Психушка² 2

       После фееричного подъездного экшена, когда мозг окончательно признал поражение и сдался на милость крокодилам, жизнь заиграла новыми, абсурдно яркими красками. Агата, к моему удивлению, стала подозрительно покладистой. Видимо, адреналиновый приход и осознание моей вечной принадлежности ей подействовали лучше любых психотерапевтов. Теперь мои задержки на работе не вызывали бурю гнева и ураганный мат, а лишь снисходительное: «Опять Ахметшина со своими дедлайнами? Ладно, иди, но чтобы к ужину была!» Ведь теперь Эльвира не была соперницей, потому что с недавних пор у нее появилась новая отдушина по понедельникам – Екатерина Сергеевна, которой она, судя по всему, сливала всю накопившуюся за выходные токсичность.       Самой забавной деталью во всей этой комедии стали её вкусы. Эта вечно надменная королева инженерного отдела, оказывается, имела слабость к крашеным блондинкам с бухгалтерским образованием. Сначала я не могла понять, что наша тигрица нашла в этой Катеньке. Вроде бы ни ума, ни харизмы, одна силиконовая корова в розовых туфлях. Но факт оставался фактом: Эльвира сияла! По крайней мере, на ее лице реже появлялось выражение вселенской скорби, а подчиненные перестали прятаться под столами при виде ее приближения. Что до меня… ну, признаюсь честно, поначалу меня это задевало. Как–никак, когда–то мы с ней делили постель, и видеть, как она уезжает с нашей бухгалтершей по пятницам, было, мягко говоря, странно.       Потом до меня дошло: да плевать я хотела! Ревности не было и в помине. Наверное, это и называется зрелостью. Эльвира нашла свой антидепрессант, я – свой садомазохистский рай, все счастливы (ну, или делают вид). В конце концов, кто я такая, чтобы осуждать чужие причуды? Главное, чтобы в офисе был мир и порядок, а кто с кем спит – это уже их личное дело. Хотя, если честно, я до сих пор гадаю, чем Катенька ее так зацепила… Может, дело в розовых туфлях?       В общем, жизнь вернулась в привычное русло, но с небольшой поправкой: теперь каждое утро начиналось с чашки кофе и обещания вести себя хорошо (хотя бы до обеда). Агата перестала устраивать сцены ревности по любому поводу, а я – бегать от нее по лестницам, как угорелая. Мы просто жили, любили (или страдали – это как посмотреть), и принимали друг друга со всеми тараканами в голове. И знаете, что? Это было чертовски здорово!       Иногда, конечно, я ловила себя на мысли, что наша жизнь больше похожа на цирк шапито, чем на романтическую мелодраму. Но, как говорится, каждый сходит с ума по–своему. А мы сходили с ума вместе, в грязном подъезде, в дорогой спальне, в розовых туфлях и с чертовым страпоном. И это была наша, безумная, страстная и, возможно, самая неправильная любовь на свете. И мне, черт возьми, она нравилась!              

