вопросами. Я хотела возразить, но Зик лишь посмотрел на меня, потом — на него. И молча, медленно хлопнул его по плечу. Чуть сильнее, чем стоило. Паскаль всё понял. Раз и навсегда. С того дня меня не называли по имени. Только — Уитакер. Или просто — Она.

***

Вечером того же дня ко мне заявилась Мод Дитрих — с бутылкой дешёвого красного в одной руке и запахом сигарет на пальцах другой. Две она выкурила прямо у подъезда, а теперь сидела на моём диване, босая, с коленями поджатыми к груди и дьявольским блеском в глазах. — Ты видела, как он на тебя смотрел? — выпалила она, не дождавшись, пока я найду штопор. — Господи, Уитакер, он же чуть не захлебнулся собственной слюной, когда ты у него сигарету взяла. Я закатила глаза. — Кто — он? — Ну, этот мальчишка из инженерного сектора. Паскаль. Он же Элиан Беннер, как я узнала. — А, — вспомнила я. — Это который не фильтрует свой пиздёж? Моди приподняла бровь и сделала хороший глоток прямо из горлышка, как будто надеялась, что вино смоет раздражение. — Да, бедняга вошёл в радиус вторжения Джой Уитакер. Хочется душить его подушкой, но исключительно с романтическим подтекстом. — Паскаль, — повторила я, опускаясь рядом. — Почему именно Паскаль? — Потому что Паскаль — единица измерения давления. А в нём его столько, что закипает через двадцать секунд разговора с такими, как ты. Ну, по его версии. Я познакомилась с ним, когда он пытался подорвать наш генератор — «в образовательных целях». Он тогда улыбнулся и сказал: «Эксперимент удался. А вы всегда такая красивая, когда в ярости, мисс Дитрих?». Я рассмеялась, по-настоящему. — Господи, а я и не знала, что ты уже знакома с этим... фанатичным говнюком. Он хоть жив? — Пока да. Хотя если он ещё раз назовёт меня «стабилизирующим фактором в турбулентной системе», я запихну ему гаечный ключ в задницу. Она вытянула ноги и устроила их у меня на колене. Потом, уже тише, почти невесомо, сказала: — Он не так уж и глуп, Джой. Просто немного двинулся. Он говорил, что хочет работать с тем, кто может одним словом зажечь толпу. Ему нужен вождь, лидер. Это он про тебя. Я фыркнула, подняв бокал: — Сука, только вождём мне быть и не хватало. Что ещё ты знаешь об этом парне? Он выглядит как ребёнок, впервые открывший, что революция — это не только лозунги, но и кровь на рукавах. Моди пожала плечами, сделала ещё один глоток. — Потому что так и есть. Родился в портах. Отец — электромеханик. Говорят, мог завести трансформатор щелчком пальцев. Потом пришли зачистки — и всё. Ни отца, ни станции, ни света в жизни. С тех пор Паскаль ищет правду — по проводам. Как будто она закодирована где-то в схемах. — По проводам? — переспросила я, хмурясь. — Да, — кивнула она. — В пятнадцать уже собирал глушилки из тостеров, Джой. Из тостеров. Лезет в радиоэфиры, перехватывает зашифрованные сообщения военных. Потому что не верит никому. Ни власти, ни богу, ни себе, а вот тебе — вдруг начал. Я откинулась на подлокотник. Тепло от её ног чувствовалось через ткань. — Теперь я понимаю, что имел в виду Зик, когда сказал: «Заставь их поверить. Пока они верят — они готовы умирать», — я на секунду замолчала. — И чего он хочет? — Доступ к сети. Бессмертия. Ну и, наверное, чтобы ты хотя бы раз посмотрела на него не как на ребёнка с кнопкой «выкл.». — Моди, он — чистой твой экземпляр. Ты же любишь всех чинить. Подлечи, приюти, перекрась — из вас получится чудесная парочка. — Угу, — хмыкнула она. — Рассмотрю его кандидатуру на звание кавалера моего истощённого, но ещё дерзкого сердца. — Или, как ту глушилку из тостера, которую ты случайно включишь в самый важный момент. Чтобы заглушить одиночество и экзистенциальный надрыв. Мы обе засмеялись. Но внутри что-то тихо щёлкнуло. Как будто где-то глубоко знание уже проросло — этот мальчик ещё сыграет свою роль в нашей истории. И не факт, что эпизодическую.

