Баба Рая - норм такая...

Примечание. Автор сгорел, выгорел. Умер и воскрес. Так что осторожнее там ) приятного... ...чтения. ^.^ Стою, мнусь с пацанами. Кошусь на время. Ещё полчаса. Как сука вечность. Или как шаг до спасения — и никак его не сделать. Кидаю взгляд через плечо — мимо Саныча, в сторону входа на вокзал. Скоро. Скоро будет здесь. Со мной. У меня в руках. Пальцы дрожат. Сжимаются — будто в захват. Только вместо запястья — воздух. Рано. Рано ещё. — Ладно, мы пошли, — обронил Лёха. Спокойно, как будто погоду обсуждает. — Та чё коней гонишь? Давай малого встретим, — встрял Саныч. Ёб твою мать. Когда ты, сука, соберёшься с Катюхой на горизонталку — со свечкой к тебе приду, отвечаю. Молчу. Просто сверлю его взглядом. Без слов. Без эмоций. Прямо в череп. — Саныч, не тупи, — выдыхает Лёха. Сухо. Будто сдулся на глазах, не придумав причину, чтобы забрать того и съебаться. Просто махнул рукой. — Та я не… А… — Саныч осёкся, глаза округлились. Отвёл взгляд. — Ну хули, чё, пошли… До вечера? — спрашивает меня на прощание. Голос у него — как у щенка под дождём. А я смотрю и… хочу вмазать. За эту наивную рожу. За его «до вечера». За то, что он не понимает, как мне сейчас не до него. Ни до кого. Лёха хмыкает. Беззлобно. Кидает руку Санычу на плечо. Уводит. Тихо. Без оглядки. По-братски. — Малому привет, Тох, — ещё кричит через плечо Саныч. — Угу… Но я уже не тут. Мозгами — я там, на перроне. Бегу. Сука.

***

Задержали. Ненавижу это глухое, ватное бормотание из динамиков. — «Задерживается прибытие поезда номер…» Да нахуй ты бубнишь, как будто из могилы. Просто скажите — не едет. Сука. В башке крутится одно слово: Курить. Курить. КУРИТЬ. Но у меня нету. Специально не ношу. Обещал себе, обещал Юлику. Всё по плану. Рядом мужик с букетом. Топчется. Шмалит. Смолой пахнет. Еблан. Подошёл ближе. Я — ещё ближе. Вдыхаю дым через его сигу, как последняя собака. Легче. На секунду. — Чё, тоже ждёшь? — спрашивает. Криво так, будто по привычке. Вижу — мнёт пальцами упаковку букета. На нервах. Понимаю тебя, брат. Только цветов у меня нет. Потому что Юлик же не баба. Нах ему цветы. Или… надо? Ловлю себя. А если надо? А если ему было бы приятно?.. Ай, в пизду. — Ага, жду. Задержали, — бурчу. — Да у моей тоже, — кивает. Смотрим вместе в одну точку. Туда, где рельсы сходятся в линию. Как два барана на закате. — Мою Светка зовут… В инете познакомились. Ща вот едет ко мне, впервые. Я б сам поехал, да ногу ёбнул. — показывает, только сейчас вижу — гипс, костыль, цветы. Хм. — Хуёво, брат. Но если любит — ничего. Так тоже норм, — выдавливаю из себя, как философ на районе. Сам слышу, как звучит. Но он — кивает. — Ага… А ты чё? Мнусь. — Я… Юльку жду. Документы забрать надо было. Щас здесь поступать будет. — О, норм. Умная, значит? — Не дурак, — выдыхаю. Он улыбается. Тупо. Как будто шутку понял не до конца. Или вообще не понял. Но не осуждает. Просто стоит. Мнёт свой целлофан. И как будто рядом становится чуть легче. Просто потому что никто ничего не сказал. Ни плохого. Ни хорошего. Просто приняли, как есть.