***

      Вечер обещал быть томным. Нет, не в смысле свечей и нежных объятий – в смысле томительного ожидания неизбежной агатовской истерики. Ужин с Вадиком и Ритой, этой роковой женщиной с биографией длиннее моей зарплатной ведомости, был мероприятием, сопоставимым по уровню стресса с посещением стоматолога без анестезии. Агата, как истинный стратег, начала готовиться морально за неделю, то есть методично прокручивая в голове все возможные сценарии развития событий, от «Рита невзначай проливает на себя борщ и рыдает» до «Вадик внезапно прозревает и бросает эту милфу, посвящая остаток жизни науке».       Выбор наряда для Агаты превратился в настоящую драму. Сначала она хотела надеть строгий костюм, чтобы показать Рите, кто тут босс, потом передумала и достала из шкафа какое–то легкомысленное платье с рюшами, аргументируя это тем, что нужно выглядеть моложе Вадиковой пассии. В итоге остановились на компромиссном варианте – чем–то среднем между похоронами и выпускным балом.       Всю дорогу до ресторана я пыталась изображать из себя психолога–мотиватора.       — Агата, выдохни. Ты королева! А Рита… ну, что Рита? Просто женщина с богатым жизненным опытом. Вадим вообще случайно с ней, ты же знаешь, он ещё молод, увидел декольте – пропал. — Агата фыркала, но я видела, как она пытается успокоиться. — И помни, ты выглядишь потрясающе! Это платье подчеркивает все твои достоинства… ну, почти все. Главное, держи спину прямо и не забудь про свою фирменную улыбку а–ля «я–все–знаю–о–твоей–жалкой–жизни».       Когда мы подъехали к ресторану, Агата уже была похожа на натянутую струну. Она припарковалась, выключила двигатель и повернулась ко мне. Я вздохнула.       — Так, последний инструктаж. Не упоминай Мишу, не обсуждай ее пластические операции, и главное – никакой агрессии! Ты же не хочешь, чтобы Вадик сбежал с ней прямо посреди ужина?       Агата глубоко вздохнула и кивнула.       — Хорошо. Но если она хотя бы косо посмотрит в мою сторону, я ей глаза выцарапаю. В прямом смысле этого слова.       На входе в ресторан Агату передернуло.       — Там она, — прошипела она, вцепившись в мою руку.       И действительно, за столиком в углу сидела она – Рита, она же Марго, она же Гога, она же Гоша… В общем, женщина–эпоха. Рядом с ней, сияя от счастья, восседал Вадик. Я постаралась сохранить невозмутимый вид и подтолкнула Агату вперед.       — Просто веди себя, как обычно. Хотя бы постарайся ради Вадика.       Мы подошли к столику. Агата, словно робот, вытянулась в струнку и произнесла что–то типа:       — Здрсте.       Рита, словно почувствовав, что ее наконец удостоили внимания, расплылась в улыбке, обнажив ряд идеально белых зубов (работа хорошего стоматолога, подумала я, сверля ее взглядом).       — Я так счастлива, что мы наконец решили провести совместный вечер, — прощебетала она, прижимаясь к Вадиму плечом.       Агата крепко сжала губы, но не выдала едкий комментарий.       Мы расселись за столом. Атмосфера была наэлектризована. Вадик, казалось, не замечал напряжения, сияя от счастья. Рита начала рассказывать о том, как они с Вадиком чудесно провели выходные в каком–то спа–отеле, как он галантно ухаживал за ней и как вообще она чувствует себя с ним как девочка. Агата слушала, стиснув зубы, и, казалось, вот–вот взорвется. Я украдкой наблюдала за ней, готовая в любой момент броситься на помощь.       Затем принесли еду. Агата с аппетитом набросилась на свой стейк, словно стараясь не замечать Риту. Рита же, напротив, продолжала щебетать о своих чувствах к Вадику. Она говорила о его доброте, его чувстве юмора и, конечно же, о его потрясающей внешности. Агата молча жевала, и я видела, как ее щеки начинают краснеть. В какой–то момент Рита взяла Вадика за руку и посмотрела на него влюбленным взглядом.       — Знаешь, Вадимчик, я так счастлива, что ты появился в моей жизни! Ты – моя судьба. Я никогда не чувствовала себя такой любимой и желанной.       В этот момент Агата не выдержала. Она отложила вилку и нож, глубоко вздохнула и посмотрела на Вадика с Ритой с выражением, в котором смешались боль, разочарование и плохо скрываемая злость.       — Ну, раз все так замечательно, то я думаю, вам будет интересно узнать… — начал Вадик с лучезарной улыбкой, — мы с Ритой подали заявление в ЗАГС!       В глазу у Агаты предательски лопнул сосуд, оставив на белке ярко–красное пятно, будто она только что вернулась с гладиаторских боёв. Она медленно повернула голову к официанту, как Терминатор к своей цели, и, не отрывая взгляда от Вадика с Ритой, властно махнула рукой, требуя коньяк. Официант, привыкший к разным проявлениям человеческих страстей, без лишних вопросов принес бутылку. Агата, не церемонясь, плеснула себе в бокал добрую половину, и осушила её залпом, даже не поморщившись. Рита, слегка опешив от такого перформанса, попыталась продолжить свою оду любви, но Агата прервала её, смачно выдохнув коньячные пары:       — Что ж, поздравляю. Надеюсь, хотя бы завещание составила? А то, знаешь, жизнь с такими молоденькими… непредсказуема.       Ужин стремительно катился под откос. Вадик, покраснев как помидор, пытался сгладить ситуацию неуклюжими шутками, Рита изображала оскорблённую невинность, а Агата, допив остатки коньяка из бутылки, начала рассказывать истории из детства Вадима, приправляя их такими интимными подробностями, что даже я чувствовала себя неловко. В итоге, Вадик объявил, что ему внезапно стало плохо, и они с Ритой, под мои извинения, спешно ретировались.       Всю дорогу домой Агата молчала, уставившись в окно. Я думала, что она вот–вот разревётся, но вместо этого она вдруг выдала:       — Если он на ней женится, я надену самое чёрное платье на его свадьбу и сожгу весь зал к чертям собачьим. А потом очнусь в дурдоме в смирительной рубашке и буду плести фенечки из волос медсестёр!       Этот маниакальный монолог прервал её истерический хохот, переходящий в рыдания.       Домой мы добрались в полной тишине. Как только мы переступили порог квартиры, Агату будто прорвало. Она начала метаться по комнате, бормоча что–то невразумительное о милфах, завещаниях и смирительных рубашках. Потом вдруг остановилась, посмотрела на меня с нежностью, граничащей с безумием, и сорвала с себя блузку.       — Обними меня, — прошептала она, — просто обними. И дай забыть мне обо всем этом дерьме.       Я обняла Агату, чувствуя, как ее тело дрожит. Она прижалась ко мне, словно ища убежища в моих объятиях. Ее губы нашли мои, и поцелуй был отчаянным, голодным, полным боли и тоски. Я ответила на него, стараясь передать ей всю свою поддержку и любовь. Мы упали на диван, и одежда полетела в разные стороны. В этом порыве не было нежности, только огонь и желание забыться. Ее руки исследовали мое тело, оставляя за собой горячие следы. Мы целовались, кусались, царапались, словно пытались вырвать друг у друга частичку себя. В этом хаосе не было слов, только стоны и прерывистое дыхание.       Когда буря немного утихла, мы лежали, переплетясь телами, пытаясь отдышаться. Агата подняла на меня заплаканные глаза и прошептала:       — Роди мне ребенка.       Я замерла. Это прозвучало неожиданно и оглушительно. Ребенок? Мы? В нашей сумасшедшей, хаотичной жизни? Я никогда не думала об этом всерьез. Агата, кажется, тоже. Это была скорее отчаянная мольба, чем осознанное решение.       Я взяла ее лицо в ладони и нежно поцеловала в лоб.       — Агата, ты сейчас не в себе. Давай поговорим об этом завтра, когда ты успокоишься, — прошептала я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно мягче.       Она кивнула, прижалась ко мне и закрыла глаза. Я знала, что она не уснет, но мне хотелось, чтобы она хотя бы на время забыла обо всем этом кошмаре.       Всю ночь я лежала, глядя в потолок, и размышляла о ее словах. Ребенок… Мысль одновременно пугала и завораживала. Смогу ли я стать хорошей матерью? Сможем ли мы дать ребенку нормальную, любящую семью? И самое главное – хочу ли я этого? Я не знала ответов на эти вопросы. Но одно я знала точно: я любила Агату. И я была готова на все, чтобы сделать ее счастливой. Даже если это означало завести ребенка.