«Каждый вечер — ты»

На перроне пахло холодным металлом, уставшей проводницей и кофе из бумажных стаканчиков. Поезда стояли в ожидании. Тэхён стоял, засунув руки в карманы куртки, и смотрел, как Хосок спорит с кем-то из рабочих по поводу ящиков с приборами. На лице у него была привычная усталость, будто этот выезд — один из многих, и ничего особенного в нём нет. Хотя внутри было по-другому. Он чувствовал, что едет не просто по работе. Он уезжал — от чего-то, или может от кого-то. — Всё, разобрались. — Хосок подошёл ближе, потянулся. — Через полчаса отправление. Пойдём что ли в вагон? Тэхён молча кивнул, но остался стоять. Над городом опускался мягкий вечер. Тот самый вечер, когда обычно включался тот свет в окне. Он подумал: сейчас девять. Он, наверное, опять сидит. Наверное, ждёт, как всегда. И сразу себя одёрнул. С чего бы ему ждать? Он даже не знает, кто ты. Ты же просто человек в окне. Сигарета. Тень. Иллюзия. Он вытащил из кармана сигарету, прикурил. Глубоко вдохнул. Небо медленно темнело. — Ты чего такой хмурый, — сказал Хосок, глядя на него сбоку. — Нервы? Тэхён усмехнулся, коротко: — Не знаю. Он думал о том, что положил в рюкзак не только документы, карту маршрута и теплые носки, но и чужой блокнот. С потертыми уголками. С записями от руки. Он не открывал его до сих пор. Не решался. Будто чувствовал — там что-то, что лучше не знать. Пока не знаешь — ты свободен. А потом… Потом всё может измениться. Поезд подал сигнал. Тэхён выкинул сигарету, раздавил её подошвой. — Пошли, — сказал он, не глядя на Хосока. — Уезжаем. И шагнул в вагон, оставляя за спиной вечер, город, и его.

***

Чонгук закрыл за собой дверь, снял кроссовки, поставил пакеты на кухонный стол. Холодильник открылся с привычным щелчком. Он расставлял по полкам всё, что купил — закуски, пиво, немного сладкого, что-то к чаю. Для Чимина, для субботы. Как договаривались. Как будто обычный день. Как будто всё в порядке. Он взглянул на часы: 20:58. Не специально. Так просто получилось. И шаги — тихие, беззвучные — к окну. Он стоял босиком на тёплом полу, опёрся плечом о раму, глянул в сторону напротив. Темно. Окно, в котором всегда кто-то был — пустое. Ни света. Ни тени. Только отражение фонаря. Он провёл рукой по лицу, потёр лоб. — Так, — пробормотал он себе под нос. — Чего я здесь делаю? Никакой реакции. Ни внутри, ни снаружи. Он стоял. Минуту. Другую. Потом отошёл. Пошёл, как-то медленно в комнату. Лёг на диван. Включил телевизор. Фоновый шум. Кто-то говорит. Кто-то спорит. Кто-то шутит. Всё не о нём. Он пролежал так, не глядя в телевизор. Всё внутри чесалось от какой-то пустоты. И он опять встал. Подошёл к окну. Темно. Опять. Чонгук сжал зубы, зажмурился, прошептал почти сердито: — Ну что ты, Чонгук… Зачем ты туда ходишь? Зачем ты смотришь? Что ты вообще ждёшь? Он хотел рассмеяться. Но не смог. Не смешно было. Пусто. Он остался стоять, уткнувшись лбом в стекло. Тепло от его дыхания оставило круг на стекле. И в этом круге — только он. Без ответа. Без сигареты в другом окне. Без него.

