заставь захотеть тебя хоть один раз

дверь кабинета с грохотом распахнулась, не выдержав напора двух тел, которые ворвались внутрь, окутанных собственной страстью. воздух в комнате мгновенно наэлектризовался, наполнился густым, тяжёлым ароматом пота, смешанным с едва уловимым запахом кожи, нагретой до предела. их дыхание, прерывистое и хриплое, сливалось в единый ритм, который прерывал привычную тишину их отдела. да и в целом – они выбивались из остальной массы. стоило им встретиться взглядами и мир переставал существовать. оставалось одно единственное желание сбежать, лишь бы коснуться, лишь бы услышать первый несдержанный стон. боков прижимает младшего к стене, руки его вперед вытягивает — признаться честно, он куча раз воображал, как скрутит эти нежные руки под натиском собственной силы, улавливая сжатые вскрики. его ладони впились в плоть, оставляя следы, которые могли бы стать шрамами, если бы не были так мимолётны. хотя ваня был бы совершенно не против таких следов. но ваня не отстает — его пальцы вцепились в плечи жени, тянули их, как будто пытаясь вырвать из него каждую каплю страсти. их тела слились в единый клубок, где уже невозможно было понять, где заканчивается один конец и начинается другой. они обманывают всех каждый раз, проявляя безразличие, сохраняя обычные рабочие отношения. женя обманывает каждый раз, когда назло ване шепчет что-то наде на ухо, заставляя ту слабо улыбнуться, прикрывая лицо ладонью, чтобы после злобин ночью всю шею укусами покрыл, показывая, что занято. только его. одежда, некогда аккуратно надетые рубашки и брюки, теперь была лишь помехой. пуговицы отлетали в стороны, ткань рвалась под напором их движений, обнажая кожу, которая жаждала прикосновений. их губы, наконец, встретились в поцелуе, который был больше похож на акт насилия — зубы ударялись, языки сплетались, каждый пытался инициативу забрать. пусть и давно было ясно, что ване гораздо больше нравится быть более послушным, следовать каждому указанию, получать похвалу. а жене нравится управлять каждым звуком, подавляя эту самоуверенность. каждый звук — стон, шёпот, хриплый вдох — отдавался эхом в этом пространстве. то, что невозможно забыть или представить. они не говорили. слова были лишними. их тела говорили за них, и каждый жест, каждый взгляд был полон мольбы о большем. по крайней мере, у вани точно. злобин, кажется, постепенно по стене скатывается от неконтролируемой дрожи — женю это не устраивает. он держит оба его запястья в собственной руке, от стены отводит. в следующие несколько секунд ваня распахивает глаза уже перед зеркалом в полный рост — он даже не помнит, чья была инициатива его поставить, но сейчас он искренне ненавидит этого человека. — смотри внимательно, — на ухо выдохнул горячий воздух женя, не сдерживая соблазнительной хрипотцы и пуская мурашки по коже младшего, который был особенно слаб к подобному. ваня закатывает глаза от такого явного приказа, чуть ли не хнычет, не хочет видеть, как выглядит со стороны его моменты страсти. он всегда готов на самые горячие желания, однако, когда женя утром напоминает о том, что творил младший – становится особенно стыдно. будто так быть не должно – но это все до следующего раза. в отражении был слишком хорошо виден он сам, бессильно облокачивающийся на старшего, раскрасневшийся от удовольствия и желания. — твоя напущенная святость при всех — худшее блядство, — шепчет женя, крепко держа чужое личико за подбородок, не давая отвести взгляда. когда злобин вырваться хочет, то боков быстро напоминает, в каком он положении, и рука скользит ниже, легко придушивая. ваню от этого ведет слишком сильно, он глаза прикрывает, однако про правило взгляда вспоминает самостоятельно, получая похвалу в виде поцелуя в шею. — напущенная? — переспрашивает, едва приоткрывая губы, будто этот момент — хрусталь, который можно разрушить одним только высоким звуком. в отражении