***

Поезд едет. Вижу — пыхтит вдалеке, будто медленно выползает из чёрной пасти тоннеля. Грохот под ногами, вибрация в рельсах, как будто весь перрон вздрогнул. Из громкоговорителя снова — это бессмысленное, унылое бормотание: «Поезд такой-то прибывает на путь…» Да заткнись ты. Я и сам вижу. Он. Едет. Останавливается. Скрежет тормозов, лёгкий запах горячего металла. Люди потекли из дверей, как муравьи. Сумки, рюкзаки, крики — суета. Я ищу. Глазами сканирую каждое лицо, каждый силуэт. Где? Где, сука?! Понимаю — не пропущу. Он — как маяк. Светится. Рядом уже этот со своей Светкой. Обнялись, целуются, как в сопливом кино. И у меня внутри что-то рвётся. Я тоже хочу так. На перроне. Прямо. Чтоб на всех похуй. Хочу его. Мой Юлик. Тук-тук. Плечо. Вздрогнул. Хотел отмахнуться — мол, отстань, не до тебя, нахуй. — Тоша? — Голос. Его голос. Будто током прошило. Поворачиваюсь медленно. Он. Стоит. Улыбается. За спиной уже. Позади. Не из той двери вышел. Блядь. — Этот же… — туплю, глядя на вагон, — пятый? — Шестой этот, — улыбается, тянет губы в ту свою полусмешную, домашнюю улыбку. Поворачиваюсь — смотрю на облезлую цифру. Ну да. Пять. Или шесть. Или… хуй разберёшь. — Ой, еблааааан, — выдыхаю. Улыбаюсь неловко, будто сам себе в нос въебал. — Привет… хоть ты меня нашёл, — говорю. — Привет… Да. Для разнообразия, — улыбается. — А то только ты всё время меня находишь, — добавляет и смотрит на меня. И всё. Пошло всё нахуй. Все вокруг. Все слова. Все взгляды. Хватаю его. Как хотел. Как ждал. Притягиваю к себе. Впиваюсь в губы. Как утопающий в глоток воздуха. Как будто если не поцелую — не выживу. На вкус — Юлик. На запах — Юлик. Тепло — Юлик. Мой Юлик. — Скучал, — выдыхаю ему в ухо. Тихо. Почти неслышно. Он застыл. Секунду просто смотрит. Пойманный, растерянный. А потом — дышит. Медленно. И говорит, не отводя глаз: — Я тоже… Тоша. Я тоже. Сильно.

***

Поднимаемся. Лестничная клетка — как всегда, тухлая, пахнет сырой краской, старым линолеумом и соседским псом. Юлик идёт впереди, я — за ним, чуть сзади, чтоб… ну, чтоб, если чё, поймать. Он у меня с лестницами не в ладах. Уже было. Тащу сумки. Не сказать чтоб тяжело, но, сука, чувствуется — Юлик запаковал как на переезд. И правильно. Я б и в зубах ещё одну нёс. Лишь бы не мотался потом туда-сюда. Лишь бы остался. Смотрю. Не на ступеньки. На него. На его спину. Волосы. Чуть вьются на концах. Отпущенные до плеч. Хочу в них зарыться. Лопатки под тонкой тканью майки. Облизываю их глазами. Поясница. Полоска обнажённой кожи. Маленькая. Тёплая, кажется. Моё дыхание сбивается. Шорты. Никаких этих «ниже попы» — нормальные. До колен. Но сидят… Бля. Сидят на этих его узких бедрах, как по лекалу. Во рту пересохло. Слюна липнет к языку. Отворачиваюсь. Хватит, Тоха. Ща не время фантазировать. Юлик достаёт ключи. Щёлкает замок. Я сзади, как придурок с сумками. Смотрю на его запястья. На то, как ключи брякают. — Так… постучи, — бурчу, сам не зная, нахрена сказал. Наверное, от привычки. В голове уже картинка: баба Рая высовывается в халате, суетится, зовёт к столу, насыпает борща, щедро кладёт майонез. А я жрать не хочу. Я, блядь, его хочу. Прямо сейчас. — Бабушка уехала. До конца августа. На дачу. Там огород, — спокойно отвечает. Просто. Как будто о погоде. Без задней мысли. А мне будто под дых дали. Один. Я. Один. С Юликом. До конца лета. Голова моментально рисует сцены. Кровать, шорты, дыхание, то, как он смеётся, запрокидывая голову… И это всё — в тишине. Без Раи. Без свидетелей. Без тормозов. Сердце уже где-то в горле стучит. — Норм, — выдыхаю, пытаясь не выдать себя. — Баба Рая… норм. Такая. Провожу языком по пересохшим губам. Открывает дверь. Входим. И… Я уже знаю. Сегодня всё будет не как раньше. Не как «посидеть, чай, кино». Сегодня — предел. Или шаг за. И я не уверен, что готов. Но назад не хочу.