***

Теперь вы знаете про Джой Уитакер почти всё. О том, кого я вроде бы люблю, кого избегаю, кем стала — и кем до сих пор старательно не становлюсь. Наверное, даже догадываетесь, чем всё это закончится. Но есть одно «до», которое я редко открываю. Скорее даже почти никогда, потому что оно не история. Оно — дырка в ткани, разрез, через который сочится что-то старое, больное и до конца не прожитое. Я не помню мать. Можно сказать, она стёрта. Или просто никогда не была вписана в эту версию моего мира. Мне рассказывали, что она была слишком мягкая, из тех женщин, что готовят какао в халате и улыбаются сквозь ресницы. Её звали Сильвия. Она умерла при родах. Врачи не успели или не стали — хер знает. А может сделали как всегда, когда на стол выкатывают эльдийку без документов, из сектора, где детей рожают не по любви, а по ошибке. Мир не любит таких женщин. Он сжирает их, перемалывает косточки, а потом выплёвывает на близлежайшее кладбище. В тот день — в день своего рождения — я осталась одна. Орала я громко, хотела есть и капельку тепла, которого мне так никто и не даст. Бабушка хотела оставить меня себе. Её звали Элина, и в её доме пахло печёными яблоками и скисшими слезами. Она держала меня на руках, прижимала к своей груди, думаю, мне было тепло. Но потом вернулся отец. Совесть его заела, как мне кажется. Молодой, в накрахмаленной рубашке и с лицом мужчины, который на какое-то время решил стать приличным. Он действительно увёз меня. И, как это часто бывает, забыл всё обещанное. Сначала — как укладывать спать. Потом — как гладить по голове. Потом — как вообще разговаривать. Может и имя моё он тоже забыл. Не он же мне его давал. А затем случилось всё, как в хороших драмах про сироток и мачех. Отец женился. Я стала пылью в углу их новой жизни. Пятном на новом ковре. Жила с мачехой и новыми правилами: не мешай, не смотри, не чувствуй. А потом появилась Мэй. Мне было шесть, когда её родили в дорогой клинике. С белыми простынями, с руками, которые не дрожали от страха. Всё, чего не было у моей матери. Я стояла за стеклом и смотрела на Мэй — крошечную, розовую, с кулачками, будто она уже тогда сжимала что-то важное. Сестра казалась чистой. Такой чистой, что мне рядом с ней сразу стало стыдно за всё: за свой голос, за шрамы на локтях, за украденные деньги из мачехиной сумки. Мы обе стали Уитакер, но только одну из нас любили. Меня назвали Джой. Радость. Только вот радость во мне до сих пор в кавычках. А Мэй… Мэй действительно была май. Хотя если честно — она была сентябрём. С дождём, который не раздражает, а убаюкивает. С ласковыми глазами, в которых не пустота, а обещание, что когда-нибудь — обязательно — станет лучше. У неё были мягкие, рыжеватые волосы, вечно растрёпанные, как у ребёнка, которого любят — даже когда не расчёсывают. Я любила её яростно, до скрежета зубов, до желания разнести в щепки весь мир, который мог её обидеть. И, может быть, именно поэтому — никогда не трогала её своей правдой. Я не говорила ей, что отец может бить. Не показывала, как краду деньги. Не объясняла, почему ночами выбираюсь через окно с ножом в кармане. Она спала, поджав ноги. Я подходила и целовала её в лоб — тихо, как метку: ты — под моей защитой. И шептала про себя: «Пожалуйста. Пусть ты никогда не узнаешь, как это — просыпаться с пустотой внутри. Пусть ты останешься той, у кого утро действительно доброе». Я тогда не знала, что отец решит, что я — балласт. Что пора «возвращать к истокам». Что посадит меня на корабль в Марлию и выбросит в эльдийском гетто, словно не девочку, а неудачно сложенный багаж. Я не знала, что меня загонят в армию. Что заставят выбирать, кого убить, чтобы остаться в живых. Что я научусь стрелять, прежде чем до конца прочитаю хотя бы одну книгу или влюблюсь в какого-нибудь мальчишку. И главное — не знала, что не успею попрощаться с сестрой.