Баба Рая - норм такая...

Комната у Юлика. Вечереет. Настольная лампа горит тускло — как фонарь в тумане. Тёплый свет — такой домашний, мягкий… будто специально, чтоб всё казалось не таким хуёвым. Но не помогает. Шторы наполовину. За окном медленно липнет темнота. Тишина. Такая, что будто в уши давит. И гложет изнутри. Сижу на краю кровати. Сгорбился. Локти на коленях. Смотрю в пол. Хуй знает, на что именно — на пыль или на чью-то невидимую тень. Руки чешутся по сиге. Но нельзя. Обещал же, блядь. Юлик там что-то копается. Молнией хлопает. Футболку пихает в рюкзак. Потом свитер. Потом разворачивается, ремень на лямке поправляет. Вижу — смотрит на меня. — Ты опять молчишь, — тихо говорит. Почти ласково. Голос у него такой… будто греет. — А ты опять суёшь туда всё подряд, — бурчу, не поднимая глаз. — Смотри, забудешь зубную пасту. Или носки. Или трусы. — Ну не голым же мне там ходить, — усмехается. Лёгко так. — А хрен знает, вдруг понравится, — цежу сквозь зубы. Подбородок вперёд, губы сжал. Хмурюсь сам на себя, и на него. И на эту сумку ебучую, и на поезд. И на то, что от меня ничего, сука, не зависит. — Извини, — буркаю, — перегнул. Он вздыхает. Ничего не отвечает. Закрывает рюкзак, ставит к стене. Потом — поворачивается. Смотрит. Долго. И вдруг — подходит. Просто берёт и подходит. Спокойно так, уверенно. Как будто знал, что я не сдвинусь. Что не скажу «не надо». Встаёт передо мной. Молчит. А потом — садится на колени. Лицом ко мне. Лёгкий, как перо. И я — замер. Выдохнул коротко, будто удар под рёбра. Не ожидал. — Злишься? — тихо спрашивает. Глаза в глаза. — Нет, — сиплю. Руки сами собой ложатся ему на талию. Пальцы вцепляются, будто боюсь, что сейчас исчезнет. — Боишься? — ещё тише. — С чего бы? — бурчу. Глаза отвожу. Внутри всё сжалось. Как судорогой. Пиздец ты актёр, Тоха. Даже себе не врёшь уже, просто пиздишь, чтоб хоть что-то сказать. Он кладёт ладони мне на грудь. Через футболку чувствую — сердце ебашит, как будто на забег встал. Чего ты выебываешься, Тоха. Он же всё видит… — Не хочешь, чтоб я ехал? — всё так же спокойно. Почти шёпотом. Тепло у него в голосе. Как будто знал. Как будто знал с самого начала, что скажу. — Не хочу. Конечно, блядь. — бурчу, но руки не отпускают. Цепко держу. Как будто, если отпущу — он прям сейчас, тут же, растворится. — Меня не будет меньше недели, Тоша, — тихо, почти извиняясь, он тянет руки и бережно поднимает мне голову за щёки. Маленькие ладони, прохладные. — Угу, — буркнул, будто просто отмахнулся. Словно ничего. А сам — уже где-то там, где он уехал. Где меня нет рядом с ним. Где всё не по плану. — Заберу документы с художки, пока время ещё есть... Вещи свои соберу... Я ведь собирался только на лето... — Ага... только на лето, — повторяю глухо. Эхом. Как будто пробую на вкус его слова. Сижу, нюхаю макушку. Волосы у него — черника с солнцем. Сладко, тревожно. И вдруг встряхнуло меня изнутри. — Нихуя не на лето! — резко выдал, подняв голову. Глянул в упор. — Бери там сразу тёпленькое, понял? Куртку нормальную! А то ты у меня замёрзнешь, тростинка с лапками. Видел бы ты себя… Ходячее пособие для анатомии. Юлик тихо смеётся. Я слышу этот смех где-то у сердца. Прямо в груди, не в ушах. — Когда-нибудь начнёшь у меня шавуху жрать, понял? С мясом. А не эту свою веганскую, блядь, пасту из пуха и воздуха... — Да-да, — соглашается, мягко. С моими бухтениями, с ворчанием — со мной. Пальцы его тянутся к моему затылку. Зарываются в волосы. И