***

Стоим в его комнате. Вернее — я как еблан вкопанный. Просто стою. У двери. Он двигается, живёт, суетится возле чемодана — вещи достаёт, трясёт, расправляет, что-то бубнит себе под нос. Футболки, носки, какая-то хрень… Пахнет им. Домом. А у меня в башке только одна картина. Я — кидаю его на эту кучу тряпья. Молчком. С жадностью. Без тормозов. Думал, прошло. Не прошло, сука. — Ну наконец-то, — отвечает будто на мои мысли. Дождался… Юлька улыбается. Смотрит. Светится, блядь. — Нашёл, — продолжает, поворачивается ко мне. В руках — блестящая упаковка. Стильная. Цветастая. В голове щёлкает тупое: У меня тоже в кармане. Но поменьше… Пытаюсь отогнать мысли. Вырвать себя из липкого. Озабоченный. Животное. — Тебе привёз, — говорит просто. — Сказали, помогает. Протягивает. Смотрю. Молча. Леденцы. Внизу в уголку значок — пачка с чёрной сигой, перечёркнутая в красном круге. А пон… Понял, Юль. До сердца долетело. — Спасибо, — выдыхаю. Улыбаюсь. Точнее, пытаюсь. А внутри всё вжимается: я бы сейчас пол пачки в рот. Глотаю слюну. Молчу. Он ближе. Смотрит. Спокойно так. Мягко. Но глаза у него — как сканер. Прошивают меня. Смотрят не на пачку. Не на руки. А вглубь. — Ты ж держишься ещё? — спрашивает почти шепотом. И я не понимаю, про сижки он или… — Ага, держусь… — отвечаю, хрипло. На выдохе. Так, будто пальцами за край срыва вцепился. — Юль, устал? — спрашиваю, криво. В голосе — неловкость, которую сам бы от себя отлепил. — Может, в душ там хочешь?.. Господи, Тоха, чё за хуйню мямлишь. Осталось только взять пачку презиков и со шлепком вдавить в столешницу. Прямо перед ним. Вот тебе, мол, дорожка, милый. Проходи. — А… да. Наверное. Хорошая идея. Запарился, — тараторит, будто текст с телесуфлёра. И шмыг мимо. Головой вниз. Вскакивает, будто под жопу кто поджёг. Исчезает за дверью. А я? А я чё? Стою как столб. Глаза по комнате, а мозг — в коме. Чё делать-то теперь, блядь? Нервно, как дебил, хватаю охапку его тряпья с кровати — всё на диванчик. Чисто чтоб руки чем-то занять. А то в голову полезут… руки… блядь. Вода включилась. Гулко так. Со стен отскакивает, как будто внутри всё звенит. Сам не знаю, чего хочу: чтоб он вышел быстрее. Или чтоб сидел там до рассвета. Пока меня не отпустит. Пока я обратно в тело не вернусь. И дальше? Раздеваться? А если он не понял? Ну вот вообще. Просто реально в душ пошёл — с дороги помыться. Жарко. Лето. А я тут весь… при параде, блядь. Себя на боевой расчёт поставил. Нет, нахуй. Без фанатизма. Не раздеваюсь. Чисто так — олимпийку скинул. На стул бросил. Небрежно. Майку тоже. Потому что жарко. Да. Лето, жара. Просто майку. Он же тоже крутился там на кухне передо мной, без намёков, типа просто по кайфу. Так что и я… тоже. Становлюсь перед зеркалом. Ну… нормально. Не глянец с рекламы протеина, но и не худосочный. Плечи есть. Тело — своё, родное. Кубики — как надо. Не шесть, не