он видит самого дьявола в обличии жени, но с нимбом над головой, потому что это единственная вера, к которой он обращается. — конечно, напущенная, — женя утыкается в его шею, говорит - кусает, кусает - говорит, — остальные ведь не знают, каким громким ты можешь быть. каким жалким, пока умоляешь трахнуть тебя. ваня от малейшего прикосновения дергается — последнюю неделю все силы на работу уходили, что уж говорить о чем-то близком. почему сейчас всё так кругом идёт, неужели это на него так женя действует? и руки его на своем теле по-правильному ощущаются, будто всегда там и должны были быть, по коже мурашки проходят, пока он молчит, просто принимая все ласки, ведь даже от них он тает. он разбивается каждый раз, позволяя бокову собирать его снова и снова. — заткни меня на этот вечер. так, как хочешь ты, — практически умоляет ваня, пока чувствует, что хватка на его запястьях ослабевает, а напряжение в кабинете — растет. они сталкиваются вселенными, превращаясь в одну бесконечность, которая оседает на их губах. ваня — подобно звездопаду, который окутывает женю, сводя с ума. он медленно отдает всего себя. глаза уже еле функционируют, залитые плотной пеленой от разбросанных касаний по всему телу. — ты ведь прекрасно знаешь, чего я хочу, — злобин кивает осторожно, прежде чем развернуться к старшему, молча спрашивая разрешение на поцелуй. благо, что боков понимает без слов — сам щеки обхватывает, целуя до боли в губах. параллельно ведет оба тела чуть в сторону, двоим нужно время, чтобы отдышаться. либо старшему нужно время, чтобы кожаным ремнем связать руки младшего за его спиной, оставляя совсем беспомощным. женя усаживается на мягкое кресло перед своим рабочим столом, давя так же на хрупкие плечи злобина, с явным позывом сломиться и встать на колени. а ваню долго уговаривать и не нужно – он сам к этому тянется. он сам этого желает. губы закусывая, смотря на женю сверху-вниз из под густых ресниц. жене хочется прямо сейчас либо быть самым нежным с этим парнем, чьи глаза напоминают взгляд щенка, либо проявить нещадную грубость, потому что невозможно быть таким жалким. такой вот диссонанс, который с ума сводит. вместо всех перечисленных действий, он лишь ладонь кладет на чужую макушку, волосы перебирая, шепча какую-то похвалу, которая теряется у вани сквозь стук собственного сердца. воздух вокруг казался густым, насыщенным ожиданием, как будто сама атмосфера ждала, затаив дыхание. кровь бокова пульсирует в висках, а внизу живота разгорается пламя, которое тот еще не успел разжечь, но уже обещал. — прекрати уже так смотреть. procéder à, — на тон тише проговаривает боков, потому что ваня, прижимающийся к собственному бедру, с заведенными за спину руками, закусывающий губу — что-то за гранью понимания. он – искусство, самое настоящее, заключенное в рамки человеческого тела. хотя, кажется, он настоящее божество. ему не чужды все людские забавы, ему нужно что-то дороже, выше. по крайней мере, так относится женя к своей любви. той любви, о которой мечтает каждый человек, читая слащавые романы о любви, которые, обычно, выпускаются каждую пятницу. будто нарисованный, сбежавший с самой откровенной, грязной, но в тоже время шедевральной картины. женя жалел о многом в своей жизни, только вот не о появлении младшего в его жизни. она обрела краски, перестала быть настолько скучной. потому что у них всегда импульсивно, резко, хаотично. и это вполне устраивает двоих. жене нужен был один шанс, чтобы зацепиться за жизнь, а ване нужна была искра, чтобы вновь сиять самым ярким пламенем. в друг друге и был найден идеальный баланс, то, чего настолько долго не хватало. все это — персональный для вани грех, который нельзя отпустить, сколько не бейся лбом о крест, потому что он попросту этого не хочет, никогда не покается в содеянном, собственноручно вырезая тонкие литеры звуков у себя на подсознании. уже плевать, что дышать совсем