Хуже малодушных только лгуны

      – Ты вообще в курсе, куда идёшь?       – Почему ты постоянно у меня это спрашиваешь, колдун?       – Потому что мы идём уже вечность.       – Мы отошли от печи на несколько верст. Успокойся.       – Я спокоен.       – Нет. Ты истеришь.       – Неправда.       – Правда.       Волхв шумно вздыхает, а Новак, пока тот не видит, напрягает желваки. Врезать этому сумасброду, которого он вынужден вести за ручку по загнившей деревне, – а ведь они, на минуточку, согласовали этот план вдвоём, – ему хотелось неистово.       Когда обоюдное молчание внезапно начало тяготить их обоих, Новак выдвинул предложение идти сквозь бывшую деревню – они были на окраине и, если пойдут по следу из останков изб, то выйдут к первоначальной улице, в которой пережидали припадок волхва. Тот на это мудрое решение, как и полагает заносчивому юнцу, конечно же, высокомерно фыркнул и сказал, пусть чужак делает что угодно – это же у него тут глаза зрячие, – но не забыл добавить, что, если он опять «учудит нечто эдакое», ему не поздоровится. На вопрос Новака о том, как волхв это поймёт, ведь он ни зги не видит и полностью от него зависит, тот глубокомысленно промолчал. А потом, не удержавшись, добавил, что утащит его за собой в могилу. Не без приятного.       На этом фоне можно было начать очередную перепалку, но туман этого и добивается – чтобы Новак отвлёкся, подставился. Подставил волхва. Пусть он и впрямь горит желанием врезать по его морде, умудряющейся оставаться самодовольной даже через повязку, такой участи Новак ему не желает. Себе не желает, потому что омерзительные ощущения, какие посылает ему туман лишь бы склонить на свою сторону, вызывают у него глубокое отвращение, почему-то в первую очередь к себе самому. Это порождало вину без содеянного, что Новака уже не просто раздражало, а вызывало сильную злость. И это было плохо, потому что он, всё-таки, отвлекается.       Волхв резко останавливается, вынуждая остановиться и Новака: его руку дёргает назад, и он, нахмурившись, оборачивается на парня.       – Что теперь? – вздыхает Новак.       – Тс-с! Тихо! – вдруг шипит на него волхв, приставляя палец к губам. – Ты слышишь это?       Позабыв обо всех претензиях, которые вертелись на кончике языка и составляющие нечто общее между «когда же ты уймёшь свои внезапные капризы?» и «просто попроси меня остановиться, колдун, или твоя гордость размажет тебя в блин, когда свалится с небес?», Новак весь собирается и обращается в слух. Осматривает местность. Глупо, потому что обычные человеческие глаза не покажут ему ничего нового: непроглядный сизый туман, да валяющиеся под ногами обломки изб и чужого быта. Эту ошибку он исправляет тут же и закрывает глаза, теперь по-настоящему чувствуя округу.       Новак ведёт головой по сторонам, медленно, стараясь не пропустить ни одной стороны света и их пересечений: он чувствует, как сбоку – слева и справа от них, гуляет нехороший холодный ветерок, словно чьё-то дыхание, потерявшее владельца. Но то было неопасно: Новак знает, что в тумане это обыденность – чувствовать навечно замороженный шёпот мертвеца. Прислушавшись к этому слабому дуновению, можно было услышать и едва заметный писк – это голос усопшего. Жутко – правда, но ничего страшного: Новак видел смерть слишком часто, чтобы пугаться её проявлениям.       Позади них всё ещё ощущался их собственный след – тепло живых душ. Всякий зрячий и слышащий никогда не обратит внимания на то, что в тумане любая душа, сокрытая под живым сердцем, имеет вес, но Новак знал, что он существует, ведь пробираться через плотные и хищные клубы без должной тяжести не получится. Только бесплотные туманные выродки, да кощеи могут похвастаться такой способностью, и то потому, что это он ему позволил. Тыл был в безопасности.       А потом Новак вслушивается в скрывающийся в мороке дальнейший путь и мрачнеет.       – Да, – тихо отвечает он волхву, который, судя по сморщившейся у лба повязке, тоже пребывал в хмурости. – Надо обойти.       – Обойти? – волхв вскидывается на его голос. – Как?       Новак, не открывая глаз, ведёт головой влево: если они повернут туда, то зайдут в лес. Далеко входить не будут, только обойдут нечто сокрытое и надсадно воющее – то был почти скулёж, едва слышный, но жути нагонял равносильно оглушающим крикам.       – Через лес, – отвечает Новак и поднимает руку, сцепленную с чужой, в сторону, где чувствовался лесной дух. – Пройдём по кромке, не заметят.       Когда Новак открывает глаза и поворачивается к парню, то видит, как тот поджимает губы. Всё ещё хмурится. О чём-то думает, хотя то не удивляло: волхв вечно о чём-то думает. О чём только этот юнец может думать?       – Мне кажется, он один, – задумчиво говорит волхв, и Новак приподнимает бровь.       – О ком ты? – волхв молча кивает вперёд. – С чего взял?       – Чувствую.       – Так, – Новак расцепляет их руки, на что волхв недоумевающе поднимает брови – повязка снова стала гладкой, но спросить тот ничего не успевает, потому что на его плечо ложится чужая ладонь. – Зачем ты это говоришь?       – Разве не очевидно? – хмыкает волхв, недовольно скривив губы. Чужой хватке он был недоволен.       На какое-то время парень замолкает, то ли для того, чтобы дать Новаку время почувствовать себя полнейшим дураком, а потом броситься ему в ноги, умоляя, чтобы тот снизошёл до его слабого ума и поделился сокровенными знаниями, то ли просто по привычке, что первому предположению никак не противоречило. Но Новак остался непоколебим: он с молчаливым выжиданием смотрит на волхва, который сдаётся первым.       – Можем проскочить, – говорит тот. – Через эту тварь. Она одна – застрелишь, и путь свободен.       Рука Новака стекает с чужого плеча, на что волхв снова напрягается, но тот уже его ничем не успокаивает. Он недоумевающим взглядом осматривает стоящего перед ним парня и не может сдержать своего раздражения.       – Серьёзно, колдун? – цедит Новак. – Мы же договорились: прислушиваться к словам. Ты не способен даже на это?       Волхв в возмущении вскидывает подбородок.       – Я не…       – Мы идём в обход, – оборвав парня, Новак резко хватает чужую ладонь. – Без возражений.       Быстрым шагом, но всё-таки стараясь смотреть себе под ноги, чтобы ненароком не разбить ни свои, ни чужие колени, Новак сворачивает налево. Волхв с наверняка очень оскорблённым видом следует за ним – он на него не оборачивался, но зато прекрасно ощутил то, как вяло болтается чужая ладонь в его крепкой хватке. И Новак ловит себя на мысли, что волхв относится к уникальному сорту лгунов: парень может лгать обо всём, буквально – даже бровью не поведёт, но если дело коснётся его удобств и уязвлённого самомнения, то правда, чистейшая, ничем не прикрытая, польётся из этих уст самым загрязнённым ручьём. Тогда возникал вопрос: может некоторым людям всерьёз лучше постоянно лгать? Потому что их правда не просто горька, а ужасна в своём безжалостном уродстве.       