восемь, но пощупать есть что. Бабы говорили — есть на что глянуть. Я им верил. Или очень хотел. Но бля… расписной, как хуй знает кто. Как долматинец. Синяки на роже — почти сошли. А вот тело — в цвете. Под рёбрами — жёлтая хуйня. Гематома. На груди, плечах, бёдрах — мелкая сыпь из синяков. Как будто кто-то пальцами тыкал. Сильно. До боли. Витёк… ебанат. Вспоминаю — и сжимаюсь. Но — похуй. Юлик — не баба. Не будет причитать. Не будет кривиться: «Фу, синяки…» Он же Юлик. Он — мой. Выдыхаю. Отхожу от зеркала. Сажусь на кровать. Падаю всем весом. Как мешок. Хватаю пачку леденцов. Вскрываю, один на язык. Кислый. Прямо до слёз. Курить — отпустило. Не хочу. Сижу. Сосу. Молча. Слышу, как вода льётся. И чувствую, как меня трясёт. Не от холода. От того, что он — за стеной. И если сейчас всё пойдёт по пизде — я не прощу. Себе. Вода замолчала. Как и моё сердце. Тишина звенит, как перед бурей. Я — как сцука олень перед фурами. Сижу. Смотрю в стену. Жду. В голове крутится сцена. Теория. Вот он там, за дверью. Выключил кран. Стоит. Немного замешкался — кафель, сука, скользкий. Наклоняется за полотенцем. Промакивает волосы. Перед зеркалом крутится, может — себя разглядывает. Не я ж один ебанат, верно? Ну? Или один… Потом — шорты. Домашние. Те, короткие, что он носит, когда «жарко» и… Дверь открывается. Без прелюдий. Без фанфар. Просто — открывается. И у меня, блядь, всё обрывается внутри. Как будто сердце поскользнулось на том же кафеле и грохнулось на бетон. Не по сценарию, Юлик. Ты у меня в башке ещё на фазе шорт, блядь! А тут… Я поднимаю глаза. И всё. Чуть не подавился леденцом. В горле встал, как кость. В нос отдало. Дыхание — оборвано. Он стоит. Полу-мокрый. Из волос капает. Капли — по шее, по груди. По груди, Тоха, по груди, сука. Они скользят, бегут медленно. На животе застревают. Срываются ниже. Шорты? Нет. Не шорты. Полотенце. Одно. И то, короткое, как позыв к смерти. На бёдрах. Тонкая полоска. Как будто пояс. Я смотрю — и не знаю, как дышать. Он… просто смотрит. Обычным взглядом. Не сексуальным. Не игривым. Не вызывающим. Просто Юлик. Просто вышел из душа. И я понимаю. Даже если он туда реально просто помыться ходил. Даже если ни о чём, блядь, не думал. Поздно. Поздно, Юлик. Ты приехал. Конечная. — Освежился, — шепчет Юлик. Взгляд скачет — то на меня, то в сторону. Цепляется глазами за гору тряпья на диване. За майку мою, скомканную на спинке стула. За что угодно, лишь бы не прямо на меня. — Жарко тут… — Ага. Жарко, — выдыхаю. Горло пересохло. — Только ты, блядь, не это… не стой босиком, — бурчу. Глупо. Но сказать нужно хоть что-то. Гляжу вниз — на его ноги. Пальцы на ступнях шевелит, подгибает. Блядь… Это как добивание. Облизываю губы. Сухо. Хлопаю ладонью по кровати рядом. — Ага… — отзывается. Тихо. И идёт. Юлик идёт ко мне. Каждый его шаг — у меня как гвоздь в грудь. Сердце в такт с его босыми