нечем, пока женя освобождает себя и с ломанным звуком медленно расстегивает ширинку. прямо сейчас наступает их общий конец. опускает брюки и белье до колен, последний раз опуская взгляд. пляшущие как бесконтрольные искры в костре, мысли пролетают в голове — самые разные. от той, как это неправильно, до той, как же этого хочется. ваня хмыкает, прежде чем проскользнуть языком по головке, нажимая кончиком на уретру, размазывая естественную смазку. откровенно плохо — до откровенного хорошо. он плавится не хуже, чем кубик льда. женя — одно сплошное чересчур, и сейчас злобина настолько переполняют чувства, что организм попросту не выдерживает. проводит языком вдоль всего члена, резко взяв наполовину, видя, как тёмные глаза мутнеют в момент, стоит губам полностью сомкнуться, обдавая орган жаром, позволяя слюне вязко стекать вниз, а языку блуждать буквально везде. головка пульсирует и мелко дёргается, упираясь почти в самую глотку – солоноватый привкус оседает на корне, пока связанные руки подрагивают. неудобно, однако в этом есть след бокова – что он только не придумает. — ваня, сука, — боков закатывал глаза, давясь воздухом при каждом касании. а ваня ловил каждый выдох и вдох, не упуская того, как сдержанно из последних сил вздымается грудь и колотиться сердце. в волосы младшего сильнее вплетается, дрожащими кончиками пальцев сжимая темные локоны в полу-стонах от искусных действий, задыхаясь в чувствах и стараясь рассеять пелену и муть перед глазами для фокусировки. с каждым прикрытием глаз все хуже. злобину эта реакция сущее удовольствие приносит, он отстраняется - слегка покрасневший, с мелкими капельками пота у висков, не дающий большего, однако этот порыв быстро заканчивают, ладонью заставляя ваню вновь насадиться ртом. горячий и влажный язык по-новой аккуратно касается головки, насаживается ртом на член, прижимает головку языком к щеке, пока женя начинает медленно бедрами толкаться. ваня резко толкается меж губ — до горла, до упора, так, что сам распахивает широко глаза и смаргивает выступившую на ресницах влагу. грязно. каждый нерв, каждая клеточка тела отзывались на его присутствие, словно настроенные на одну волну, вибрирующие в унисон. ваню собственный же темп с ума сводит : ощущения внутри, голос жени, его выдохи томные и собственные ощущения. никогда бы не подумал, что займется этим. женя тянет того за волосы, отстраняя теперь самостоятельно, чтобы осознать грубый толчок, закидывая голову и задышав чаще, — я даже не знал, что ты так умеешь. голос и похвала стали самым настоящим наркотиком, запретным плодом в райском саду. и ваня на нем помешался. подсел, без права выйти чистым. слушать его сейчас — болезненное удовольствие. чувствовать его руки на собственной голове — убийство. он никогда в жизни не чувствовал себя так. тело словно разваливается на части, собираясь по кусочкам и вновь рассыпаясь, стоит с чужих губ слететь новому стону. у самого выходит сдавленное мычание — собственное возбуждение ноет, но довести женю хочется сильнее. желание захлестывало его, словно бурная волна, сметающая все преграды на своем пути. ване хотелось прикоснуться к нему, ощутить тепло его кожи. ему хотелось раствориться в нем, стать частью его, слиться в единое целое, забыв о прочем. в его присутствии, злобин чувствовал себя живым, настоящим, свободным от всех оков и ограничений. нет, даже не свободным — раскрепощенным. он знает, что запросто может вытворить, что угодно, сделать то, что только вздумается — женя поддержит. сам только «за» будет — стоны являются подтверждением. боков пробуждал в нем самые сокровенные чувства и желания, о которых он даже не подозревал. ваня готов был рискнуть всем ради него. — многого не знаешь, — отвечает, прежде чем вновь до глотки взять, глаза закатывая от того, как боков самостоятельно бедрами толкнулся, выбивая остатки кислорода. возможно, они идут на равных — каждый хочет