Дом странных мужчин мисс Уитакер

Наконец-то. Грёбаных десять дней я ждала, когда он вернётся. Ханджи говорила про неделю, а вышло… жопа какая-то. Я успела его мысленно похоронить или вообразить себе картину, где весь Разведкорпус убит, а выжил только он. И рано или поздно он бы покончил с собой от новой порции нестерпимой вины. Прочь! Прочь такие мысли, Джой Уитакер! На днях пришло донесение в редакцию о том, что Разведкорпус возвращается. Спасибо Магнусу — храни его боженька — он понял, как для меня это важно. Ну как понял? Я сама дала ему это понять. — Эй, Уитакер. Ты чего сидишь тут одна? — день после моего наркотического трипа, который я решила провести в редакции, ко мне в каморку зашёл Магнус. Только он на этом сраном острове знал мою настоящую фамилию. — Мм? — я даже не подняла на него глаза, просто смотрела в потолок и накручивала прядь на палец. — На тебя не похоже. Ты не заболела? Или опять похмелье? — Магнус не унимался. Пришлось посмотреть на него и даже выдавить из себя улыбку. — Нет, всё хорошо. Я просто… думаю. — И о ком же? Я удивлённо на него уставилась. — Как ты… понял? — теперь внимание переключилось на моего главного редактора. — Я давно живу на этом свете, Джой. И могу различить влюблённую душу, — он усмехнулся. — Пойдём ко мне в кабинет. Пришло письмо от Эрвина. Разведчики возвращаются. — ПРАВДА? — я вскочила со стула, но секунду спустя поняла, что выдала себя. — Кхм-кхм. Прости. — Эрвин? — спросил Магнус, изучая мою реакцию. Я покачала головой. — Значит, Леви, — сказал Драйзер утвердительно. Я лишь кивнула несколько раз. Так Магнус Драйзер узнал, что редакционные задания для меня стали чем-то большим, чем просто работой. Во всяком случае — командировки в Каранес. К нему. Тем утром я уже была при параде: умыта, причёсана, с чистыми ногтями, со своей сумкой наперевес, в которой покоился свежий выпуск «Голоса Стен» с историей Леви, а также мой блокнот, карандаш и комплект чистого белья — на всякий случай. Дело молодое, сами понимаете. Лошадь, как всегда, позаимствовала у Гарнизона — там уже ко мне привыкли. Вскочив в седло, уже как заядлый жокей, я двинулась по знакомому маршруту. С детьми мы прощались долго, потому что все чувствовали: проводить их в Кадетский корпус я не успею. Да и нам нельзя было больше появляться вместе на публике. Поэтому мы разыграли душераздирающее прощание заранее. Но самое главное — мы выбрали то самое место, где договорились встречаться раз в неделю, после отбоя. Рядом с корпусом был небольшой лесок — там и условились. Я знала, что с этого дня всё в нашей жизни сильно изменится. Ветер трепал волосы, которые я так старательно пыталась привести в порядок. Не забудьте — они у меня кудрявые, поэтому сделать из них что-то приличное — задачка со звёздочкой. Но, если честно, мне было уже всё равно. Леви видел меня всякой и всё равно продолжал со мной… общаться. Я то и дело заглядывала в сумку, проверяя, на месте ли газета. Мне так хотелось лично вручить её ему в руки. Это один из лучших текстов в моей жизни. Я вам клянусь.

Сильнейший убийца титанов: Леви Аккерман Автор: Джой Харт, специальный корреспондент «Голоса Стен»

Леви Аккерман лишён налёта героической мифологии, которую любят приписывать ему хроники и слухи. Он не бронзовый памятник и не фигура из легенд. В быту это человек с простыми привычками — чистоплотный до скрупулёзности, осторожный в словах, скептически относящийся к высоким определениям вроде «героизм».