ногами. И вот он уже рядом. А я не вывожу. Сука, ещё секунда — и меня поломает. Если он сядет. Если опять начнётся эта вялая игра в «я рядом, но не совсем». Если ещё раз по кругу — я разлечусь. Хватаю за запястье. Рывок. Он лёгкий. Дёргаю на себя. Полотенце — на пол. Плавно. Бесшумно. Как последний намёк на приличия. Он — на мне. Как тогда. Как в тот вечер, на прощание. Только совсем не так. Теперь — по-настоящему. Теперь — я не держу тормоз. Шлагбаум? Его нет. Стоит зелёный. В ебало. Сигналит. Юлик чуть откидывается. Руки ставит на мои плечи. Дышит неровно. На коже — мурашки, горячие пятна. — Тош…? — дрогнул голос. Тонкий. Тихий. Почти просительный. И я замираю. Мозг уже рисует самое страшное. Сейчас скажет: «Не готов». Скажет, как тому пацану. И что тогда? Что, я, блядь, его насиловать буду? Я ж не зверь, не ёбнутый. Я ж… Я ж просто не вывожу. Сижу. И держу его. И в голове — тишина. Готов — не готов. Хочет — не хочет. Скажет — отступлю. Пойду в душ его, уже сука ритуал. — Нет…? — спрашиваю. Так же, как он тогда. В другой жизни. У другого Тохи. Когда мы только начали. Он молчит. В голове тревога — налажал. Типа что он скажет? «Бери, весь горю»? Блядь, еблан ты, Тоха. И вдруг — шёпот, прямо в ухо: — Всё нормально. И от этих двух слов у меня мурашки до пяток. Будто его голос на нервах скользнул, тонко так, затянуто. Тянусь губами. Медленно. Будто вспоминаю, как это — его целовать. Как его рот ощущается. Как он пахнет вблизи. Как реагирует. Сколько себя отдаёт. Мягкие. Податливые. Его губы. На месте. Мои. Серёжка — та, на губе — задеваю краем губ. Подцепляю. Слегка дёргаю. Моя. Он всхлипывает прямо мне в рот. Всё. Унесло. Вжимаюсь. Разрываюсь. Хочу всего. Язык — в него, вглубь. По всей карте рта: язык, губы, зубы. Юлик отвечает. Горячо. Рвано. Живо. Рука зарывается в волосы. Мои волосы. Тянет к себе. Хочет ближе. И я ближе. Губами скольжу по лицу: Скулы. Подбородок. Шея. Ухо. Серёжка в ухе. Всё моё. Ловлю зубами. Цап. Вылизываю. Губы скользят за ухо. Он выгибается. Правильно, Юль. Вот так. Я не спрашиваю. Я чувствую. На его дыхании. На стоне. На том, как пальцы впиваются мне в спину. Шею хочу. Всю. Метить. Мой. Но не кусаю. Пока губами. Мягко. Как будто прошу разрешения. Руки мои шарят. По груди — чувствую ритм. Сердце барабанит. Живот — тёплый, гладкий. И ниже… Чувствую — упирается в живот. Не пугает. Наоборот. Успокаивает. Значит, всё правильно. Анатомия не новость. Так же, как у меня. Как себе, Тох, даю себе подсказку. Опускаю руку. Туда. Он вздрагивает. Лоб ко мне. Дышит в шею. — Нормально, Юль? — шепчу. — А-ага… да… нормально, — еле выдыхает. — А т -тебе? — И мне… нормально. Жалею, что не снял спортивки. Клоун. Зудит. Горит. Но Юлик на мне. И Юлику — хорошо. Пальцы скользят по нему. Как будто я себя глажу. Так, как в душе. Только нежнее. Всё понятно. Всё правильно. Точек G искать не надо — всё