Москва — Калуга

      Раннее утро субботы душило майской духотой. Трасса лежала перед ней, почти пустая, с редкими вспышками фар, как сигналы с другого мира. Таня везла себя в родную Калугу из Москвы. Снова, как в каком-то ритуале, который не приносил больше облегчения.       Как только в московском ТЮЗе закрылся занавес, и зрители разошлись, она быстро попрощалась с коллегами, выкурила нервную сигарету у служебного входа, наскоро поцеловала девочку из реквизита в щёку и почти бегом помчалась к машине.       В съёмной квартире была недолго: заскочила, как в убежище во время бомбёжки, собрала нужные вещи, сменила обувь, бросила взгляд на разорванный блокнот с монологами и вышла. А потом — пробки. Долгие, душные, бесконечные пробки на выезде из города, в которых она несколько раз всерьёз думала развернуться обратно. Но так и не решилась.       Теперь трасса будто выдыхала вместе с ней. Рассвет царапал горизонт, окна машины распахнуты настежь, ветер тёплый, пахнущий асфальтом и пылью. Пальцы Таниной правой руки нервно стучали по рулю в такт старым песням «Щенков». Она включила их нарочно, чтобы уколоть себя чем-то знакомым, тревожным. Сердце то замирало, то срывалось в резкое «бум», когда стрелка спидометра прыгала вверх, за сотню. Иногда ей казалось, что ещё немного и машина просто взлетит. И пусть.       Капли пота стекали по позвоночнику. От жары или от того, что внутри неё всё дрожало. Таня думала: девять месяцев. Почти год она живёт на два города. Не жизнь, а натянутая струна, на которой каждый день кто-то играет чужую музыку.       Что сильнее её выматывало — усталость или Мария с её извечной нерешительностью — она уже не понимала. Скорее всего, именно Мария. Эта хрупкость, в которой пряталась холодность. Эти «не могу», «ещё чуть-чуть», «подожди», «время нужно». Всё время нужно.       Встречались они редко. Иногда по выходным, чаще — по какому-то случайному стечению обстоятельств. Таня бросала всё, выкраивала выходной, ночами ехала, чтобы просто лечь рядом, заснуть на её плече. А потом обратно. Всегда обратно.       Иногда Таня фантазировала: вот бы Маша решилась. Ушла бы от мужа, от своей школы с вечными подработками, от этой Калуги, в которой всё цвета сливаются в серый. Уехала бы с ней в Москву. Как жена декабриста. Жили бы без страха, без оглядки. Но Мария только усмехалась. Говорила: «Слишком заметно будет. После Сочи. Нельзя сразу так. Люди начнут говорить».       И Таня дала ей время. Длиною практически в год.       Сколько было этих звонков: «Извини, не получится в эти выходные», когда она уже стояла на въезде в город. Сколько было ночей в ожидании, сколько попыток всё прекратить. И всё равно снова ехала, как безвольная.       А ведь сама тогда была замужем. В Сочи. Даже в аэропорту, когда вокруг метались дети, она думала: «Вернусь и всё исправлю. Мы столько лет вместе. Столько не живут просто так». А потом, спустя пару дней после того, как она написала заявление «по собственному», пришло то первое сообщение от Марии. Просто:       «Может, встретимся?»       В ту минуту Таня была самым счастливым человеком на земле.       Они встретились в каком-то баре. Мария стаскивала с неё джинсы прямо на заднем сиденье такси, Таня задыхалась от её пальцев, от запаха волос, от долгого голода. Где-то в провинциальной гостинице, с дешёвыми шторами и вином из супермаркета, они почти не говорили. Только пили, целовались, смеялись.       Через пару недель Таня подала на развод. А ещё через месяц они с Марией «отмечали» это ужином, который закончился перевёрнутым столом, разбитой посудой и диким сексом прямо на полу, между осколками. Они тогда казались себе вечными.       Прошло время. От объятий остались редкие ночи. От «люблю» — короткие сообщения. От обещаний — пустота. Осталась только тяга — физическая, мучительная, невыносимая. Они трахаются так, будто каждый раз последний. Сладко, зло, жадно. Но Таня всё чаще ощущала, что умирает. По чуть-чуть.       Машина летела по трассе. Тесли врывался в уши знакомым тембром. Таня сильнее вдавила педаль в пол. Хотелось свернуть в кювет. Или просто не доехать. Чтобы не чувствовать. Не думать о том, что везёт Марии книгу, которую та давно хотела. Увидела в интернете, обрадовалась, но, узнав, что в Калуге нет в наличии, сразу сдалась. Она вообще ничего не заказывала онлайн. Говорила, что не доверяет. Что-то старомодное было в этом. Как и в ней самой. А Таня всё равно нашла, купила, привезла. Потому что не могла иначе.       