Новак спешит отбросить от себя эти шальные мысли – что он вообще себе позволяет? Будь отец рядом с ним, то он получил бы так сильно, что голова гудела ещё несколько суток. И славно: так Новак точно ни о чём не смог бы задуматься, потому что это было бы натурально больно. Но подле него только волхв – хоть проси этого дурного ему врезать. Тот бы, наверное, пришёл от такой просьбы в восторг, а, узнав о причине, почему Новак хочет, чтобы его пару раз хорошенько огрели, так вообще загорится от счастья. Да и удары усилятся. Мыслей станет меньше.       Ну почему Новак продолжает думать? Это же просто смешно! Ему разве мало того, что причина всех бед буквально вложена ему в руку?       Лес проступает перед ними недружелюбными стройными соснами – видать только их стволы, стоящие плотным рядком, но верхушки, тщательно укрытые белой пеленой, Новак даже не пытался разглядеть. Он продолжает смотреть себе под ноги, не забывая кидать быстрые взгляды по сторонам, и, заметив множество шишек, некоторые из них туман облюбовал коркой свежего инея, предупреждает волхва:       – Аккуратнее. Шишки кругом. Не наделай шуму.       – Чудная идея, – бурчит себе под нос волхв, прекрасно при этом зная, что Новак расслышит каждое слово. – Вот только как ты предлагаешь мне это провернуть? Может, ползком? Может, наугад и вприпрыжку, а, чужак?       Новак мученически прикрывает глаза, успев подавить в себе первую волну раздражения.       – А что, мысль, – выдыхает он. Его голос звучит почти так же бесстрастно, как и всегда. – Давай, ползи. Меньше мороки.       На это волхв промолчал. Новак, даже на него не оборачиваясь, явственно представил, как через повязку тот закатил глаза и беспокойно заиграл своими желваками.       – Может, ты просто вернёшь мне зрение? – спустя время бросает волхв.       Новак в этот момент осматривается по сторонам и, поудобнее перехватив чужую руку, которая так и не оставляла попыток под шумок выскользнуть из его пальцев, мельком смотрит на парня.       – Чтобы Навь тебя снова обдурила?       – Чтобы я, как ты выразился, «не наделал шуму», – едко проговаривает волхв. – Вслепую это людям, знаешь, осуществить трудновато.       Новак не сдерживает улыбки и вовсе пропускает смешок. Ему очень повезёт – этот долг удаче он не выплатит никогда, – если он доживёт до границ деревни и чужая твердолобость не убьёт его быстрее.       Услышав его веселье, волхв недовольно бросает:       – Чего?       – Столько слов, – качает головой Новак. – Тебе всего лишь нужно закрыть рот – вот и всё решение. Будь слеп и нем, колдун, и мы переживём этот путь.       Что-то неразборчиво пробормотав, волхв замолкает, и Новак даже не скрывает тихого облегчённого вздоха. Он понятия не имеет, как деревенский народ добровольно развешивает свои уши на этот трёп – они идут вдвоём всего ничего, но его уши уже вянут.       Достигнув ближайших сосен, Новак обходит их и идёт по краю леса, толком в него не заходя, вдоль оставленной деревни, чей печальный облик давно скрылся от его глаз. Он поглядывает в её сторону, сверяясь с тем, что всё ещё чувствует верный путь, а потом возвращает взгляд вперёд – надолго отвлекаться от леса всегда чревато последствиями.       Мелких лесных духов Новак никогда не боялся, а леший и вовсе к нему странно равнодушно настроен, – пусть то было в детстве, но страх к этому чудищу не прицепился к парню и по сей день. Однако глухие чащи, живущие под покровом белого убийцы, уже давно не про «безобидных» бесов и не про голодных зверюг. Смутные воспоминания о том, что на самом деле крылось за тонкими станами сосен, только кажущимися ни в ком незаинтересованными, возвращались к Новаку обрывками. Они начали посещать его ещё в деревне, но здесь, в тумане, испарялись вновь, противясь чужой памяти.       Волхв молчал, Новак делал это тоже, но вдруг понял, что, несмотря на то, что чужие речи просто невыносимы, они хотя бы избавляли его от обилия непривычных мыслей. Но заговорить парень так и не решился. Было не о чем.       Лес был бесконечным – под предводительством Новака они проходят ещё полверсты и, ведомые всё тем же Новаком останавливаются. К его удивлению, волхв понимает причину и, не сказав ни слова, прислушивается к округе вместе с ним.       – Вроде спокойно, – разрушает тишину он, повернувшись к Новаку. – Что видишь?       Не открывая прикрытых век, Новак направляет слепой взор к поляне, на которой осталась забытая временем и людьми улица.       – Ничего. Чисто.       Волхв слева от него кратко кивает.       – Тогда идём? – спрашивает он, погодя.       Новак согласно мычит, но, открыв глаза, деревенеет. Он никого не почувствовал – это было точно, но сейчас, прищурившись, явственно видит, как через белую пустошь пробивается жёлтое пламя факела.       – Постой, – вырывается из Новака. Он крепче сжимает чужую ладонь, хотя волхв даже не попытался сдвинуться с места. – Там кто-то есть.       – Где? – напряжённо спрашивает парень, повертев головой в разные стороны, словно может кого-то увидать.       – Перед нами, – не переставая следить за медленно плывущим огоньком, проговаривает Новак. – Вижу факел. Человека – нет.       – Потому что это не человек, – бросает волхв и дёргает его за руку. – Надо уходить.       Но Новак не шевельнулся: его слегка качнуло в сторону, когда волхв попытался сделать шаг и поволочь за собой, но он, как гибкий ствол молодой берёзы, вернулся обратно. Он не мог отвести взгляда от движущегося факела: тот, приближаясь к ним всё ближе и ближе, становился ярче, а вместе со всполохами огненных языков из тумана показалась и фигура. Фигура в чёрном балахоне.       – Пошли, – волхв дёргает его ещё раз, уже сильнее – Новаку даже пришлось приложить усилия, чтобы не пошатнуться, – чужак!       Новак не подчиняется, потому что теперь действительно видит его. Чёрный силуэт, пробившийся сквозь морок, скребёт его клубы длинными бычьими рогами, огонь подсвечивает белёсость черепной кости, а две зияющие пустоты, занимавшие место бывших глаз, стойко смотрят пред собой.       Вдруг жрец, безошибочно заметив их, стоящих на границе между лесом и поляной, останавливается. А потом снимает с себя череп, и Новак, которого продолжал дёргать неугомонный волхв, заставляя уже, наконец, уйти прочь, чувствует, как в его грудь вонзается невидимая стрела. Он так и застывает, напрочь поражённый тем, как его родной отец скидывает со своей головы капюшон.       – Ата… – срывается тихое с его губ.       Волхв, услышав сказанное, резко прекращает тормошить парня и поворачивается в сторону, куда тот смотрит.       – Чужак, – понизив голос, беспокойно зовёт его волхв. – Что происходит?       