Леви Аккерман — имя, которое произносят с паузой и особым нажимом. В разговоре он не повышает голос, не раздаёт готовых афоризмов и не позирует под лучами славы. Но сказанное им цепляется сильнее, чем любые лозунги пропагандистов. Интервью проходило в формате прямых вопросов и ответов. Условием была честность, благодаря которой удалось увидеть то, что обычно скрыто за стенами неприступной крепости «Аккерман».

Травма из детства и путь к силе

«Я родился в Подземном городе. Мою мать звали Кушель. Она умерла, когда мне было пять. Отца я не знал. Он — просто какой-то хер из клиентов матери», — произнёс Леви без привычной для собеседников неловкости, которая обычно возникает рядом со словом «клиенты». Особенно, когда понимаешь, что речь идёт о проституции. И это звучало как факт географии, математики или физики, где «болезни, убийства, вонь и полное отсутствие солнечного света» — не метафоры, а прогноз на каждый день.

«Всё, что вам нужно знать о Подземке, — это болезни, убийства и полное отсутствие солнечного света. Возможно, именно поэтому я такого роста».

Да, он умеет шутить. Даже о себе.

Без права на слабость

«В тринадцать лет я впервые убил человека», — сказал он спокойно. Это было признанием и обозначением условий, в которых жизнь не оставляла ему выбора. А оправдания каждый из нас предпочёл оставить при себе.

С появлением Фарлана и Изабель у него впервые возникло ощущение семьи. Потеря обоих стала определяющей: именно этим объясняются его настороженность, сдержанность и стремление доводить операции до конца. Каждое слово «живой» в отчётах для него эквивалент личной победы.

Непозволительная роскошь

Леви Аккерман относится к простым вещам как к индикаторам безопасной жизни; постель для него — не место отдыха, а «запретная территория».

«Кровать — для тех, кто чувствует себя в безопасности. А я не чувствую». Эта фраза не требует объяснений: в ней — констатация состояния, сформированного годами службы и потерями, которые сделали любую уязвимость непозволительной роскошью.

Его распорядок лишён привычных ритуалов. Леви спит в кресле или за столом, по два-три часа за ночь. Это не образец романтического самоотречения, а практическое решение — способ сохранить работоспособность там, где расслабление равносильно риску. Его тело и ум настроены на постоянную готовность. Привычка к краткому сну и отказ от постели объясняют его сдержанность, редкие улыбки и неспособность доверять ощущению безопасности.

Эта простая бытовая деталь — отношение к постели и ко сну — говорит о многом: не о героизации, а о последствиях выживания. Она объясняет, почему Леви держит дистанцию, и почему возможность спокойного утра остаётся для него недоступной привилегией, а не повседневной константой.

Леви не герой, по крайней мере не в книжном смысле. Он не сражается за абстрактное «человечество». Его долг — перед конкретными людьми, которые шли с ним в бой и верили, что он их вытащит. Он видит слабости командиров, их ошибки и амбиции. Видит — но продолжает. Потому что если он остановится, всё рухнет.

«Я сражаюсь, чтобы у других была мечта», — подытожил капитан. А эта фраза ещё раз доказывает тот факт, что у Леви Аккермана есть сердце.