Но в этот раз — не хотелось. Не хотелось отдавать, не хотелось даже приезжать. В груди царапала пустота, в горле встал комок, глаза горели от слёз, которые всё никак не хотели выйти. Впервые Таня чувствовала, что дом не там, где её ждут. А там, где она не умирает от ожидания.       Таня ехала быстро. На грани. Левая рука держала руль, правая шарила в бардачке, потом на пассажирском сиденье. Пачка сигарет выпала, скатилась на пол. Она чертыхнулась сквозь зубы, чуть сбавила скорость, сунула руку под сиденье — нашла. Мятая, наполовину пустая. Щёлкнула зажигалкой, сигарета прилипла к губам, как глоток воздуха.       Затянулась глубоко, почти до звона в висках. Горячий дым заполнил грудь, обволок внутри. Песня сменилась. Из динамиков потекла медленная, с рваными гитарами, которую они слушали на кухне у Тани, когда Мария приезжала. После ужина. После ванны. После секса, который разрывал всё внутри и сшивал заново.       Таня вспомнила: на полу стояло вино, недоеденный сыр в бумаге, Мария в её рубашке, сползающей с плеч, с чуть влажными от душа волосами. Лицо спокойное, почти счастливое.       Мигающий значок бензина отвлёк резким светом. Таня глянула на приборку, снова выругалась.       — Ну конечно, блядь. Почему бы и нет.       На трассе пусто, но впереди вывеска с зелёной стрелкой, заправка через пятьсот метров. Она вжимает тормоз, сбрасывает скорость, сворачивает. Колёса шуршат по гравию, пахнет бензином и разлитым кофе. Станция маленькая, пустая, заправщик полусонно машет рукой из-за стекла.       Таня останавливается у колонки, глушит мотор. Несколько секунд просто сидит, не шевелясь, будто ждёт, что кто-то скажет: «Всё, хватит, выходи, я тут». Но тишина. Только музыка глухо стучит в салоне, и капли пота медленно текут по спине под майкой.       Выходит. Кожа липнет к ткани, ноги чуть подкашиваются от долгой езды. Щёлкает крышкой бензобака, ставит пистолет, нажимает. И когда возвращается от кассы со стаканчиком кофе в руке, бензин тихо хлюпает, как тёплая волна.       Пока бак наполняется, она отходит в сторону, к крошечному столику у кафе. Берёт бумажный стаканчик кофе. Пластиковая крышка плохо держится, горячее почти обжигает. И Таня закуривает вторую. Затянувшись нервно, торопливо.       Ветер тянет снизу. Прохладный. Обволакивает ноги, забирается под майку, по коже мурашками. Спина горит от пота, и этот ветер словно шепчет: «Остынь, не кипятись». Но она не может. Внутри тревога. Тягучая, липкая, как мёд, оставшийся на пальцах после позднего ужина.       Таня присаживается на край бетонного бордюра, затягивается сигаретой, смотрит, как заправщик кидает что-то собаке. Та — дворняга, чумазая, худая, но с удивительно добрыми глазами — осторожно берёт еду, виляет хвостом.       "Вот и я такая. Прибилась." — думает Таня.       Сама пришла. Сама прилегла рядом. Ласку получила. Осталась. Ждёт теперь, когда прогонят.       Солнце медленно поднимается. За деревьями блестит река, небо становится синим. Мир будто замирает, красивый и чужой.       "Сколько у нас было этих утр?"       Она вспоминает, как они вставали рано, не сразу, тянулись друг к другу сквозь скомканные простыни. Как Мария приносила чай, ставила его на подоконник, курила с видом на чужие крыши, а Таня смотрела ей в спину, в эту изгородь родинок, такую знакомую, любимую. Иногда — завтрак в кафе. Иногда — яйца всмятку и вино с клубникой. Иногда — просто кофе в постель и поцелуи, как будто в последний раз.       А вечерами рестораны. Маша говорила тихо, почти не улыбалась, но глаза светились, когда Таня под столом касалась её ноги. Потом гостиничные номера, иногда квартиры под арендой. Иногда приезды в Москву. Тогда Таня чувствовала себя не любовницей — женщиной, с которой живут. Они гуляли по городу, держались за руки, ели мороженое, смеялись.       А потом домой. Всегда домой. На вокзале Таня провожала Марию сдерживая слёзы, прижимая её пальцы к губам, целуя открыто, на виду, будто наперекор. А Мария всегда дрожала в её ладонях. Никогда не просила: «Хватит».       Собака тем временем улеглась у ног заправщика. Он чешет ей ухо, разговаривает с ней, будто с человеком. Таня смотрит и внутри разливается странное тепло, почти нежность. Хочется стать этой собакой. Не думать. Просто быть рядом, есть из рук, ждать, когда позовут.       Сигарета почти догорела. Кофе остыл. Бак полный.       Она поднимается, будто из воды, стряхивает пепел, выбрасывает стакан, снова садится за руль. Машина вздрагивает при запуске двигателя. Трасса ждёт. А внутри только эта тишина. И пустота, натянутая, как плёнка, по которой не пройти.       "Может, и не доеду," — думает Таня, глядя в зеркало заднего вида. Но всё равно включает передачу. Едет. Потому что ехать — всё, что у неё осталось.       Дорога снова пуста. Руль под руками уже почти горячий от солнца, и Таня ведёт машину, как на автомате. Будто не она, а кто-то другой сидит за рулём. Линия трассы тянется в никуда, воздух дрожит от жары, и мотор гудит спокойно, почти как дыхание под боком.       Она едет, и всё кажется сном. То ли от бессонной ночи, то ли от усталости, которая прикинулась бодростью. В зеркало заднего вида плывёт отдалённая зелень — сливается с небом, растворяется.       И вдруг резко, почти физически, возвращается тот особенный день.       Воспоминание врезается в реальность, как встречная фара в темноте.       Москва. Весна. Дождь, мелкий, почти пылевой. Мария приехала впервые за два месяца. Таня тогда сама её встретила на вокзале, выскочила из метро в кроссовках и свитере, не накинув дождевика. Мария стояла у стеклянных дверей — в длинном пальто, с чемоданом на колёсиках и слегка напряжённым лицом.       — Ты мокрая, — сказала она, глядя на Таню, и губы её дрогнули — так тихо, как будто это был не упрёк, а исповедь.       — А ты приехала, — ответила Таня и шагнула к ней, в самую эту серую тишину.       В квартире было тепло. Таня разувалась на ходу, бросая мокрую одежду на спинку стула, ставила чайник, включала музыку, делала вид, что всё в порядке. А Мария молчала. Смотрела.       Потом были руки, пальцы на коже, спина выгибалась, горячее дыхание, затылок, утыкающийся в подушку. Поцелуи — затяжные, с болью, как будто вместо языка — прошитая нитка. Они любили друг друга на полу, на диване, на кухонном столе. Таня вцеплялась в бёдра Марии, и та не останавливала. Наоборот, требовала, ловила её ритм, глаза в глаза, без защиты, сдержанности, объяснений.       Ночью Таня уснула, уткнувшись в грудь Марии. Та гладила её по голове — долго, машинально. И тихо, так, чтобы Таня не услышала, сказала:       — Я не знаю, кем я стану, если останусь с тобой.       Наутро были блины. Порезанные руки от ножа. Смех. Поцелуи, когда Мария стояла в окне с чашкой кофе, а Таня подходила сзади и клала ладони на её талию, чуть ниже, под тонкую ткань майки. Потом они вышли гулять. Просто так, не думая, как это может выглядеть. Обнимались в метро, ели фалафель в парке, делились сигаретами.       — Можно я буду звать тебя так? — спросила Таня, когда они стояли у фонтана.       — Как?       — Моя. Только моя. Хоть иногда.       Мария не ответила. Только кивнула, как кивают перед расстрелом.       А вечером поезд. Проклятый Сапсан, уже стоящий на платформе. И Таня снова плачет. Не сдерживаясь, сжимая Марию за запястья, не давая отойти.       — Пошло всё к чёрту, поехали куда угодно, — бормотала она, вытирая мокрые щеки. — Только не уезжай.       — Мы ещё увидимся, все будет хорошо. — Мария поцеловала её. Почти жестоко, с силой, как будто в последний раз. И ушла, не оглядываясь.       — Люблю тебя. — Бросила в уходящую спину.       Таня моргнула слишком резко. Дорога перед глазами дрогнула, в глазах защипало. Сбросила скорость. Ладони дрожали на руле.       "Всё та же, всё ещё", — прошептала она вслух.       Воздух в салоне стал душным. Она опустила окно, навстречу хлынул тёплый поток воздуха, пахнущий асфальтом, летом и чем-то невыносимо знакомым. Как её кожа. Как её запах между простыней.       "Девять месяцев. Почти как беременность. Только вместо новой жизни пустота."       И Таня снова нажимает на газ. Плевать. Пусть трасса выгорит к чёрту. Пусть сердце обогнёт спидометр.       Впереди уже видно указатель: "Калуга 57 км". Дом. Или что от него осталось. Оставшееся расстояние растянулось, как вечность.       Таня ехала молча, музыку выключила — надоело. Дорога шла сквозь поля, деревья мелькали по бокам, как кадры в немом кино. Только шелест шин, да хрустящие мысли внутри. Как лёд под ногами: вроде держит, но в любой момент — неудачное движение и ты под водой.       Мысли снова цеплялись за Марию. Эти редкие визиты, короткие звонки, иногда голосовые, где сквозь ровный тон пробивалась нерешительность.       «Прости, не получится».       «Ты же понимаешь, у меня дети».       «Мне просто нужно время».       Время. Таня сжала руль. Она бы набила Марию на руке, выжгла бы, как шрам. Чтобы не ждать. Чтобы помнить, что дальше — ничего.       Она вспоминала, как Мария прижималась к ней в темноте гостиничного номера, царапала ногтями спину, задыхалась от оргазма, а потом отворачивалась к стене — тихо, как чужой человек.       