довести по-своему. «блять, ну это же просто невозможно» — слышится голос в коридоре, заставляя двоих замереть, прислушиваясь. грубый голос нади ни с чем ни спутать. боков толкает младшего чуть дальше, скрывая его под столом, сам себя по щекам бьет, быстро приходя в себя. — нормально же попрос…боков, а ты че не дома? работать так рвешься? — девушка дверью хлопает, опираясь о стену. раздражена сильно, ее даже трясет немного. злобин этого не видит, но все прекрасно понимает по интонации и по взгляду жени сверху. — сотрудником месяца хочу стать, — отвечает женя, слабо поглаживая волосы вани под столом. а младший совсем рамок не видит, вновь языком всю длину обводит, уже действует в разнабой всеми возможными ласками, не давая жене продолжить говорить – из себя выводит, получая должное. мягкая хватка меняется на сжатый кулак, который насаживает ваню до основания, а самое главное — не дает отстраниться, заставляя изогнуться, задергав руками, — хули злая такая? с валеркой-то, светилась вся, — подкалывает, чувствуя, как тело внизу сопротивляется. — не начинай. ты злобина видел сегодня? — конечно, видел. видит. чувствует его губы на своем члене и дрожь от осознания своей беспомощности в этот момент. — а тебе зачем? — я его попросила сдать мне в кабинет полный список по делу, все отчеты, все зацепки и экспертизы от вари. что он сделал? вот именно, что нихуя. — ай-ай-ай, — головой мотает в разные стороны, кидая мимолетный взгляд на ваню, — нет, но если увижу – обязательно проведу воспитательную беседу. — и в угол поставишь. ей богу, с клоунами работаю, — цокает надежда, прежде чем уйти, хлопнув дверью. женя выдыхает спокойно, наконец давая ване отдышаться, пока тот кашляет, голову опуская. — нельзя так, ваня. — а не напомнишь, кто меня отвлек? я реально уже хотел к ней идти. — да ты и не особо сопротивлялся, — смыкая иссохшие губы и сглатывая, не давая ване сдерзить в ответ и полноценно отдышаться, снова начинает насаживать ртом на всю длину, пробуя ощущения. женя прекратил тянуть, постепенно наращивая темп и доходя до момента, когда уже трахал своего мальчика в его податливый и горячий рот, не сдерживая тихих стонов, но зная меру и умея контролировать громкость. ваня забывает, как вообще дышать. оставляет следы ногтей на своих ладонях, колени подкашиваются, а глаза закатываются. к этому он точно не был готов. такое вообще сложно представить, даже в самых извращённых фантазиях. грубого темпа хватает, чтобы отбросить все остаточные сомнения, самостоятельно поддаваясь вперёд. плевать на все то, что случиться после, процесс тянут точно сахарную вату – по тоненькой ниточке, пока та полностью не исчезает, растворяясь на языке. злобин реагирует на все — на контролируемые стоны, на дрожащие руки, которые все же могли сжимать собственные волосы для нужного только ему темпа, хоть и старается не подавать виду. низ живота ужасно печёт, скручивает, до тягучей боли в костях, что вот-вот лопнут от подобного. женя прекрасно знает, что хорошо двоим. спустя несколько минут, движения бокова становятся наиболее резкими, порывистыми, чтобы поскорее довести двоих до пика. сам ваня слышит только низкий голос, теряется в собственных мыслях и вздрагивает, мыча что-то нечленораздельное, объединяя чужой голос со своим. конечно, когда они были в противоположных позициях – ваня искал опору в чужом теле. а женя точно знает, что ему нужно, как ему нужно и когда. последний толчок, кажется, самый глубокий и требовательный. ваня сам до конца насаживается, ведь дрожь в чужих руках уже просто не помогает. пару секунд держит вязкую жидкость во рту, все же сглатывает, пока боков пытается в себя прийти. способность думать и вовсе исчезает, умирая прямо там, где в животе плотно стягивается узел, не давая дышать. это сущие мелочи. на боль в коленях и запястьях внимание обращать не хочется, ведь женя перед ним такой поддатливый и потерянный от чувств.