***

Ворота Каранеса поднялись с тугим звуком, как если бы кто-то давно не смазывал входную дверь. Через просвет потёк тонкий ручеёк солдат Разведкорпуса. Люди у самых ворот шумели и толкались, я слышала, как по толпе катились охи и ахи при виде изранённых, кто-то умудрялся аплодировать, бросая слова и жесты в воздух. Я стояла далеко от ворот. Мне всё это не было нужно: я не чувствовала ни ужаса, ни удивления, просто привычное равнодушие, которое защищает от лишних эмоций во время работы. Может, мне и стоило закатить глаза, чтобы притвориться, мол, я в шоке, никогда раньше трупов не видела, но я решила всё-таки оставить всё как есть. Сначала появился Эрвин — ровный и важный, — за ним шли Леви и Мик. Ханджи ехала чуть поодаль и щебетала себе под нос, как будто это самый обычный день. Я протолкнулась вперёд, поджав плечи, а затем расставив локти в первом ряду. Толпа вокруг меня гудела: кто-то махал газетами, кто-то скандировал имя Леви так, будто кричал имя любимого актёра театра. Под ноги лошадям кидали что-то зелёное и пахучее — венки и веточки, та самая римская традиция, что прижилась, видимо, и тут. Лавровые ветви скользили по булыжнику и ломались под весом лошадей, создавая шелест, точно как в поле. Эрвин остановился возле меня. Мы обменялись коротким взглядом, но потом он повернулся к Леви: — Капитан, тебя ждали, — он едва заметно улыбнулся и двинулся дальше. Потом я увидела его. Солнце светило ему в спину, создавая впечатление настоящих крыльев за плечами, точно он был ангелом. Или бестией, выдающей себя за ангела. В случае с Леви нельзя сразу сказать наверняка. Сердце моё трепетало и билось о рёбра, как птичка о прутья клетки. Десять грёбанных дней. Я так скучала по нему, что шумело в ушах, что весь мир переставал существовать, и мысли то и дело бегали по замкнутому кругу: «Жив ли он? Не ранен ли? Думает ли обо мне?». Я и не заметила, как шагнула в эту бездну — смутно напоминающую мне начало отношений с Зиком. Нет. Прочь эти мысли. Я не допущу больше таких ошибок. Поравнявшись со мной, Леви чуть нагнулся в бок и опустил вниз руку. Я же протянула вверх ему свою. Он одним жестом поднял меня в седло за собой так быстро и уверенно, будто делал это тысячу раз. Но надеюсь, что нет. Я оказалась у него за спиной. В нос ударил не тот запах, который запомнился мне после наших свиданий и близости, а настоящий, солдатский. А если говорить уж совсем на чистоту, то Леви не врал, когда предупреждал о том, как он выглядит после вылазки. — Только не ерзай, — спокойно сказал он. Я расхохоталась в ответ и, наклонившись к уху, прошептала так, чтобы услышал только он: — Поёрзаю на тебе вечером. Его губы дёрнулись, он прикусил внутреннюю сторону щеки, и, на моё удивление, на его лице мелькнул почти незаметный румянец. Мик, увидев нас в такой близости друг к другу, провозгласил: «Тьфу, голубки», а Ханджи позади нас издала победный писк, от которого я повернулась и помахала ей рукой. А потом достала из сумки газету и протянула ей, потому что знала: Ханджи не удержится, если не вцепится глазами в печатное слово. Она жадно впилась в буквы и тут же забыла толпу вокруг. Но я-то не забыла. Леви повернулся ко мне, взглядом показав на толпу пищащих девушек: — Твоя работа? — спросил он коротко и спокойно, хотя я была уверена, что он был этим не слишком доволен. Я засмеялась и крикнула, чтобы все услышали: — Эй, я та самая журналистка! А это — капитан Леви, самый горячий мужчина во всех трёх стенах! Эх, видели бы вы лицо Леви. Он повернулся ко мне и сказал: — Джой… — Ну что? — ответила я ему. — Не нравятся толпы фанаток? Привыкай. — Джой… — Да чего ты всё Джойкаешь? — Заткнись, — в нашем споре была поставлена точка. И я смолкла. Вот была у капитана та самая интонация, по которой сразу становилось понятно, что тебе — пизда. И лучше исчезнуть. — Эй, Леви, ты бы помягче с