Вспоминала, как смеялись над меню в дорогом ресторане, где Таня впервые заказала мидии, а Мария их терпеть не могла, но ела ради неё.       Вспоминала воскресенья, когда собирали чемодан. Она никогда не помогала Марии. Не могла. Просто сидела, курила и смотрела, как та складывает вещи, застёгивает молнию, словно вырезает кусок из их общей жизни.       Пятьдесят. Сорок восемь. Сорок три.       Числа мелькали, как шрамы. Не знаки, а отметины времени. Каждая о встрече, которая длилась слишком мало. Каждая об отъезде, после которого не писала первая. Потому что не имела права.       "Любовница", — подумала Таня. Слово вязкое, как воск. Не романтика, не тайна, а что-то липкое и убогое. Грязное. И всё же своё.       Она уже почти доехала до кольца. По обочине шла старая женщина с пакетами, солнце било в лобовое стекло. Таня чуть сбавила скорость, щурясь.       Телефон завибрировал на панели. Она знала, кто это. Подняла, не здороваясь.       — Таня, привет… — голос Марии был тихий, неуверенный.       — Ммм, — выдохнула Таня, сдерживая всё: голос, ожидания, дрожь.       — Слушай, я очень извиняюсь. Сегодня не получится. Совсем… как-то всё навалилось. — Пауза. — Ты же не обидишься?       Секунда. Вечность.       Внутри будто что-то обрушилось, хрустнуло, но без звука. Не в первый раз. Уже привычно. Таня смотрела на дорогу, будто мимо неё проносилась жизнь, в которой всё ещё могла быть Мария — если согласиться.       — Всё нормально, — сказала Таня. Хрипло. Буднично. Так говорят, когда сердце под языком.       — Я тебя на неделе наберу. Ладно?       — Конечно.       Она сбросила звонок, даже не попрощавшись.       Машина съехала на обочину сама собой. Таня заглушила мотор, опустила голову на руль. Внутри пусто. Ни злости. Ни боли. Только усталость. Она даже не плакала.       Над трассой летели птицы. Ветер шевелил траву, и шум листвы был похож на далёкое море.       "Обратно?" — пронеслось в голове.       В Москве квартира, тишина, сигареты на балконе и долгие вечера в чужом городе.       "Или домой?"       Родители. Старая кухня с облупленной плиткой. Собака во дворе. Материнские руки, пахнущие хлебом и мятой. Отец, ворчащий о политике, но всегда протягивающий чашку чая. Они ждали её. Не звонили каждый день, не ныли, не лезли — просто ждали.       "Может, мне туда? Хоть на день. Хоть на вечер. Хоть где-то, где не нужно быть сильной."       Она завела двигатель. Машина откликнулась ровным гулом. И повернула в сторону Калуги.       На часах было восемь утра, когда Таня свернула с главной дороги, проехала мимо знакомого продуктового, мимо школы с облупленными стенами, мимо остановки, на которой стояла когда-то в длинном весеннем пальто с наушниками в ушах. Воздух был ещё влажный, пахнущий землёй и молодыми листьями. Она затормозила у калитки родительского дома, и в ту же секунду из-под яблони выскочила собака.       Старый пёс, пыльный, весь в репейниках, с белыми бровями и тёплым, виляющим хвостом. Он узнал её сразу. Подбежал, подпрыгнул, потёрся носом об дверь машины, а потом радостно завыл, когда Таня открыла дверцу и вышла. Она опустилась на корточки, обняла его, вдыхая запах пыли, травы и старой шерсти.       В машине остался включённый экран телефона. Таня быстро набрала:       «Я в Калуге. У родителей. Если что-то поменяется — звони. Встретимся».       Нажала отправить. Закрыла глаза. И глубоко вдохнула утренний воздух.       Двор почти не изменился. Всё те же грядки под натянутыми дугами, чуть перекошенная теплица, лавка под орехом, облупившаяся краска на сарае. Из окна кухни пахло жареным луком.       Отец уже копался в огороде — босиком, в майке и потёртых шортах. Привычный силуэт — крепкие плечи, загрубевшие руки, волосы, собранные в короткий хвост. Увидев Таню, он поднялся, вытер руки о штаны и пошёл навстречу.       — Ну, ты чё, птица вольная. Даже не позвонила. — Глаза его были добрые, чуть усталые, но с каким-то глубинным теплом.       — Решила сюрпризом, — улыбнулась Таня, обняла его. Тот крепко прижал её к себе.       Из дома вышла мать. Всё так же сухо вытерла руки о передник, будто Таня была не дочерью, а дальним родственником.       — Надо было предупредить. Я б пирогов напекла.       — Мам, ну прости. Увидела свободный день и рванула. Как вы?       — Как всегда. Картошку будем сегодня сажать. Хочешь — переодевайся, лопата найдётся. — Голос ровный, без упрёков, но и без тепла. В нём было что-то из старых лет. Таня помнила такие интонации ещё с подросткового возраста.       