Не дождавшись ответа, Озар скидывает с себя повязку и замирает вслед за чужаком. В отдалении, где туман всё ещё позволял им видеть хоть что-то кроме себя самого, он замечает фигуру незнакомого жреца, державшего в руках горящий факел. Волхв сощуривается и смотрит именно на пламя, которое с истинным огнём не имеет ничего общего – от того веет мертвечиной и могильным холодом. Почувствовав это, Озар тут же перекрывает чужаку путь, уже собравшемуся сделать бездумный шаг навстречу к видению.       – Эй-эй! – замахав руками перед чужими глазами, волхв спешит его остановить. – Ты чего это удумал, а?       Но парень на него даже не глянул – он отпихнул от себя Озара, прямо как возникнувший на пути куст орешника, и упрямо шагнул вперёд. Но волхв не сдался: он быстро перехватил чужака за локоть и с силой дёрнул на себя.       – Совсем ополоумел? – шипит он и кивает на неподвижный силуэт жреца. – Это не тот, кто ты думаешь.       Сказанное приходится чётко по чужаку, и он, наконец, осознанно смотрит на волхва. Ничего в ответ парень сказать не успевает, потому что со стороны поляны вдруг слышится чужой грозный окрик:       – Новак!       Оба парня оборачиваются на голос. Озар тут же хмурится, а на лице чужака, наоборот, отражается испуг. Переведя взгляд на его профиль, волхв мотает головой.       – Нет, – он трясёт парня, вынуждая на себя посмотреть. – Это не он. Да послушай же ты…       Но чужак, точно обезумев, вырывается из его хватки и срывается в бег. То, что предстало жрецом, видит это и, прямо как живой человек, идёт к нему навстречу. Сердце Озара проваливается в пятки, но он, стиснув кулаки, бежит вслед за парнем.       – Остановись сейчас же, придурок!       Озар ускоряется, но чужак – тоже. Только порождение тумана, не проявив ни одной эмоции, неспешно плывёт через свои же клубы, сокращая меж ними путь.       Волхв понимает, что парня уже не догнать, и тогда он, зацепившись взглядом за валяющиеся под ногами крупные камни, на ходу поднимает один из них и метает в бегущего спереди чужака. Тот попадает ему всего лишь в колено, но Озару этого хватает, чтобы сделать решающий рывок до затормозившего парня, схватить его со спины, а потом повалить наземь. Не удержавшись, волхв падает вместе с ним, приземлившись прямо на больное плечо – от боли, вновь пронзившей его дикой резью, он резко убирает от чужака руки и, перевалившись на спину, хватается за ушибленное место. По нему приходится ещё один удар, когда чужак, выбираясь из-под него, случайно заряжает локтем ему в бок и спешит подняться на ноги. Тот успевает встать только с одного колена, как над ними двумя чёрной горой нависает жрец. Факел в его руке откидывает на всех них оранжевые тени, но от вида этого пламени всё нутро Озара сковывает холодящей тревогой.       Чужак, застыв на одном колене, задирает на своего отца голову, и его глаза-бездны становятся ужасно жалкими, совсем не пугающими. Напротив: это в них отражается испуг. Парень смотрит на хмурого мужчину с истинным преклонением, и волхв, замерший на земле, с парализующим молчанием переводит взгляд с одного туманного выродка, на другого.       – Ата, – вновь шепчет чужак.       Это единственное, что ему удаётся сказать, потому что незнакомец, уронив факел себе под ноги, резко замахивается ладонью на парня. Слышится звонкий удар от хлёсткой пощёчины. Озар тут же спешит подняться, но почти сразу чужая нога пинает его в грудь, вынуждая вновь упасть на спину. Приподняться вновь он не успевает – жрец наступает прямо на его больное плечо, придавливая к земле, и волхв вскрикивает от боли.       – Кто это такой? – раздаётся сверху чужой бас.       Брови мужчины нахмурены, а глаза – уже знакомые Озару глаза своей бездонной чёрной пустотой – взметаются к застывшему в оцепенении чужаку. Он тупым взглядом смотрит на то, как отец надавливает на волхва ногой, а тот, в свою очередь, брыкаясь, наносит по ней свирепые удары. Но под ними жрец даже не шевельнулся.       Чужак проглатывает вставший поперёк горла ком и, наконец, мямлит:       – Отец, я…       Не дослушивая, жрец ударил сына ещё раз, не перестав давить на плечо волхва. В этот раз удар получился скорее унизительным, чем в действительности болезненным. Обе щёки парня заалели красным пожаром, и дело было не только в затрещине.       – Отвечай, когда я того требую! – велит жрец. Озар, воспользовавшийся тем, что давление слегка спало с его плеча, спешит отползти назад, но мужчина, даже на него не глядя, наступает на него с пущей силой. – Ты опять делаешь это?       Обняв горящую от удара щёку, чужак вдруг замирает и вновь поднимает глаза на отца. Тот встречает его жалкий взгляд с всё тем же выражением непробиваемого гнева – каждая морщина на этом лице выказывает страшную ненависть к валяющимся под его ногами парням, но не голос. Когда мужчина говорит вновь, он остаётся таким же. Ледяным и пугающим.       – Заводишь людей в ловушку? – бросает жрец, и Озар, на миг опешив, застывает под чужим ботинком. – Совсем мать не жалко? Что бы она сказала на то, что её сын – убивец?       – Нет! – резко вскрикивает чужак. Он убирает руку от щеки и смотрит на отца взглядом, отражавшим чужую злобу, вот только в остальном на свою прежнюю собранность совсем не походит. Он отвечает голосом, подрагивающим от страха: – Я никого не убивал!       Озар, вцепившись в чужую голень рукой, переводит недоумевающий взгляд на мужчину и, когда тот оскаливается, вдруг замечает странное. Возможно, он заметил это ещё раньше, только тогда боль заполонила его глаза – его и сейчас ею терзает, – но теперь убеждается. Когда с чужого лица пропал свет факела, оно перестало быть таким человеческим, каким пыталось показаться. Вспомнив о светочи, Озар быстро осматривает землю и хмурится – на ней ничего не осталось. Совсем. Обмотанная тряпьём палка исчезла. Её никогда и не было.       – Ложь! – слышится над ним рёв. – Ты убийца. И мать свою сгубил тоже ты!       – Это неправда! – чужак поднимается на ноги. – Это был не я, ата, и ты это знаешь. Послушай…       Мужчина хватает парня за горло, пресекая его порыв высказаться. Слышатся отчаянные хрипы в попытке вдохнуть воздуха, и парень вцепляется обеими руками в чужое запястье.       – Кто дозволял тебе говорить? – подняв над сыном подбородок, бросает жрец. – Не смей перебивать отца! Ведёшь себя как она… Чего зенки отводишь? На меня смотри!       Озар опускает голову и лихорадочно пытается найти хоть что-то, чтобы скинуть с себя давящий вес, но ничего кроме выроненного чужаком лука и истоптанного ботинка, от которого тянуло болотным илом, пред собой не видит. Он останавливает свой взгляд именно на нём, и вдруг в его голове щёлкает безумной мыслью.       