я чуть замираю. Я уже как месяц не брею их под единицу. Сперва — по приколу. Потом — чтоб не смотреть на себя в зеркале. Потому что там был Тоха. С района. С лицом, в котором ни капли от того, кем стал рядом с ним. А сейчас… сейчас волосы попёрли, как с цепи. Жёсткие, русые, упрямые. Как я. Или как я теперь. Я не знаю, кто я, но двумя этажами выше живёт Юлик. Который смотрит на меня так, будто знает. Будто всё уже понял. И просто ждёт. Ждёт Тошу. Немного отстраняюсь, опускаю взгляд. Сижу с ним на коленях, держу руками — как будто сам не понял, когда начал. Тянусь к его лицу своими лапищами. Чёлка опять на глаза лезет — будто специально, чтоб спрятаться. Поднимаю её пальцами. Ладонь задерживаю на лбу. Прохлада от кожи. Мелкая дрожь. — Вот ты и попался, — бурчу под нос. Не к месту. Но это я. Как всегда. А в волосах — снова эта ебучая заколка. Висящая, как трофей. По приколу, очевидно. Юлик явно вбросил её туда нарочно, чтобы я нашёл. Снимаю. Поворачиваю её в пальцах — будто старая монета. А потом зачесываю волосы назад — пальцами. Медленно, аккуратно. Уже не как в ту первую встречу, наотъебись. А ровно, чётко. Чтобы красиво, блядь, было. Чтобы ему шло. Подкалываю заколкой. Смотрю на него снизу вверх, в лицо. Он молчит. Но я вижу — понял. Понял всё. Секунду держу ладонь на его затылке. Как будто это якорь. Или амулет. А потом тихо: — Всё, красава. Теперь можешь ехать не ёбнешься нигде с занавеской этой. Только не очень далеко и не долго, слышишь? Он улыбается. Молчит. Но подбородок чуть дёрнулся — значит, тоже держится. Сука. Как и я. Тянусь к его лицу своей рожей. Он улыбается — уже привычно. И я тоже. Привык. Не дёргаюсь больше, когда он лезет лобызаться. Чаще даже сам... Руки скользят под его футболкой. Кожа горячая, тонкая. Невзначай цыкаю сквозь зубы — худющий ты, блядь. Но мой. Нахожу его губы. И не осторожничаю больше. Неделя уже как не думаю, что он хрустальный. Целую с напором. Долго, с нажимом. Чуть покусываю губу — чтоб остался с этим. С моим следом на себе. Передаю поцелуем всё: и злость, и страх, и нежность. Не хочу, чтоб уезжал. Понимаю, надо. Понимаю — вернётся. Но внутри — не хочу. Язык находит кольцо пирсинга. Вылизываю его, как голодная собака кость — не знаю, что со мной. Руки шарят по животу, пальцы нащупывают резинку штанов... И тут — стоп. Шлагбаум в голове с грохотом опускается. Всё, пиздец. Там начинается запретка. Будто сам себе границу провёл: выше пояса — мужик. Ниже — пидор. Маячит, зудит внутри: нельзя. Не сейчас. Не здесь. Не то чтобы не смирился. Смирился. Даже пацаны, вроде, смирились. По вечерам, как всегда, сидим: я, Лёха, Саныч, Юлик. Он подходит — и мне нормально. Коротко чмокну при них, пацаны не косятся. А мне и пох. Но это — другое. Возню продолжаю. Тереблю завязки штанов. Будто сами развяжутся. Будто это как бы не я... Юльке хорошо, это я чую кожей. Он мягко выгибается, дышит в затылок. Чмокаю его в шею. Дышу уже часто. Пальцы уползают обратно — от опасной зоны. Туда нельзя. — Юль... я... — только выдыхаю. — Юлик, ты вещи собрал? Через час поезд! — орёт Баба Рая с кухни. Подскакиваю будто меня током ёбнуло. Только Юлик на коленях — и чтоб он не свалился, вцепляюсь ему в поясницу, сдерживаю движение. В плечах дрожь, в ногах ток. Стоим, как замерзшие. Я — бычара на радэо. Сука, заорал бы. Он смотрит снизу вверх. На щеках жар. На губах след от моего поцелуя. На шее — мой шёпот, как ожог. И всё это он заберёт с собой. Всё, что я оставил.