Она осталась. Переоделась в старые штаны, отцовы резиновые сапоги. Помогала в саду, копалась в земле, таскала лейки, обрезала кусты. От мыслей спасала усталость и земля в ладонях. Мать всё время говорила через отца. О погоде. О соседях. О какой-то новой теплице. Таня отвечала, кивала, улыбалась, но внутри всё равно ждала.       К вечеру, когда солнце уже касалось кромки деревьев, семья собралась к ужину в беседке. Вытащили скатерть, разложили нарезки, в салатнице пестрели редис и огурцы, на гриле жарилось мясо. Старший брат Тани приехал не один — с женой и детьми: десятилетним мальчиком и девочкой помладше, весёлой, с косичками, в шортах с котиками. Таня сразу бросилась ему на шею — соскучилась. В нём было всё, чего ей не хватало в Москве: простота, грубоватый юмор, тёплая защита.       Пока взрослые раскладывали тарелки, Таня присела рядом с племянниками на траву. Девочка тут же вцепилась в её руку и зашептала на ухо что-то про куклу, которую «мама не разрешила взять». Таня заговорщицки кивнула, погладила её по голове. Мальчик показывал Тане рисунок, а она, усадив племянницу к себе на колени, серьёзно кивала и хвалила.       — Танюха, ты опять как Мэри Поппинс, — усмехнулся брат, разливая по стаканам отцовскую наливку. — Только вместо зонта у тебя айкос и книжка.       — Лучше уж книги, чем твои сериалы, — фыркнула Таня, улыбаясь, — и не курю я больше. Почти.       — Ты-то не куришь.       — А папа в прошлый раз с дедом спорил, кто быстрее банку пива выпьет. Я слышал! — влез племянник.       — Сдаёшь нас, — засмеялся брат. — Малой, ты в кого такой честный?       — В тётю Таню, — выпалила невестка и улыбнулась Тане.       Они сели в беседке, под лампочками на проводах. Барабанили ложки, цокали бутылки, шипела жареная картошка.       Мать, впрочем, не улыбалась. За столом она была молчалива, напряжённая. Иногда поправляла скатерть, вытирала влажные пятна на столе, будто что-то не устраивало. Периодически бросала взгляды на дочь, как будто хотела что-то сказать, но сдерживалась. В какой-то момент сказала, что Таня похудела. Не с теплотой, а с укором. Таня кивнула и ничего не ответила.       Отец шутил. Брат громко смеялся. И Таня впервые за долгое время чувствовала себя не актрисой, не любовницей, не той, что ждёт подачки, а просто дочерью, сестрой, человеком.       Жена брата поддерживала разговор о погоде, саде, о школе. Дети вертелись, перебивали друг друга, смеялись. Девочка держалась ближе к Тане, мальчик расспрашивал про Москву, про театр, про «правда ли там всё дорого?»       — А в Калуге бесплатно, — вставила Таня. — Только воздух и безработица.       Все засмеялись, кроме матери. Та шумно вздохнула и пошла за новой тарелкой, хотя все уже поели.       Телефон завибрировал на коленях. Сердце у Тани сбилось. Она вытерла руки о салфетку, незаметно глянула на экран. Мария.       «Ты можешь сегодня увидеться?»       Она прижала трубку к уху, встала из-за стола, отвернулась, вышла за беседку, будто просто по нужде.       — Алло, да. Могу.       — Сейчас?       — Ну... да. Где?       — Я на машине. Могу забрать.       — Я у родителей.       — Буду через час.              — Жду.       Таня сбросила звонок, выдохнула. На руках мурашки. В голове, как будто сломался маятник. Что это? Предательство? Бегство? Или просто жизнь, какая она есть.       Позже, когда мужчины ушли в сад на качели. С банками пива и сигаретами. Таня задержалась на кухне. Помогала матери перемывать посуду. Рядом жена брата помогала дочке вымыть пластиковую посуду для кукол. На столе стояли миски, с которых Таня привычно соскабливала вилкой еду, складывая в контейнеры. Молчание между ней и матерью повисло глухо, как пар над раковиной.       — Ты опять злишься на меня? — спросила Таня, не глядя.       — Я не злюсь, Таня. Просто устала. Работы много.       — У тебя всегда работы много, когда я приезжаю. Не переживай, я уеду через час, можешь не тратить силы.       Мать промолчала, только сильнее заскрипела губкой по тарелке.       Таня слышала, как в груди поднимается старая, знакомая волна. Не злости даже, а горечи. Скрип стекла в раковине напоминал скрежет зубов. Таня знала этот тон.       Знала с подросткового возраста. Это не злость. Это разочарование, которое не хотят проговаривать вслух. Она снова ощутила, как в груди скапливается что-то тяжёлое, вязкое.       