Медленно приподнявшись на локтях, так, чтобы изрекающий грозные речи морок не почувствовал под собой шевеления, волхв опирается на один из них и медленно опускает руку с чужой голени к стопе. Озар испуганно вскидывается кверху, когда жрец начинает говорить вновь, но, удостоверившись, что на него тот не обращает никакого внимания, аккуратно подлезает пальцами под широкую штанину и, прикусив губу, чтобы совладать с беспокойной дрожью, нащупывает кожаный край обуви. На спрятанные под ним ножны он натыкается сразу и, стараясь действовать аккуратно, нащупывает рукоять. Озар берётся за неё двумя пальцами и принимается плавно вытаскивать нож наружу. А после больше не медлит: когда выточенное из кости лезвие оказывается полностью вызволено из ножен, волхв хватает его рукоять и резко всаживает то в чужое колено. Нога тут же пропадает с его плеча, а пространство содрогается в зверином рёве.       Из ноги жреца хлынула густая и абсолютно чёрная кровь, а его лицо полностью утратило свою маску. Когда с мужчины сошёл весь морок, оба парня увидели, как пред ними предстало отвратительное создание: человеческие черты, словно талый снег, исчезли, открыв чужому взору серый лик. Кожа на нём, как подранные лоскуты, лентами свисала с подбородка, а единственный глаз был с силой зажмурен от боли, пронзившей нечто, отчего напоминал теперь наскоро сделанный шов. Кривой, но очень плотный. Как только Озар всадил в него нож, его конечности стали разрастаться в размерах, вытягиваться, и вскоре существо стало возвышаться над застывшими в ужасе парнями на несколько голов. Его крик был оглушающе громким, настолько, что им обоим пришлось заткнуть уши. Чужак и вовсе согнулся пополам, будто вместе с нечистью проткнули и его плоть.       Испытывать судьбу Озар больше не решается, и, как только первое, самое яркое оцепенение с него сходит, он вскакивает, путается в ногах, но всё же подхватывает чужака за локоть.       – Уходим! – кричит волхв, отлепляя одну руку чужака от его головы и сразу же сжимая его в свою. В последний момент он успевает поднять и лук. – Быстро, быстро, быстро!       Корчась от боли, нечисть хватается своими вытянувшимися пальцами за нож, выглядящим с её новыми масштабами теперь не больше обычной занозы, и орёт ещё громче, но никто из них уже не оборачивается. Когда и чужак совладал со ступором, они бегут прочь. Прямиком в лес.       От чужого крика чернокрылые вороны поспрыгивали вниз с игольчатых сосен. Их полностью ослепшие глаза, заволоченные белой пеленой, уже давно утратили своё зрение, но это ничуть не помешало им, чтобы выцепить своим чутьём две фигуры, забегающие в лес. Запорхав над ними смертоносной воронкой, птицы, поддакивая рёву раненного чудища, беспокойно загорланили на бегущих по их земле чужаков, а, как только стоявшие у границы сосны начали нехорошо покачиваться, они сами, напугавшись, разлетелись в разные стороны. Чёрная туча из остроклювых птиц исчезла, роняя наземь одиночные перья словно пепел, и в лес, шатая его стражи-деревья, вошло чудовище.       Озар и Новак, почувствовав, как под ними начала содрогаться промёрзлая почва, останавливаются, сначала смотрят друг на друга, а потом резко оборачиваются назад. И, распахнув глаза, не сговариваясь, бегут вновь: за ними, сшибая своими когтистыми ручищами цельные стволы сосен, следует длинноногая и худощавая тварь. Её тяжёлое дыхание и разъярённый рёв, казалось, создавал настоящий ветряной поток, отчего стоящий повсюду туман неспокойно начинает кружить вокруг двух обречённых. Но они продолжают бежать, упрямо, оступаясь о валяющиеся под ногами ветки и не успевая прикрыть лицо от появляющихся на пути колючих ветвей.       На каждый шаг путников приходилось три шага чудовища: яростно топая и останавливаясь, чтобы вырвать мелкие кустарники прямо с корнем, оно запрокидывало свою лысую голову кверху и орало вновь, а потом отламывало ветви от погибших от его рук деревьев и, словно те копья, метало в спасающихся бегством парней. Град веток летел им в спины, и они, расцепив руки, прикрывали головы от этого расстрела. Особо крупная и острая ветвь вонзается между ними, как яблоко раздора: Озар дёрнулся от неожиданности, но схвативший его за рукав Новак не дал ему отвлечься и потащил за собой. Они побежали, вновь взявшись за руки.       Тварь, раздосадованная тем, что ей не удалось сразить двух чужаков, ревёт пуще прежнего, опаляя смрадом своего дыхания всю округу, а потом внезапно замедляется, но не чтобы бросить погоню. Парни, заметно выдохшиеся, бегут из последних сил: лёгкие, как и онемевшие ноги, саднят нещадно – в них уже не осталось никакого места для воздуха, пропитавшегося смрадом гниения и чужой желчью. Озар и вовсе чувствует, что вот-вот потеряет сознание и, ловя ртом воздух, запинается. Новак успевает его вздёрнуть за шкирку и бросить еле слышное «поднимайся», но как только волхв встал на ноги, они отскакивают назад. Прямо перед ними приземляется целый ствол сосны, закрывая им путь к отступлению.       Упавшее наземь дерево тяжёлым грузом заставляет рядом стоящие сосны пошатнуться, а парней – не удержаться и упасть навзничь. Озар жмурится, когда чувствует, что содрал все ладони, пока падал; Новаку и того повезло меньше: увернувшись от возникнувших перед лицом веток, он ударился виском о валяющийся рядом валун. Он зажимает царапину ладонью, но, сразу позабыв о тупой боли, перекатывается на бок и оборачивается на всколыхнувший землю топот.       Костлявые ноги, гнилая кожа которых подпрыгивает и болтается на каждый сделанный тварью шаг, становятся к ним всё ближе и ближе. И тогда-то Новак понимает: это конец. Волхв, лежащий подле него, тяжело дышит и надсадно кашляет от бега и поднявшейся пыли. Бежать дальше сил не было. Бежать было некуда: перед ними поваленная сосна, а сзади их притесняет погибель. Они в ловушке.       Новак ничего не чувствует кроме желания, чтобы это поскорее закончилось: его обуяло смирение. Он приподнимается на подрагивающих руках, но у него выходит только осесть на пятки. Так парень и поступает. И прикрывает глаза. Обтянутые сизой кожей ноги уже были от них в пяти аршинах.       В лесу повисает тишина, которую разделили между собой трое: двое обречённых и обнадёженный – в округе различимо лишь прерывистое дыхание последнего, и оно становится к жертвам всё ближе и ближе. Чудище, распахнув свой глаз, медленно к ним наклоняется, и зловоние, какое бывает только от разложившейся плоти, явственно доносится до каждого из парней. Новак не открывает глаз и задерживает дыхание, а вместе с этим силится остановить и стук сердца. Кашель волхва так и повисает в пространстве: парень, ощутив на себе пристальное внимание единственного ока, замирает почти как мертвец, коем сейчас в действительности станет, если боги не проявят к нему очередную милость. А они не торопились.       Тварь поднимает свои уродливые руки и заносит над обречёнными, словно тенистые ветви: будь в тумане место солнцу, они бы закрыли и его, но здесь есть место только мраку и смерти. С красными капиллярами, словно живой ручей, око останавливается на волхве: для этой сущаки он был не больше, чем глупая и красивая бабочка, попавшая в его лапища по нелепой случайности, по любопытству. Но на деле всё было иначе: тварь помнила, кто посмел всадить в неё нож. Она убьёт его первым.       