ней? А то я слезу с лошади и накостыляю тебе по башке, — откуда-то слева раздался голос Мика. — Да-да, Леви. Она вон какой материал про тебя написала, — Ханджи уже прочитала статью и держала газету так, чтобы ткнуть ей капитана. — Будешь обижать Джой — будешь иметь дело со мной. Леви вздохнул так, словно разочаровался во всех нас сразу. — Как будто вы все не знаете, что я так проявляю… чувства? Повисла пауза, которая потом разрушилась под хохотом смеха Ханджи, Мика и моего. Леви снова закатил глаза, но уже комментировать не стал. А толпа продолжала кричать, лавр шуршал под копытами, и мы поехали дальше. Он держал поводья ровно, а я держалась за седло. Когда мы добрались до штаба, остановились возле конюшен. Капитан спешился и подал руку мне. Он поймал меня, благодаря чему я мягко приземлилась на свои две. К конюшне стали подходить и другие бойцы: я видела, как Эрвин уже направился в здание штаба, видела, как несколько уставших ребят помогали снабженцам разгружаться. И тут мой взгляд зацепился за знакомую машку — Инге Хёсс. Глаза у неё были заплаканные. — Эй, Мик, — тихонько окликнула я Закариаса. — А что с твоей Хёсс? Я кивнула на Инге, обернувшись к командиру. — Ильзе и её отряд пропали. Хотя, считай, что это одно и тоже, что погибли. Они с Инге дружили, — ответил Мик, не глядя на меня, снимая дорожную сумку с лошади. Блять. Это всё, что я могла подумать в тот момент. Ноги сами направились в сторону Инге. — Нет, Джой, стой… — Закариас схватил меня за плечо, но я сбросила его руку. — Не нужно её сейчас трогать. — Джой! — глухой голос Леви тоже пытался меня остановить. — Чёрт. Почему ты лезешь везде, даже там, где тебя не просят? Но я его уже не слушала. Шаг. Шаг. — Инге? Хёсс подняла на меня глаза. Сумка с УПМ упала на пол. — Джой? Ты слышала? Ильзе… — на глазах разведчицы навернулись слёзы. Мне оставалось только подхватить её и заключить в объятия. — Эй, поплачь. Это помогает, мне говорили… — я положила руку ей на затылок. Ильзе заревела. Я оглянулась по сторонам, но не нашла ни одного осуждающего взгляда. Словно тут каждый понимал, что она испытывает. Хотя нет, не «словно» — они действительно понимали. Тут я почувствовала, что чья-то рука снова приземлилась мне на плечо — Мик Закариас. — Оставь. Дай мне, — его голос звучал сухо, но решительно. Я сначала смерила его недоверчивым взглядом, словно кошка изучала, можно ли постороннему доверить своего котёнка, но потом кивнула и отступила. Мик приобнял Инге за плечи, что-то шепнул ей на ухо, после чего они направились в сторону штаба. А рядом со мной возникли Ханджи и Леви: — Ильзе была талантливой разведчицей, — выдохнула майор. — Здесь все талантливые, Ханджи, — буркнул Леви. — Или ебанутые. Как ты. — Леви, у тебя вообще есть душа? Хотя есть. Просто она воооот такая, — Зоэ свела вместе указательный и большой палец, оставляя между ними крохотный зазор. — Да, точно такого же размера твои мозги, — капитан недовольно сложил руки на груди. В любой другой момент я бы посмеялась над ними и вместе с ними, но не сейчас. Мой взгляд всё ещё провожал Мика и Инге, а тело будто парализовало. — Джой, — это был голос Леви. Я не ответила. На что он раздражённо вздохнул: — Ты меня слышишь? Пошли, — его рука едва ощутимо легла на мою поясницу. Я кивнула и послушалась. Мы тоже пошли в сторону штаба. — Сейчас. Погоди, — Леви вернулся к Ханджи. — Очкастая, отдай мне газету. Я её ещё не читал. — На, держи! — Ханджи подала её двумя пальцами. — Скажи ей хотя бы спасибо. Видно же, что она душу вложила… Хотя подожди. Ты не поймёшь! У тебя же нет души! — Очкастая, не нарывайся, — ответил ей Леви, забрал газету и направился в мою сторону. — У! Влюблённые! — крикнула им вслед Ханджи, но мне всё ещё не было весело. До кабинета Леви мы шли молча. У меня на душе было крайне паршиво и странно, и, как только дверь захлопнулась