***

      Субботний вечер пах закуской, пивом и привычной Чиминовской болтовнёй. На кухне было уютно. В плеере тихо играло что-то джазовое — Чонгук всегда ставил музыку, когда не хотел думать. Чимин сидел, как обычно, полулёжа, с бутылкой в руке и вечной искрой в глазах. — Чонгук, ты бы слышал! — с ходу начал он, откусив снек. — Какие восторженные охи-вздохи были от Юнги! Он чуть ли не с красной дорожки с редакции выходил. Я думал, он щас твою статью по стенам расклеит и всем покажет, что это его редактор Чон Чонгук написал! Чонгук хмыкнул, уткнулся губами в бутылку. — Преувеличиваешь. Я просто отдал ему текст. Он просил — я сделал. Без фанатизма. — Без фанатизма?! — вскинулся Чимин, рассмеявшись. — Так, для справки: статья уже вышла. Вчера вечером. Как всегда — пятничный выпуск. И угадай, с чего начинается первая полоса? Чонгук медленно поднял бровь. — Не может быть. — А вот и может. «Каждый вечер — ты» — большими буквами. Юнги сказал, что если ты ещё раз скажешь, что ты не журналист — он тебя убьёт. Ты теперь, Чонгук, официально, мать его, журналист. Поздравляю! Чонгук потянулся за закуской, улыбаясь краем губ. — Не хочу я быть никаким журналистом. — Тем более под руководством Юнги. Он меня задолбал своими «Чонгук, мне нужно ещё три текста до среды». Я чисто для из интереса это сделал. Чтоб отстал. А он — вот тебе первая полоса. Аплодисменты. Барабаны. Плакаты с лицом. Ну камон, Чимин. Чимин хохотал, сделал глоток пива. — Нет, ты не понимаешь! Статья-то классная, правда. Я, конечно, не любитель твоей грусти и всей этой «одиночество через стекло», но, блин, даже я прочитал до конца. И знаешь, что самое смешное? — Что? — Мне кажется, ты влюблён. Ты там этого мужика, которого не знаешь, расписал так, как будто с ним уже два года живёшь и по утрам ему кофе варишь. Чонгук на секунду замер. Потом сделал глоток. Улыбнулся устало: — Чимин, иди ты к чёрту. — Вот, вот, именно так говорят все влюблённые! — Чимин победно поднял бутылку. И смех снова залил кухню. А внутри у Чонгука всё сжималось. Он вспомнил: вчера — в девять — в том окне было темно. — Ну давай, Чонгук, рассказывай, — Чимин откинулся на спинку стула, поигрывая бутылкой. — Где ты его откопал, этого своего героя из окна? Чонгук взглянул на него, потом отвёл взгляд. Молчал секунду-другую. И потом тихо сказал: — Пошли. — Куда? — Пошли, покажу. Они вышли из кухни в комнату. Чонгук молча подошёл к окну, постучал костяшками пальцев по стеклу. Потом указал пальцем: — Видишь? Вон там, в доме напротив. Четвёртый этаж. Где сейчас шторы тёмные. Чимин чуть наклонился, прищурился: — Ага. Вижу. И? — Вот. Там он и появлялся. Каждый вечер. В одно и то же время. Я просто… сидел здесь. Пил кофе. И смотрел. Он замолчал. Глубоко вдохнул, продолжил — спокойно, почти отстранённо: — Я не знаю, чем он меня так зацепил. Просто… какой-то силуэт. Широкие плечи. Но в позе было что-то… такое. Как будто он устал. Как будто он уже всё сказал, и теперь просто молчит. Чонгук провёл рукой по подоконнику. — И курил он красиво. Не как у нас курят — нервно, злобно. А как будто это был его ритуал. Что-то личное. И вот я сидел, и в какой-то момент начал хотеть знать, как он пахнет. Какие у него глаза. Как он смотрит. Как он молчит, когда рядом. Он снова посмотрел в окно. Там, как назло, всё было по-прежнему пусто. И от этого внутри стало немного больно. — Чонгук… — тихо сказал Чимин, — ты точно влюбился. Тот ничего не ответил. Только едва заметно улыбнулся. И прошептал: — В человека, которого даже не знаю. Глупости всё это, Чимин. Чимин встал рядом. Обнял его одной рукой за плечи. Молчал. Просто стоял рядом. И за окном, как назло, не зажёгся ни один огонёк. — Пошли, — сказал Чимин, — хватит страдать по силуэтам. Пошли пить пиво. Они вернулись на кухню. Чонгук вытащил из холодильника две бутылки, открыл, поставил на стол. Музыка продолжала играть что-то ненавязчивое. Уютное. Как будто не было ни статьи, ни окна, ни одиночества. Чимин сделал глоток, вздохнул. — Слушай, а ты что… не хочешь пойти и познакомиться с ним? Чонгук чуть не поперхнулся. Уставился на него. — Ты серьёзно? — переспросил он. — Вот прям так — встану, пойду и скажу: «Привет. Я вот с того окна уже неделю пялюсь на тебя. Давай знакомиться». Ты сам это слышишь? Ну что за детский сад? Чимин фыркнул, усмехнулся: — А что? Так делают. Иногда работает. Чонгук покачал головой. — Это не кино, Чимин. Это не «Судьба в окне». Я даже не знаю, какой у него голос. И вообще… ты же знаешь меня. Я всегда всё… усложняю. Чимин серьёзно посмотрел на него. — Именно. Всегда. Сердце — это просто. А ты из него шахматную доску делаешь. Чонгук ничего не ответил. Сделал глоток. Смотрел в эти пузырьки пива, как будто там можно было найти ответ. «Привет. Я из окна. Ты пахнешь, наверное, как дым и дождь. А я — как одиночество и кофе.» Он чуть слышно хмыкнул про себя. А Чимин уже открыл вторую бутылку и тихо добавил: — Ну… продолжение ведь будет, да? И на этом всё как будто замерло. На полу скрипнула доска. Музыка сменилась. Где-то там, за окном, кто-то мог вернуться. Или уйти навсегда.

***

Прошло семь дней. Семь вечеров, когда тишина становилась громче любых слов. Семь вечеров, когда Чонгук садился у окна, не включая свет, и смотрел. Просто смотрел. На тёмное окно напротив. Туда, где раньше был кто-то. Кто-то, о ком он не знал ничего — даже имени. Но кто уже успел стать чем-то. Частью. Привычкой. Тенью, без которой в комнате становилось холоднее. Он сидел с чашкой чая, которая остывала быстрее, чем хотелось. Включал музыку — фоном. Чтобы не оглохнуть от собственной тишины. Смотрел. Ждал? Может, уехал. Может, заболел. Может, просто закрыл шторы и забыл. А может… Чонгук взъерошил волосы и прошептал: — Господи, я схожу с ума. Он даже не знал, в какой подъезд идти. Что говорить. К кому стучаться? Что спросить? «Здравствуйте, тут жил мужчина, он курил у окна. Вы не знаете, где он?» Он засмеялся — сухо, почти беззвучно. И замолчал. Его не было семь вечеров. А Чонгук всё сидел. На восьмой — он не сел. Он просто выключил музыку, убрал кружку, прошёл мимо окна, бросив один взгляд. Шторы всё ещё были закрыты. Он вздохнул. И лёг.