ясно по дыханию, по изгибу, по стону. Он подсказывает телом. — Юль, погодь… — выдыхаю в ухо, губами по коже. Разворачиваюсь. Аккуратно. Не хочу, чтоб смутился. Не хочу, чтоб вдруг передумал, пока я тут корячусь. Укладываю его на кровать. Сам — мнусь. Тороплюсь. Чтоб не один лежал. Чтоб всё сразу, вместе. Скидываю с себя эти чёртовы спортивки. Улетают — вместе с бельём, нахрен. В голове — только одна мысль: достать пакетик. Нащупал в кармане — сунул под подушку. Наклоняюсь к его губам снова. Он обхватывает. И руками. И ногами. И всё. Меня затягивает. Рука скользит по его бёдрам. Скользит по ягодицам. По спине. По бокам. Он под моей ладонью весь. Горячий. Доверчивый. Мой. И тут. Стоп. А дальше что? Сухо. Ну да… Не баба ж. Блядь. Отрываюсь. Смотрю ему в лицо. Глазами — всё, всё пытаюсь передать. «Прости, не знаю, не умею. Не читал, не гуглил. Я вообще…» Еблан, Тоха. Надо было почитать. Или хоть порево посмотреть. Гей-порно, сука. Передёргивает. Я ж не пид… Блядь. — В тумбочке, — тихо, почти шёпотом, подсказывает Юлик. Там. Под рукой. Молча тянусь. Молюсь, чтоб внутри была инструкция. Или QR-код. Хоть что-то. Там — тюбик. Прозрачный. Вода какая-то. И ещё — резинки. Обычные. Пачка. Улыбаюсь, не я один запарился с этим. — Эм… это… Типа… туда лить, да?.. — не узнаю себя. Голос чужой. Ненавижу себя. Смотрю на него. И он… краснеет. Закрывает лицо руками. Сука. Я не хотел. — Юль… прости… — шепчу. Тянусь губами к нему. Целую. С нажимом. — Нормально всё. Нормально, слышишь? Ты мне скажи, я врублюсь. Быстро. Отвечаю. Он чуть улыбается. Правильно, Юлик, вот так, лучше с меня еблана ржи. Говорит мягко, смущённо: — Не надо лить. Просто… чуть-чуть. На пальцы. Вот и всё. Просто. Чуть-чуть. На пальцы. Я киваю. Медленно. — Понял, Юль. Всё понял. Спасибо. Что ты — не смутился. Не спрятался. Спасибо, что не испугался меня, даже когда я сам от себя охуел. Непривычно. Странно. Даже с бабами так не было. Туда… они не хотели. А мне — пох. А тут… Глажу его пальцами. Там. Ловлю дыхание. Каждое — как ответ. Он замирает, потом дышит — резко, рвано. — Всё норм, всё хорошо, — шепчу. Сам не пойму, ему это или себе. Спина у меня вся мокрая. Как будто мы вместе в душе побывали. Горю. Выгораю. Пальцы… медленно… скользят. Туда. Давлю. Осторожно. Тесно. Пиздец, как тесно. И как, блядь… Как я туда потом поместиться должен? Нервно выдыхаю. Пыл гасится — но это даже хорошо. Удерживает. Иначе сорвался бы к чёрту. Вылизываю шею. Ухо. Слушаю. И тут — рука. Останавливает. — Медленнее… Сильно, — шепчет. Голос дрожит. — Ага. Понял… — мысленная оплеуха себе. Бур, блядь. Дебил. Снижаю темп. Осторожнее. Двигаюсь мягко, с паузами. Он выгибается. Стон. Тонкий, звонкий. Меня аж подбросило. — Больно? — хриплю. — Нет… Ещё так… Ага. Блядь. Знать бы ещё, что я там такого сделал. Как попал. Он стонет. Я хриплю. Мои губы — к его шее. К щекам. К