Мама никогда не принимала её выбор. Театр — не профессия. Гастроли — шляние. Развод — позор. Она хотела, чтобы Таня была как все: стабильная, приличная, замужем. Таня не была ни одним из этих пунктов. Даже её развод пережила не как сочувствие, а как стыд за дочь.       Она вытерла руки и вышла в сад.       Там — качели, смех, запах сигаретного дыма и пива. Отец сидел по центру, в расстёгнутой рубашке, откинувшись назад. Брат рядом, смеялся с чего-то.       — Пап, я уеду сегодня. Не останусь на ночь.       — Что, кавалер ждёт? — хмыкнул брат, подмигивая.       — А вот угадай, — сквозь зубы усмехнулась Таня. — Может, вообще к секте записалась. Буду до утра молиться.       — В чёрной мантии с кадилом, ага. Тебе бы подошло, — продолжал поддразнивать брат. — Ты у нас теперь загадочная столичная.       — Зато я, в отличие от некоторых, хоть что-то читаю, кроме ценников в "Ленте".       — Началось! — брат легонько пнул её по ноге.       — Вы оба когда-нибудь повзрослеете? — протянул отец, лениво усмехаясь.       — Никогда, — хором ответили.       Таня, смеясь, бросилась на брата — в шутку, как раньше. Они сцепились, слегка повалились на траву, брат что-то кричал, Таня тыкала ему пальцами в бока. Отец, качаясь, лениво потянулся, оттянул Таню за шиворот, как в детстве.       — Всё, мир, — выдохнула она. — Я сдаюсь. Вернусь утром.       Отец кивнул, нехотя, с тяжёлым вздохом:       — Смотри. Только осторожно. И позвони, если что.       Его лицо — чуть обветренное, с мягкими морщинами, пахло одеколоном и табаком.       Он был её опорой всегда. Даже в детстве, когда Таня сбежала с уроков на заброшенный склад — прикрыл. Когда не поступила в МГУ, а пошла в театральный, сказал «Ты должна делать, что любишь».       Он водил её в лес за грибами, строил шалаши, чинил с ней велосипед. Порой приносил ей старые, потрёпанные книги с библиотечной полки.       С ним она собирала конструкторы, лечила бродячих котов, читала Сэлинджера. Он не просил быть «как все». Он просто был.       А мама… Мама смотрела через стекло кухни. Таня чувствовала её взгляд. В нём не было любопытства. Только тяжёлое ожидание, что дочка всё-таки одумается. Желание чтобы дочь была как все. Чтобы не выделялась. Не разводилась. Не уезжала в Москву. Не жила в своей странной, театральной жизни.       Она поцеловала отца в щёку, крепко обняла брата, потрепала детей. Вышла к калитке, туда, где уже гудела приближающаяся машина.       Машина остановилась на гравийной крошке. Серебристый кузов блеснул под фонарём. Таня открыла дверь, села рядом. Внутри пахло духами Марии и чем-то терпким. Её волосами, как всегда слегка влажными от вечерней росы.       — Привет, — Мария даже не смотрела на неё, глядела вперёд. Но пальцы на руле дрожали.       — Привет. — Таня пристегнулась, спрятала взгляд.       — Поехали? У нас открылся новый бар.       — Поехали.       Машина сорвалась с места. Таня смотрела на ускользающие фонари, думала о том, как всё это может когда-нибудь закончиться — резко, навсегда. И почему она снова села в эту машину. Ответ был прост: в ней сидела Мария.       Бар действительно был почти пустой. Маленький, в подвале, с приглушённым светом, бархатными диванами и тихой электронной музыкой. Они сели в дальнем углу, заказали виски. Мария молчала, Таня тоже.       Но через несколько минут Мария всё же заговорила.       — Прости, что так получилось. Дочь с утра решила приехать с мужем и внуком. Как саранча. Не могла же я их отправить обратно. — Сделала глоток. — И я уже попрощалась с тобой опять на неделю, но Араик забрал их и младшего сына на рыбалку с ночёвкой. Я обрадовалась, думала, хоть с дочкой поболтаем. А она ускакала к какой-то бывшей подруге в гости. Она, вроде, в том же университете училась, что и ты. — Провела рукой по волосам, задумалась. — Только на курс старше. На филолога.       — Без понятия, — Таня усмехнулась, не глядя на неё.       — Тогда не важно. А я вот осталась одна. В доме, — Мария глотнула виски. — Посидела, подумала. Смотрела сериал — скучно. Потом решилась написать тебе. Не надо было?       Таня посмотрела на неё сбоку. Профиль был резкий, тень от ресниц длинная. Мария всё ещё не смотрела на неё, но левая рука уже чуть дрожала.       — Надо было. Я ждала.       Мария поджала губы. Глаза её были уставшие, но с тем самым блеском, который Таня знала наизусть — мягкая тоска, вина, желание. Всё намешано.       — Ты сердишься? — спросила Мария.       — Я устала. Но не злюсь. Просто… — Таня замялась, сделала ещё один глоток. — В общем, неважно.       Мария опустила взгляд. Потом осторожно положила руку на стол, ближе к Таниным пальцам. Не касаясь, но почти.       — Прости.       Таня сжала её пальцы. Молча. Без слов. Всё равно она бы села в эту машину. Хоть тысячу раз.       Они решили не ехать к Марии домой. Оставили машину на парковке у бара, вызвали такси. Внутри, в полумраке заднего сиденья, Мария потянулась к Таниному ремню, пальцами нащупала пуговицу шортов, как в первый раз, как тогда осенью. Но Таня поймала её запястье.       — Не нужно, — шепнула она.       На секунду резкое воспоминание из прошлого.       Такси. Заднее сиденье, где было ужасно тесно и жарко. Пальцы Марии, давящие на клитор, немного грубо, резко. Тане было плохо, хорошо, страшно. Она тихо хрипела Марии в шею, стараясь не издавать звуков, но всё равно срывалась. Короткими, влажными всхлипами, от которых вибрировали рёбра.       Они как назло ехали в тишине, нарушаемой только тихим радио и звуком поворотника. Таня боялась, что таксист — мужчина лет пятидесяти — услышит её. Но кончать, от резких, точечных движений в трусах и адреналина, бьющего в висках, было слишком хорошо и слишком быстро.       Теперь просто дыхание. И ладонь в ладони.       Когда они вошли в номер, не успели даже включить свет. С порога — поцелуи. Сквозь лестничную тишину, сквозь хлопок двери. Валились на кровать, запнувшись о стул, смеялись сквозь поцелуи. На секунду Мария потащила Таню в ванную, умыться, сбросить город с кожи. Но почти сразу вернулись в постель.       Таня смотрела на неё щенячьими глазами, преданно, с той самой наивной верой, которая делала её невыносимо трогательной. Мария чувствовала, как это безусловное обожание подкупает. Как её пальцы скользят по молодому, упругому телу, по влажной от пота плоти. По животу, по рёбрам, по груди.       В темноте чувствовалось, как соски напрягаются от каждого прикосновения. Ей нравилось это. Нравилось, как Таня раскрывается под её руками, как выгибается в спине, как ловит её взгляд даже в темноте. Как бедра прижимаются, как мышцы дрожат под ладонями. Нравилось чувствовать себя нужной. Желанной. Единственной. Тоже молодой.       Мария снова потянулась к ней, прижимая губы к шее, но Таня в какой-то момент остановила её. Крепко, ладонью к груди, перевернула и прижала к матрасу. Их взгляды столкнулись.       — Сначала ты, — прошептала Таня, голос хрипел от жара.       Мария чуть удивилась, но не сопротивлялась. Даже наоборот — дыхание её участилось. Она позволила.       Таня медленно скользнула ладонями по её телу, будто вспоминая каждую линию, каждую вмятину, как читают по Брайлю — осторожно, с благоговением. Целовала Марию в живот, в бёдра, в изгиб под рёбрами. Провела языком от паха до лобка, вдоль пульсирующей вены, горячей, чувственной. По внутренней стороне бёдер, туда, где дрожь становилась нестерпимой.       Губы скользили горячо, влажно, с нарастающей настойчивостью. Мария стонала. Сперва приглушённо, потом громче, когда пальцы Тани сомкнулись на её колене, раздвинули бедра шире, и дыхание стало тяжёлым, хриплым.       Когда Таня опустилась ниже, удерживая бёдра Марии ладонями, кожа под пальцами была горячей, натянутой, будто сама дрожала в такт. Язык скользнул по клитору. Осторожно, пробно, как будто прикасался к центру пульса. Марию чуть повело, она вцепилась в простыню.       Таня продолжила — провела языком от клитора вниз, к входу, потом снова вверх, собирая влагу, тепло, ритм. Мария выгнулась, прикусила губу, застонала так, как будто ей было больно. Или слишком хорошо. Бедра дёрнулись, напряглись. Она хваталась за простыню, за подушку, потом снова за волосы Тани, цепляясь, будто теряла почву.       Таня не торопилась. Она чередовала лёгкие касания с нажимом, чуть втягивала клитор губами, ныряла кончиком языка в глубину, ловила каждую реакцию. Заставляла тело извиваться, терять ритм дыхания. Пальцы Марии в волосах крепчали, потом отпускали, снова сжимались. Влажный, сладкий, солоноватый вкус. Влажный звук, когда язык скользит. Приглушённые, хриплые стоны. Напряжение под животом.       Таня поднимала глаза, глядела на неё снизу вверх, и в этом взгляде было что-то волчье, неумолимое. Уверенное. Завораживающее.       — Господи… — прошептала Мария, сдавленно.       Таня только усмехнулась. Не оставляла шанса отдышаться. Не отступала. Даже когда Мария задохнулась от чувств и, полуслепая, вытянула руку, чтобы остановить. Таня просто прижала её запястье к кровати, удержала. До конца. До той последней судороги, когда всё тело выгнулось вверх, ноги дрогнули, и звук, вырвавшийся из груди, больше походил на рыдание.       