Осознав это, Новак вновь вскидывается на око и открывает рот, чтобы окрикнуть чудище, как вдруг по всему лесу раздаётся противный свист, громкий и протяжный. Никто из оцепеневших парней не понимает, что только что произошло: они задирают голову и распахнутыми глазами смотрят на то, как выпрямившись, чудовище закрывает голову от свиста, словно тот причиняет ему ощутимую боль, и с силой жмурится.       Как только писклявый звук идёт на спад, из стоящих подле сосен выходит леший, выглядящий как само дерево, которое, не справившись со скорбью по умершим собратьям, вытащило свои корни из-под промёрзлой земли. Лесной дух, засунув свои два пальца-ветки в рот, свистит и, воинственно задрав голову на одноглазое существо, замолкает. Тварь, осознав, что мучения закончились, открывает своё разъярённое око, видит остановившегося перед ним лешего и вновь сотрясает округу в гневном крике. Хозяин леса, разозлённый тем, что его обитель была осквернена, не выслушивает чужой ор, для ушей смертных непонятный, и вновь выставляет два пальца, меж которыми, откуда ни возьмись, протягивается гибкая лоза. В получившуюся рогатку он заряжает остроконечную шишку и выстреливает ею прямо в чужой глаз.       Тварь, моргнув от неожиданности, сначала растерянно подносит когтистую руку к своему глазу, но, так и не поняв, что произошло, бешено глядит на лешего. А тот выстреливает шишкой ещё раз, ещё, и больше не прекращает расстреливать огромную тварь острыми побегами.       Парни, замерев от увиденного, смотрят на то, как тварь вопит и отмахивается от летящих в неё шишек. Новак, вскинувшись на лешего, который на них даже не глянул, поворачивается к волхву, схватившегося за своё плечо.       – Лук, – хрипит он. – Где мой лук?!       Волхв вздрагивает от чужого голоса и округлившимися глазами смотрит на парня, а потом, моргнув, приподнимается с земли и начинает шарить по вороху опавших игл и шишек в поисках лука. Тот, отброшенный их падением, валяется под упавшей сосной, каким-то чудом не погнутый. Увидав его, волхв вытягивается на земле, подцепляет изогнутый край пальцами и, схватив лук, лёжа перебрасывает его Новаку. Парень резво снимает со своей спины колчан и, в ужасе увидев, что большинство стрел погнулись или совсем сломались, вытряхивает его содержимое на землю, находит среди падших снарядов единственную уцелевшую и дрожащими пальцами заряжает её в лук.       Пошатываясь, Новак садится на колени, поднимается сначала с одного, потом – с другого, и, выпрямившись, медленно запрокидывает лук на махающую руками тварь. Её мельтешения защищают большое око, закрывая парню цель, но он старается твёрдо стоять на ногах. Стрела ходит под его пальцами ходуном, и Новак, стиснув зубы, каждый раз возвращает её обратно.       В какой-то момент леший прекращает выстреливать в одноглазую тварь и поворачивается на замершего в ожидании Новака. Парень натыкается на взгляд нечисти, сейчас кажущийся гораздо разумнее, чем у некоторых людей, и, не теряя ни секунды, возвращается к твари, уже пришедшей в себя. Она заносит свою ручищу над всеми ними, чтобы раздавить их одним движением, но так с ней и застывает. Новак, натянув тетиву до края, отпускает стрелу, и та, молниеносно достигнув цели, вонзается прямиком в хрусталик. Абсолютно чёрная радужка, как яичная скорлупа, расходится в трещинах – секунда, и из неё ручьём брызгает тёмная кровь.       Тишина. А потом оглушающий вой – уже не боевой клич или разъярённый крик, заверяющий всё живое о скорой гибели, а настоящая песнь об утрате. Дезориентированная и полностью ослеплённая тварь, зажимая потерянный глаз рукой, шатается и пятится назад. Она цепляется за ветви, ища путь, но для неё тот уже навеки утерян. Леший подгоняет существо, чтобы то уходило прочь из его леса, своим свистом, а ослабшего враз Новака ведёт назад, будто вместе с последней выпущенной стрелой из него вышли и все силы, но его падение предотвращает волхв. Тот, поднявшись на ноги, успевает подхватить его со спины за плечи и дозволяет парню на себя завалиться. Под вопли сбегающей нечисти и свист лешего, они оба прикрывают глаза и тяжело дышат. Волхв запрокидывает голову кверху, а Новак роняет свой затылок на чужой висок.       Когда леший, хрустя своей корой, возвращается к ним, Новак нехотя поднимается с волхва, и они вместе с настороженностью глядят на хозяина леса. Тот, внимательно осмотрев каждого с ног до головы, ничего им не говорит и молча поднимает свою ветвь, указывает ею вперёд и, согнув кисть вправо, как бы намекая на поворот, опускает руку. Так же, как и возник – из ниоткуда – леший, попятившись назад, пропадает за туманом и рядом молчаливых сосен. Новак оборачивается к волхву и встречает чужой потрёпанный и растерянный вид, отражавший его собственный. Отчего-то смотреть на парня он более не смог, и почти сразу отводит свой взгляд к земле, видит опустошённый колчан и поднимает его. А потом, присев, собирает в тот испорченные стрелы. Немного погодя, волхв опускается вслед за ним.       Новак молча смотрит на то, как парень принимается помогать ему со сбором остатков: тот, не глядя на него, протягивает ему стрелы, а он, немного заторможенно, принимает их и вкладывает в колчан. Покончив с этим, волхв первым поднимается на ноги и, оттряхнув свои расцарапанные и испачканные в земле и крови руки, совершенно неожиданно протягивает Новаку свою ладонь.       Парень смотрит на него снизу вверх: в курчавых волосах кое-где торчали мелкие листочки вперемешку с иглами, а по грязевым следам на одолженной рубахе можно было отследить, как тот падал. Всё в нём выдавало пережитое – и то, как он стоял с плохо скрываемой болью, вновь пронзившей его плечо, и всё ещё неспокойно вздымающаяся от побега грудь. Но только не взгляд. Эти глаза, костровые угли, всё ещё горят жаждой жизни и злобой ко всему, кто этому желанию станет перечить. Новака вдруг пронзает каким-то стыдливым уколом, который заставляет что-то в нём надтреснуть.       Со звонким хлопком Новак хватается за чужую ладонь, и, крепко её сжав, волхв помогает ему подняться.       – Колдун, я… – хочет сказать Новак.       Но волхв тут же расцепляет их руки и отворачивается.       – Потом, – холодно отсекает он. – Надо уходить. Лихо невозможно убить, оно поплачется да вернётся, если не скрыться. Желательно, как можно дальше.       Новак хмурится, но спрашивать ничего не решается: сейчас им овладели стыд и вина, и каждое слово, которое он хочет сказать, для него видится обычными оправданиями, но им здесь нет места. Новак виноват. Вот в чём была правда.       Он так ничего не отвечает и делает то, что умеет лучше всего – идёт вперёд, не оборачиваясь, а волхв движется за ним. Они идут вдоль поваленной сосны, чтобы её обойти, а потом – последовать указаниям лешего.