виску. Целую в висок, в лоб — как будто извиняюсь. Или благословляю. Пальцы выхожу. Медленно. Останавливаюсь над ним. Гляжу в глаза. Он тоже. Не говорит. Просто ждёт. — Юль, уже можно?.. — сдаюсь. Кивает. Молча. Уверенно. Достаю пакетик. Этот блестящий. Который так долго ждал нас. Выдавливаю полтюбика этой воды. Размазываю по себе. Торопливо, но стараюсь, чтоб не облажаться. Секунду просто смотрю на него. А потом — наклоняюсь. К бедру. Обвиваю руками. И — вылизываю родинку. Ту самую. Сердечком. Не выдержал — укусил. Оставил следы от зубов. По обе стороны. Он дёргается, я — зализываю. Рука на затылке. Прижимает. Подтягиваюсь выше. Готов. — Юль… так нормально? Или… может, на живот? Голос мой — уверенности ноль, но всё, что мог — собрал. Он качает головой. Притягивает. Ногами — к пояснице. Обнимает. Понял. — Всё нормально, — шепчу. И вхожу. Вошёл. Медленно. Как будто сквозь себя проходил. Через страх. Через стыд. Через «не знаю как, но надо». И оказалось — можно. Он подо мной — и не дрожит. Не жмётся, не отворачивается. Наоборот — прижимается. Дышит в мою шею. Просто… есть. Здесь. Со мной. Медленно двигаюсь. Сначала — как по льду. Чтоб не сломать, не задеть, не отпугнуть. — Всё норм?.. — шепчу. — Да… Тоша… Слышу — выдох тёплый, хриплый. И у меня от этого дыхания по позвоночнику — ток. Мозг молчит. Наконец-то. Думаю не головой — пальцами. Сердцем. Низом живота. Не рвусь. Не рву. Ищу ритм. Его. Наш. Не по-киношному. По-настоящему. Он — горячий. Он — живой. Он — мой. Не знаю, сколько прошло. Может, минута. Может, сто лет. Потею. Дрожу. Держу его бёдра — чтобы не сбежать. Чтоб не исчез. Юлик подо мной — выгибается и замирает. Чувствую влагу у себя на животе. Сжимает. Дышит. Вцепился мне в спину — и не отпускает. — Юль… — хриплю. Уже всё. И меня накрывает. — Ещё чуть… Он кивает. Молча. Пригибается ко мне. Лбом к моему плечу. Губами шепчет своё: — Тоша… И меня разносит.

***

После — тишина. Только наши тела — влажные, тёплые, расплавленные. Он у меня на груди. Я уже не внутри. Но всё ещё в нём — в его пальцах, дыхании, взгляде. Пальцы у меня на его затылке. Шарю в волосах. Медленно. Он чуть двигается, устраивается. Голову кладёт на грудь. Слушает сердце. — Живой? — шепчет, чуть усмехаясь. — Не факт, — выдыхаю. И правда — как будто переродился. — Больно было?.. — спрашиваю, тише некуда. Он поднимает голову, смотрит на меня. В глазах блеск. Не слёзы. Просто свет. — Было… странно. — Страшно? — Вначале — да. — А потом?.. — А потом… только ты. Молчу. Накрываю его одеялом. Сам под него залезаю, за спину. Обнимаю. Целиком. Юлик сгибается, прижимается ко мне, как кошка к батарее. Тепло, тесно, уютно. — Юль?.. — М? — Ты мой. Навсегда…для меня… Не могу выразить это чётче. Яснее. Но он понял. Просто поворачивается ко мне и целует в шею. Так — как будто это не конец, а начало. И я знаю. Так и есть. — Люблю тебя, Тоша…