Мария обмякла, раскрасневшаяся, с дрожащими коленями, с медленно опускающейся грудной клеткой. Пот залипал в волосах у висков, губы блестели от дыхания. Её грудь тяжело поднималась, соски стояли остро, твёрдо, как от холода, но внутри было пекло.       Она выдохнула, не открывая глаз. Будто боялась, что Таня исчезнет, если посмотреть на неё.       Но Таня была рядом. Горячая, влажная, пахнущая кожей и солью. Скользнула ладонью по животу Марии, коснулась у ключицы, нарисовала что-то пальцем на груди и рассмеялась беззвучно. Почти с облегчением.       — Ты зверь, — выдохнула Мария, повернув голову.       Таня усмехнулась и, не отвечая, откинулась на подушки.       Через минуту Мария повернулась на бок, медленно потянулась к ней. Рука скользнула по животу Тани, по рёбрам, ниже. Пальцы мягко сдвинули ластовицу белья в сторону, будто проверяя её согласие. Прикосновение было осторожным, знакомым. Почувствовала жар, влажность, дрожание.       Не хотелось терять времени на одежду. Всё в этой близости было давно понятным, наощупь.       Таня не отдёрнулась. Но поймала Машины пальцы в своей ладони, когда та уже начала медленно поглаживать клитор — едва касаясь, нащупывая ритм.       — Что? — Мария замерла, оторвалась от груди девушки, посмотрела сверху. — Больно?       Таня качнула головой. Потом подняла глаза — в полутьме, в синеве торшера, зрачки казались огромными.       — Не хочу. — Голос был тихим, почти детским. — Хочу… просто с тобой полежать. Пожалуйста.       Она притянула Марию за руку, прижалась лбом к её ключице. Тело дрожало от недосказанности, от напряжения, которое не ушло, а замерло в воздухе.       Мария ничего не сказала. Только сжала её сильнее. Прижала обеими руками. Обняла, укрыла, будто защищая.       Таня лежала, уткнувшись носом в ключицу Марии, в её тёплую кожу с лёгким запахом духов, соли и чего-то домашнего, узнаваемого, будто плед, в который заворачивалась в детстве. В груди не утихало дрожащее напряжение, но это была уже не страсть, не желание — нет. Это было что-то более глубокое, вязкое, почти мучительное. Потребность быть рядом. Просто рядом.       Она чувствовала, как под щекой медленно поднимается и опускается грудь. Как сердце у неё бьётся всё ещё чаще, чем обычно. И в этом ритме — между вдохом и выдохом, между стуком и тишиной, Таня искала опору, как будто могла встроиться в это биение, слиться с ним. Словно у неё нет своей жизни, своего дыхания, своей оси. Только Мария.       "Сколько раз я клялась себе, что это последний раз. Что больше не приеду, не напишу, не сдамся. Что смогу жить без неё. Что заживёт. Но вот я здесь. Опять. Как собака, которой достаточно только свистнуть."       Мария молчала. Тепло от её кожи струилось по шее, по ключице, будто изнутри расправлялось что-то скомканное. Таня закрыла глаза.       "Она не говорит «люблю». Никогда не говорит. Может, не чувствует. Может, не умеет. А может, боится. Но я чувствую всё это… иначе бы не держала меня так. Не прижимала, не гладила. И всё равно каждый раз, как нож по коже. Потому что я-то скажу. Если попросит — скажу. Если просто посмотрит — выдохну, как молитву."       Таня чуть сильнее сжала чужое запястье, всё ещё удерживая его у себя на груди. В этом прикосновении было всё: страх, нежность, зависимость. Она чувствовала, что если Мария уйдёт, выскользнет из постели, из жизни, то соскоблить себя с этих простыней будет невозможно. Останется только шелуха.       "А ведь могла быть с кем-то другим. Кто не замужем. Кто не прячется. Кто любит свободно, открыто. Кто не говорит: «нельзя». Но я не хочу «другого». Я хочу вот это. Именно это. Всю её. Со всеми этими «нельзя», с редкими встречами, с молчанием и напряжением. Потому что когда она рядом — я дышу. Как астматик, но дышу."       Снаружи, за окном, за стеклом, вяло гудел город. Где-то уставший автобус разворачивался, кто-то, возможно, шёл домой с ночной смены. А здесь, в этом номере, был только полумрак, тело Марии и острое, крошечное ощущение счастья. Такое, которое боишься тронуть. Чтобы не исчезло.       "Я всё ещё здесь. Всё ещё с ней. Всё ещё держу эту руку, как будто в ней моя жизнь. И если завтра она опять скажет, что «не может», я всё равно останусь. Потому что это всё, что у меня есть. И, чёрт побери, мне этого всё равно мало."       Таня выдохнула. И, не открывая глаз, прошептала еле слышно:       — Только не уходи.       Мария не ответила. Только чуть крепче обняла её. И Таня, на какой-то миг, позволила себе поверить, что всё ещё может быть иначе.