***

      Звук журчащей воды Озар услышал быстрее, чем увидел маленькую избу, почерневшую от времени и сырости: в крыше той кое-где зияли дыры от прохудившегося гонта. Рядом бежал ручей, и эта весть открыла ему второе дыхание, ведь идти, сжав челюсти от ноющего плеча, и испепелять затылок чужака, желая при этом размозжить тот о камни, становилось попросту мучительно. Тот не обернулся на него ни разу, и волхва разрывало на части от облегчения и сильной злобы. В нём крутились противоречащие друг другу вопросы: «как тот смеет на меня не смотреть после того, что натворил?» и «как это так вышло, что ему хватило ума не поднимать на меня глаза?». И вот Озар, утяжелённый этими думами, которыми хотел обременять себя меньше всего, вёл сам с собой споры, выжидая момент, когда эти сценарии воплотятся в жизнь. Но он услышал ручей, и мысленное убийство чужака отошло на второй план.       Ускорив шаг, Озар обгоняет чужака, который проводил его недоумевающим взглядом, но то волхв уже не увидел. Он проходит мимо единственной избы на всю лесную глубинку и спускается по небольшому склону прямиком к радостно журчащему ручейку. Тот был совсем узкий, буквально в один человеческий шаг, но Озару плевать: он присаживается перед водой на корточки и с жадностью зачерпывает ледяной воды прямо в грязные ладони и быстро, чтобы та не разлилась, подносит их к своим губам. А потом набирает ещё и ополаскивает лицо, кожа которого впитала в себя пот лихорадки, боли и прочую грязь.       Когда со стороны малого пригорка слышатся чужие шаги, Озар даже не оборачивается и продолжает оттирать от своих ладоней запёкшуюся кровь, слегка морщившись, когда ещё свежий порез давал о себе знать. Чужак скидывает с себя колчан и лук и тоже спускается к ручью. Он повторяет то же самое, что и делал волхв: черпает в ладони воды, жадно пьёт, умывает лицо. Озар слышит слева от себя тихий вздох облегчения, в нём зреет раздражение, но он продолжает подавлять в себе дикарские порывы наорать на чужака и с большим усилием, чем того требовал процесс, оттирать свои руки от запёкшейся крови. Прозрачная вода под ними на мгновение приобретает грязно-красный цвет, но спешное течение тут же смывает все остатки чужого присутствия, пригоняя к ладоням свежий поток.       Новак разматывает со своей ладони напрочь промокшую от воды и крови повязку, вновь споласкивает руки и из-под упавших на глаза волос косится на рядом сидящего волхва, который всё ещё не сказал ему ни слова. Какие это вызывало в нём чувства, он не знал, как и не знал того, должен ли чувствовать на чужое молчание хоть что-то. Единственное, что Новак явственно ощущает – это как поперёк горла встал ком, не дававший ему начать говорить первым. Такое с ним произошло едва ли не впервые, – едва ли, потому что раньше он чувствовал такое парализующее молчание только перед своим отцом. Это парень понять мог, но понять то, что его дар речи украл колдун – нет.       В конце концов Новак решается: он оборачивается к волхву, чтобы, наконец, поговорить, но вдруг видит, как тот поднимается на ноги и принимается стягивать с себя рубаху. Парень делает это не спеша, ведь поднимать руку ему наверняка всё ещё давалось с большим трудом, но, когда тот оказывается нагим по пояс, Новак торопливо встаёт и, забрав с земли испорченную повязку, взбирается обратно на пригорок. Волхв на него так и не обернулся.       Присев на траву, Новак отрешённо наблюдает за текущим ручьём. Наверняка тот впадал в деревенскую речку – на ней он не был, но знает, что такая там есть. Однако холодный водоток не смог долго удерживать его взгляд: тот, немного погодя, всё-таки смещается к волхву, который присев обратно на колени, отмывал с плеча и груди натёкшую кровь. От ледяной воды его стройную спину покрывают мурашки, а стирающая засохшие пятна рука иногда вздрагивает, а вместе с ней и сам волхв, когда случайно дотрагивается до поражённой огнём кожи. Новак видит, как с чужой напряжённой лопатки стремительно стекают холодные капли, когда парень ополаскивает своё плечо водой, и его задумчивый взгляд следует прямо за ними. Они проворными ужами ползут по спине волхва, иногда забегая на выпирающий хребет, а у стройной поясницы вдруг замедляются. Взгляд Новака там и останавливается, и он уже с серьёзной внимательностью принимается изучать чужую кожу.       Вместе с внезапным интересом, граничащим с невидимой, но на подсознании понятной опасностью, к ручью начинает вяло стекаться густой туман. До этого замерший в ожидании морок сползает с пригорка и медленно подплывает к воде: чем дольше Новак наблюдает за волхвом, тем гуще и наглее он становится, подкрадываясь к сидящему у ручья парню. Когда тот окончательно переступает черту и крупными клубами возникает перед носом Новака, отделяя его взгляд от волхва, парень смаргивает возникшие думы и, заметив поведение тумана, тут же поднимается на ноги.       То ли от резкости его движения, то ли от того, что и сам волхв напряжённо замер, когда увидел, что ручей почти затянуло туманом, морок начинает медленно растворяться и утекать обратно, – туда, откуда и пришёл. Проследив за этим, волхв оборачивается к пригорку и встречается глазами с таким же смятённым Новаком. Парень смотрит на него в ответ, и слова, которые он так отчаянно искал всё это время, сами с собой срываются с губ:       – Я разведу огонь. Навь его не любит.       Волхв недоумевающе приподнимает брови, но Новак уже на него не смотрит и торопливо уходит обратно в лес. Он и сам знает, как это глупо прозвучало.