***

Проводил. И так, сука, тоскливо стало… Стою, как отбитый, у перрона. Глаза чуть не намокли, когда смотрел на него в окне. Поезд тронулся — и всё. Уехал. Мозги всё понимают. Тупое сердце — нет. Как дебил прощался. Шутканул что-то. С ухмылкой, будто пофиг. "Юпитеру привет" — выдал. Сука. Будто это весело. Будто чо такое — неделя. Езжай, давай. А сам внутри сжался в комок. Теперь грызу себя. И Юпитера, блядь. Увижу этого модника — влеплю. Не потому что он что-то... А потому что рядом будет. С ним. Будет лыбиться, косухой своей радужной блистать. Шарить в его любимых темах, орать какие-то приколы, которых я не понимаю... И Юлик будет ржать. Будет рядом с ним. Пизда. Пахнет ревностью. Да не пахнет — воняет. Это его друг, Тоха. Просто друг. Брат там… и всё. Торможу в голове. Давлю на тормоза, блядь. С визгом. Выдыхаю. Опускаю голову. Пинаю гравий на рельсах. Пытаюсь отогнать это. Хотя бы до дома дойти в одном куске.

***

На следующий день. Зомби, сука. Глаза песком сыплет, башку ломит. Не спал. Сижу с пацанами на лавке как призрак. Жалею, что отказался от сижек. Хочу аж губы трясутся. Лёха не предлагает — я не прошу. Всё по-честному. Пасмурно. Серыми соплями небо на нас висит. Саныч вялый, смотрит в никуда, как будто в голове у него кто-то крутит кино и перематывает туда-сюда. Всё, блядь, под стать моему настроению. Ещё бы дождь сверху вжарил — и полный комплект. — Тох?.. Саныч. Тихо так. Будто совесть. — Ну? — цежу безэмоционально, лакая энергетик. Даже сука бухать — настроения нету. Ни к чему. — Я эт... ну спросить хотел... Мнётся, как мятый чек от шавухи. Щурюсь, смотрю на рожу его красную. Опять, сука, чё-то надумали. То неделю бегал ебалом светил — Катюха, Катюха... Теперь сидит, варежку захлопнул — и сопит. — У вас тип... с Юликом... было уже? Давлюсь энергетиком. Закашлялся, чуть не свернулся. Лёха рядом даже сигу из пальцев выронил — так и замер с ней наперевес, как будто в руках граната. — Охуел, что ли? — вскидываюсь, злюсь. Голос ломкий, как сухая ветка. — Да я, бля, не к этому! — суетится Саныч, руками машет, — Типа... у кого ещё спросить, ну? У Лёхи, что ль?.. Ну вы ж там тоже... за ручки, кафешки, хуешки... Ну типа отношения. Всё по-серьёзке. Молчу. Жду. Он продолжает, мнётся ещё сильнее: — У меня с Катюхой вроде всё заебца. Месяц уже мосты налаживаю. Цветочки, кафешки, ржём, в глаза смотрим. Теперь даже ручки держим. Типа мило... Прикольно, на. Но заебался чёт. Серьёзно. Лижемся — то лижемся. А дальше чё? Она морозится. Я чую. А я — размазня, сука. Не настаиваю. Бо, хз, как правильно в этих сука отношениях... И вот так, блядь, пар уже из ушей скоро попрёт. Так я чё думаю... Ты же тоже в теме. С Юликом... может, подскажешь? — Ни хуя не в теме, — бурчу сквозь зубы. Еле слышно, но достаточно, чтоб поняли. Отворачиваюсь от них нахуй. Дебилы, сука. — Чё, тип... нет? — голос у Саныча реально охуевший, будто я ему сейчас признался, что с Юликом только в шахматы и играю. — Отвали! — рычу резко, злым голосом. Как щелчок по носу. — Иди гугли, бля... — Ага, надо походу, — ржёт, не врубается нифига, — потом, получается, и тебе ссылку скину. Лёха хрюкает в кулак, но глаза ко мне не поворачивает. Типа нейтрал. Типа я тут сам варюсь. А я варюсь. Внутри кипит, как в кастрюле без крышки. Сижу, пальцы нервно по банке стучат. Саныч ещё чё-то там подшучивает, но уже гаснет — чувствует, не то настроение. А я думаю. Не про Катюху. Не про Саныча. Не про тупые вопросы. Про Юлика. Как он там... Едет уже? Или ждёт поезд? Или сидит у окна, задумчивый... без меня. Зубы стискиваю. Банку сжимаю до вмятины. Пальцы трясутся. Долбаный Юпитер. Радужный, сучий хиппи... обнимашки, заколки, волосы, мягкие ладони… — Тох, не психуй ты, чё ты… — лепечет Саныч, уже по-тихому, — я просто спросил. — Не спрашивай, — глухо роняю. — Да понял уже, ёпт... Лёха затягивается, сигу щёлкает в пальцах, глядит в никуда. Саныч притих. Я злюсь. И скучаю. Пиздец, как скучаю. Сука… Второй день. А ещё нахуй — пять. Пять, блять. От этой мысли в груди всё сжимается. Сижу с пацанами как тень. Жую себя изнутри. Юлика нет. Всё остальное — хуйня. Энергетик в руке тёплый уже, мерзкий на вкус. В горле встаёт. Лёха — молчит. Саныч — вроде рядом, вроде не лезет больше. А мне бы закурить, да не прошу. Гордый долбоёб. Смотрю на асфальт. Смотрю на серое небо. Смотрю в пустоту. День без него будто неделя, неделя — как срок. Хватаю телефон. Не пишу. Не звоню. Просто глянул, что был в сети. Всё нормально, значит… живой. Закрываю. Пусть сам. Он же взрослый. Он же не маленький. Он же знает… …Блять, знает ли? — Лёха, — тяну, не глядя. — А у тебя было так… тип, будто изнутри ребра выворачивает? — Ага, — отвечает спокойно. — По-любому, сука, Витёк, — бурчу. — Когда по рёбрам мне въебали. — Ну да, — хмыкает. Затягивается, смотрит в асфальт. — В больничку, что ли, сходить… — К мозгоправу сразу, — кивает. — Влюбился ты, долбоёб. — Да не... — бурчу, уже почти сам не верю. — Да-да, — усмехается. Смотрит в небо, будто всё уже сказал. Влюбился… Как пацан. Как последний... Сижу. И жду. Сука, Юлька.