с привычным щелчком, легче не стало. Леви направился к своему столу, попутно расстёгивая плащ и освобождая себя от ремней УПМ, стягивающих торс. — Ты так и будешь там стоять? — бросил мне Леви, не оборачиваясь. Его слова вернули меня в реальность. — Прости, я… я просто не совсем понимаю, что со мной не так. Точнее, я так радовалась, когда сюда ехала, мне хотелось увидеть… тебя, — я остановилась и внимательно посмотрела на него. Леви на секунду замер, а потом еле слышно одобрительно хмыкнул. — …Но потом я увидела разведчиков и Инге. Все эти смерти… Ради чего, Леви? Вот за всё время существования Разведкорпуса хоть что-то изменилось? — Дело не в этом, Джой, — он повесил плащ на спинку стула, а ремни и газету — на стол. Потом направился ко мне. — Я тебе уже говорил: надежда. За это сражается каждый в этом отделении. Он подошёл совсем близко и встал напротив меня. — Всё равно это глупо. Разве твоя собственная жизнь не ценнее всего, что у тебя есть? Леви легко провёл пальцами по моей скуле. — Жизнь не значит ничего для меня одного, — он замолчал на мгновение, и я подняла на него глаза. — Хочу сказать, что то, как ты её проживёшь, и придаёт ей ту ценность, о которой ты говоришь. Именно поэтому лично во мне нет страха умереть. Страшнее было бы прожить её зря. Я хмыкнула. Он был прав. А мне вдруг стало очевидно, что и здесь — на Парадизе, и в Марлии — все мы шли на войну лишь в попытке сделать что-то стоящее, как-то повлиять на свою жизнь и жизнь других людей. Местами это выглядело так, будто выбора у нас особо и не было. Ровно как и у меня. Ну правда: представляете меня в роли балерины? Или учительницы начальной школы? Вот и я говорю — бред! — Я пойду в душ. Ты со мной? — вопрос Леви вырвал меня из размышлений. И был он настолько неожиданным, что брови сами взлетели вверх. — Кто ты и что ты сделал с капитаном? — пошутила я. — Брось. Или ты решила, что я предпочёл о тебе не думать? — Ну нет. Я была уверена, что ты думал обо мне каждую минуту, — парировала я. — Прям так и каждую? — поднял он бровь. — Да, именно. Каждую. — Обойдёшься, Джой. — Тогда я с тобой никуда не пойду… — я наигранно скрестила руки на груди, изображая глубокую душевную травму. Но он разрушил мой спектакль одной фразой: — Я пошутил. И мы отправились смывать с него пыль, грязь и бог знает что ещё после вылазки, но не забыли, конечно, закрыть нашу другую потребность — физическую, потребность друг в друге. Никто не видел этого. Никому я об этом уже никогда не расскажу. Это был всего лишь ещё один секс в нашей долгой совместной жизни. Так я тогда думала. Уже после всех банных процедур мы снова оказались в кабинете, где я снова водрузила своё уставшее тело на подоконник и закурила. Леви же заварил чай. Всё как и всегда. — Ты же обещала бросить, — сказал он, разливая тёплую жидкость по кружкам. Себе он наливал в ту самую, которую я ему подарила. — Я курю меньше. Увидишь. Мне хочется бросить, но я всё никак не решусь… — я выдохнула дым в открытое окно. — Это всё отговорки. Если решила, то действуй, — Леви протянул мне кружку, а затем занял место на другой стороне подоконника. Я улыбнулась ему в благодарность. — Эй, капитан, ты иногда такой противный, но… — я задумчиво затянулась, будто тянула с ответом. — Но что? — он сделал глоток чая и уставился на меня в ожидании. — Очень тихо было в моём мире без тебя… — я не стала смотреть ему в глаза, потому что мне было… стыдно. Стыдно за проявленные чувства. Говорить людям что-то приятное оказалось для меня куда сложнее, чем язвить и сыпать колкостями. Леви снова довольно хмыкнул, а уголок его губ дрогнул в усмешке. — Джой, я… — начал он, глядя в кружку, а потом замер. — Тч. Тихо. Я знаю, — и ведь я правда поняла, что он хотел сказать. Что тоже думал обо мне. Немного. Я протянула ему руку — он взял её. Как на том балконе. Как в день нашей встречи.