***

      Как только его уста пропускают последние лишённые звука слова, Озар выдыхает и открывает глаза. Он слышит, что успокаивающее звучание ручья разбавляет ещё пока несмелый треск костра, и нехотя распрямляет скрещенные ноги. Поёжившись от холода – за молитвой он и не заметил, как замёрз, – он перебрасывает через здоровое плечо рубаху, решая пока её не надевать: ожог, который уже даже не выглядел таковым, лишний раз бередить не хотелось. Озар встаёт и поднимается на пригорок. Там, каким-то чудом разведя костёр, сидит чужак, бездумно ворошащий палкой поленья. Парень, заметив его приближение, прекращает терзать пламя, кидает на него долгий взгляд исподлобья, а, когда волхв одаривает его своим прищуром, возвращает тот обратно к костру. Озар тихо фыркает и опускается у противоположного края.       Выставив вперёд ладони, волхв ловит на них приятное и дружелюбное тепло, чувствует, как то начинает распространяться выше, по всей коже, и прикрывает веки.       – Я виноват, – внезапно говорит чужак, и Озар, в раздражении поджав губы, открывает глаза. Он смотрит на парня с прищуром, в котором танцуют языки пламени. – Мне стоило прислушаться к тебе и пойти через деревню.       То, как легко эти громкие слова дались чужаку, волхва неожиданно злит. Он заостряет свой взгляд и в своей манере обманчивого спокойствия проговаривает:       – Что ж. И вправду.       Чужак хмурится и с недоверием на него смотрит. Озар так и не понял: воспринял ли тот его собранность всерьёз или же нет. Но волхв молчит, и чужак продолжает пристально на него глядеть, что начинает порядком надоедать. А ещё, почему-то, смущать.       Поёжившись странной дрожи, пробежавшей по его спине, волхв всё же говорит вновь:       – Мне непонятно вот что: как ты выживал здесь столько лет, если тебя так легко обдурить?       Заметно помрачнев – даже тёплый свет костра не спас положение, чужак опускает голову и смотрит на Озара исподлобья.       – Я поверил, что это был он, – рубит чужак.       Волхв не скрывает своего удивления: он приподнимает брови и смотрит на парня, как на дурачка, коим тот, в целом, и являлся.       – Ты же знаешь, что твой отец мёртв, да? – погодя, спрашивает Озар.       – Тогда я об этом забыл, – быстро, словно эти слова долго в нём томились, выдаёт чужак и, увидев, как глаза волхва неиронично округляются, вдруг нервно отбрасывает от себя палку и подаётся вперёд. Парень свешивает локти с коленей, сцепив руки в замок, и устремляет взгляд в костёр. – Это было всё как взаправду. Я только его увидел и… Не знаю. Я поверил, колдун, ясно? Вот и всё.       Появившееся замешательство пропадает с лица Озара по мере чужих слов, и под конец чужого рассказа волхв возвращается к прежнему враждебному настрою.       – Я смотрю, – он вскидывает подбородок, – тебе отшибло не только память, но и здравый смысл. Как можно было…       – Знаю! – внезапно повышает голос чужак, и Озар замолкает. – Я облажался. Знаю. Думал, что здесь, в тумане, у меня ещё осталась какая-то власть, но это уже давно не так, – он поднимает взгляд на волхва. – Знаешь, почему я выжил? Потому что нечисть стала считать, что я – один из них, а провести того, кто такой же, как и ты, просто-напросто невозможно. Это одно тесто.       – Что изменилось? – не сдерживается от вопроса Озар.       В глазах чужака вдруг вспыхивает какой-то странный огонь, но совсем не тот, который отражался во взглядах обоих. То был ещё невидимый волхвом страх, явственный, неприкрытый отстранённостью и мирской усталостью. И Озар это понимает – понимает и чужак: своё малодушие он не спрятал.       Парень, так ничего и не ответив, вдруг заводит руки к затылку, слегка опускает голову и снимает клык, висевший на его шее. Он перехватывает тот в ладонь, смотрит, а потом, обмотав верёвкой, сжимает в кулак, будто силясь раздавить.       Прикрыв глаза, чужак решительно отвечает:       – Вот, что изменилось.       Ничего не объясняя, парень разжимает кулак и бросает кулон прямиком в костёр. Тот оказывает хлипкой верёвке пламенный приём и моментально пожирает сплетённые нити, а длинный медвежий клык, под стать своему убиенному хозяину, сдаётся не так быстро: облобызавшее его пламя сумело обуглить лишь края. Озар безучастно смотрит на это действо, совсем не представляя, что на самом деле для чужака означал этот жест.       На время повисает молчание, но, не повторяя ошибок, чужак вскоре его рассеивает, сказав:       – Более он меня не достоин, – волхв заинтересованно поднимает на него сощуренные глаза. – Я обманулся, позволил считать себя тем, кем был когда-то, но на самом деле не таков. Я – человек.       Чужое заявление заставляет Озара слабо усмехнуться, но делает это не от глупости – он понимает, что имел в виду чужак. Его ухмылка вызвана не отсутствием сообразительности, а нечто более сложным, пока не поддающимся для него объяснениям. И спрашивает он именно об этом.       – Почему ты так просто доверяешь мне всё это?       Чужак хмурится.       – Я считаю, что каждый заслуживает правды.       – Даже я? – хмыкает волхв.       – В особенности.       Озар удивляется.       – Почему?       – Ложь заразительна, колдун, и вылечить этот недуг непросто. Но если сеять истину, то избавишь от хвори не только себя, но и окружающих.       Волхв давится смешком и неверяще мотает головой.       – Лечить меня удумал?       Глаза чужака вдруг сверкнули усмешкой.       – Так ты всё-таки лгун? – увидав, как Озар замер от того, что его подловили, чужак тихо прыскает. – Расслабься, колдун. С советами, как жить по правде, к тебе лезть не стану. Я и сам не всегда им следую.       Озар едко усмехается.       – Каково благородство, – выплёвывает он и видит, как чужак вопросительно выгибает бровь. – Ты уже не первый раз так делаешь.       – Делаю как?       – Открыто заявляешь о своей лжи, якобы ведя себя по-честному, чтобы расположить к себе людей, но потом продолжаешь вести нечестную игру. Со мной такое не прокатит, понял?       Чужак внимательно на него смотрит, после чего на его губах внезапно появляется улыбка. Заметив её, Озар цепенеет.       – А что прокатит? – наклонив голову, спрашивает парень.       – Не понял.       – Как мне нужно вести себя, чтобы заслужить твоё доверие?       Совсем растеряв смысл – он потерял его ещё где-то на уровне чужих губ, которые украсила улыбка со слегка безобидной усмешкой, волхв неосознанно хмурится и зависает взглядом между глаз чужака, которые продолжают смотреть на него с аккуратным интересом. Озар думает.       Чужак это всё всерьёз?       – Ну? – слышится его вопрос. – Так как?       И Озар понимает.       Да. Всерьёз.       – Никак, – вздохнув, отвечает он. – Чтобы добиться чьего-то расположения, не надо вести себя как-то по-особенному. Так ты никогда не приобретёшь ничьего доверия, а только породишь сомнения. И в себе самом – тоже.       Понятливо кивнув, чужак молчит, но, заметив, как взгляд волхва слегка потух, всё же спрашивает:       – Тебе это знакомо?       Озар поднимает на него глаза и, встретив на лице парня искреннюю заинтересованность его ответом, поджимает губы. Он не знает, что им двигало, когда с его уст сорвалось честное признание.       – Да.       И на его удивление это оказалось совсем не страшно – наоборот, это оказалось подозрительно просто. А ещё, почему-то, очень легко после: Озар ничего такого не сказал, но почувствовал, что какая-то часть раздражающего груза свалилась с его плеч. Вместе с ней покосилась и стена, отделяющая его от парня, сидящего напротив, вот только этого волхв ещё не ощутил. Зато ощутил чужак: он повторно кивает и возвращает взгляд к костру.       – Я не буду лгать тебе, колдун, – говорит парень, возвращая к себе чужое внимание, – потому что ложь и подозрения нам не помощники. Я хочу вернуться в деревню, – он видит, как взгляд Озара становится острее, и с лёгким раздражением вздыхает. – Если ты захочешь, чтобы я предстал перед жителями, так тому и быть. Своё право там находиться я отстою.       – Дело не в этом, – тихо хмыкает волхв, чем удивляет чужака. Он был уверен, что тому всё ещё претит его возможное бытие в деревне. – К нам прицепилась эта лярва. «Не буди Лихо, пока оно тихо». Слыхал о таком? – чужак честно мотает головой. – Уже и неважно, раз мы увидели его воочию.       – Так это было Лихо? – понимает чужак, пусть для него сказанное ни о чём не говорило. – Что это за тварь?       Отбрасываемый костром тёплый свет освещает лицо волхва, но одновременно с этим делает его более мрачным. Он бессознательно хмурится и смотрит на то, как огонь медленно обугливает медвежий клык.       – Как-то жрица поведала мне, что Лихо – это отражение наших страхов. Буквально воплощение самых жутких кошмаров. Оно принимает любую форму, в зависимости от того, чего ты боишься. По-настоящему боишься, а не какой-то пустой трёп и случайный испуг. Это древнее зло, которое возникло тогда же, когда на землю впервые ступила человеческая нога, потому что такие страхи, какие перенимает Лихо, могут быть только у людей.       Чужак поднимает на него взгляд, и, встретившись с ним, Озар смутно догадывается, о чём тот подумал. О том, чему свидетелем он вынужденно стал. Они смотрят друг на друга и понимают, что случайно разделили между собой лишнее знание, но то было ещё слишком трудно, для них обоих, чтобы говорить об этом вслух. Возможно, то лучше никогда и не обсуждать вовсе, потому что чужак точно не хочет этого делать, а Озар – тем более. Откровения отравляют.       Сойдясь во мнении, которое зародилось в них от одного долгого взгляда, сейчас парни выбирают молчание.       – Оно может навредить деревне? – интересуется чужак насущным.       – Это вряд ли, – вяло мотает головой Озар. – Оно насквозь пропитано страхами и к толпе не сунется. Его глаз упал на нас, потому что нас всего двое, – помолчав, волхв зачем-то решает сказать: – Я не стану вносить раздор между тобой и деревней, если та тебя примет.       Лицо чужака вытягивается от удивления, и он слегка выпрямляется. Смутившись этому вниманию, Озар защитно кривит губы в ухмылке и отводит взгляд к костру, показывая, что на самом деле эти слова для него ничего не стояли и очень просто ему дались.       – Спасибо, – искренне говорит чужак, спустя молчание. – И за то, что спас мне жизнь, тоже.       Волхв тут же смахивает с себя игру и вскидывается на парня, не скрывая своего недоумения.       – Пока я был охвачен страхом, ты действовал, – поясняет чужак прямо в его глаза, – и спас меня.       – Что за чушь… – бурчит себе под нос Озар, а потом, уже для чужих ушей, говорит: – Я не спасал твою жизнь, я спасал свою, потому что ты подверг её опасности.       Чужак выглядит ничуть не оскорблённым сказанным.       – Но ты меня не бросил, – напоминает он.       Не посчитав это за аргумент, Озар бездумно бросает:       – Ты бы тоже меня не бросил.       Осознав сказанное, волхв резко замолкает и, забегав глазами от лица чужака к костру, в итоге вовсе прикрывает веки. Именно это и уберегло его от зрелища, как медленно разглаживаются чужие черты и каким заделывается взгляд напротив. Ему осталось лишь то, с какой холодной уверенностью чужак произнёс:       – Нет. Не бросил бы.       Озар опасливо открывает глаза и едва ли не вздыхает от облегчения. Чужак на него уже не смотрит.       – В общем, – кашлянув, спешит разрушить повисшую тишину волхв, – теперь надо быть предельно аккуратными. Вот, что я хотел сказать.       – Понял, – деревянно кивает парень.       Немного погодя, Озар добавляет:       – И ты повяжешь глаза. Слепым ты вызываешь больше доверия.       Не сдержав смешка, чужак ухмыляется.       – Вот значит, какой к тебе подход. Быть слепым, – Озар закатывает глаза, и веселье парня становится смелее. – Неинтересно, какой подход ко мне?       Волхв вяло пожимает плечами, мол, что уже ему терять.       – Удиви меня.       В глазах чужака загорается уже ранее замеченная Озаром хитреца, и он запоздало понимает, что ничего путного ожидать не стоит.       – Побольше молчи, колдун.       Увидев, каким выражением скривило лицо волхва, чужак смеётся. Этот глубокий, совсем не громкий смех выстреливает Озару куда-то прямиком в грудь, отчего он, будто всерьёз поверженный, задирает подбородок и натачивает свой прищур.       – Не удивил, – гордо кидает волхв.       Отсмеявшись, чужак одаривает его взглядом, всё ещё сохранявшим в себе теплоту веселья.       – Я даже не старался.       Отчего-то на языке волхва завертелось предательское «а если бы постарался?», но он вовремя тот прикусывает, тем самым спасая себя от ещё одного опрометчивого поступка. Он ограничивается глубокомысленным молчанием, на что получает тихое хмыканье. Озар надеется, что оно было избавлено от того понимания, каким обычно веет от чужих взглядов.       Так они и замолкают, засев пред медленно гаснущим костром, потому что никто из них не озаботил себя лишним походом в лес за ветошью. В их голову лезло слишком много мыслей, но одновременно с этим их будто и не было вовсе: кто бы из них не пытался развить хоть одну из тех дум, что кратковременно их посещала, она так же скоротечно покидала дозволенные пределы и сливалась с туманным пространством. Но вот что отсутствовало точно и без всяких сомнений, так это гнетущее напряжение, какое всегда служило для этих парней невидимым спутником.       Оно парило над ними густым смогом, выделяясь своей чернью на фоне белёсого тумана, чьи помыслы были далеки от своего цвета. Сейчас же его не стало – какие-то не до конца растворившиеся кусочки, конечно, всё ещё оставались, засев где-то в самих парнях, но между ними было тихо. И впервые эта тишина не тяготила. Кому-то из них это показалось даже приятным, вот так сидеть и не думать о том, что же сказать такого, чтобы чужой ответ не вызвал в нём сиюминутное желание замахнуться на собеседника, но эта мысль, как и все остальные, быстро исчезла. Это мгновение, в каком они оказались, не стало временем приобретений. Это было избавление.       Когда костёр догорал свои последние минуты, Озар чувствует на себе ощутимый холод и поднимается, чтобы надеть на себя рубаху. Чужак поднимается следом и притаптывает костёр своим казаком, а потом и землёй, слегка вскопав её небольшим каблуком. Увидав, как парень обходится с огнём, Озар хмурится, но в этот раз решает ничего не говорить – чужое дикарство он замолит после. Уж очень было приятно молчать.       Покончив с костром, чужак поднимает с земли лук и колчан, задерживается на последнем взглядом и хмурится. Волхв это замечает и как бы мимоходом бросает:       – Осмотрим ведьмин дом.       Чужак смотрит на него исподлобья.       – Ведьмин дом? – переспрашивает он. Озар молча кивает на стоявшую позади них избушку. – С чего ты взял, что это дом ведьмы?       Волхв устало цыкает, мол, это же так очевидно, но, встретив чужое непонимание, бросает вялое:       – Колдовское чутьё.       Неверяще распахнув глаза, чужак медленно расплывается в ухмылке. На это Озар закатывает глаза и ступает к дому.       – Так ты умеешь шутить, – слышится справа от него то ли дразнящее, то ли искренне впечатлённое.       – С чего ты взял? – фыркает волхв. – Ты понятия не имеешь, что это такое.       Чужак простодушно пожимает плечами.       – Догадался, когда услышал, как ты пошутил.       Озар опять не понял, был ли парень серьёзен или это какая-то изощрённая издёвка, ходы которой он ещё не распознал, но сделает это обязательно. Поддаваться волхв не станет.       Сделав вид, что чужие речи он даже не попытался понять, Озар гордо промолчал. А Новак, покосившийся на его заносчивый вид, тихо усмехнулся.