***

Юлик завтра приедет. Настроение. Как будто меня в розетку воткнули — свечусь нахуй. Ко мне можно провода подрубать — освещу весь район. Шёл бы один — плясал бы, честно. Но рядом пацаны, надо держать фасон. Проходим мимо аптеки — и как будто в голову прилетает: щас, щас или никогда. Мнусь, бубню: — Ща догоню. Саныч приподнимает брови: — Ты куда, Тох? — В аптеку, — отмахиваюсь. — Ща... Захожу. Воздух внутри тухлый, как в сортире. У прилавка — баба лет сто. Смотрит как рентгеном. Я мну пальцы. Глотаю слюну. — Эти… — бурчу. — Ну… "их". — Что? — орёт. — "ИХ", — уже рычу. — Ааа! — расплывается в улыбке. — А какие? XL? XXL? С пупырышками? С запахом? С охлаждающим эффектом? Бля… Сука. Я щас ей в рожу этими пупырышками кину. Какие, нахуй, запахи?! Какие охлаждающие?! Я чё, с Юликом в “Мортал Комбат” собрался, или в постель? Светящиеся предложи, бля, ещё. Будем “Звёздные войны” разыгрывать. — Обычные, — сквозь зубы. — Просто… обычные, сука. Беру. Плачу. Вываливаюсь на улицу с лицом кирпичом. Пацаны ждут. Саныч сразу заёрзал: — Чё, хуёво? — Ага, — буркаю. — Башка болит. Ага, блять, башка только не та. Шишка скоро дымить начнёт. Лёха рядом чуть не подавился сигаретой. Ухмыляется. Вижу — держит себя, чтоб не заржать. Смотрит на обеспокоенную рожу Саныча. Саныч глазами хлопает, как будто понять не может, кто кого обидел. Лёха сука...Молчи, блять, молчи нахуй, психолог херов.