11. Сила
6 августа 2025 г., 18:20
– Почему леший помог тебе?
Новак слегка оборачивается на волхва, который вынужденно шёл позади него: несуществующая тропка, тянущаяся вдоль ручья, оставляла место лишь для одного – слева журчал ледяной поток, а справа своим холодным одиночеством скрипели сосны. Вот только сегодня их безмолвную беспечность уже дважды прерывают двое путников, за которыми кровавым следом тянулась беда.
Эти самозванцы притащили в лес Лихо, подняли шуму до самых холмов, давно утративших свой могучий вид из-за царствующего на этой земле тумана. Они топтали её, мешая вечной дремоте, которая уже давно неотличима от смерти. Только это был обман – здесь всё ещё есть место жизни. Плетущийся позади Новака волхв спрашивал именно об этом, о том редком проявлении жизни, которое ещё можно было встретить во мгле. Но далеко не каждому улыбается такая удача.
Всё же чутьё Новака не подвело. Перед ней он должник навеки.
Пусть парень и повернулся в сторону его голоса, выражение лица волхва, как и вид в целом, он так и не увидел. Волхв сказал, что слепым доверяет ему больше. Новак прислушался, а этот паршивец, кажется, плевать хотел на его слова – тот почему-то решил с ним заговорить.
После того, как они осмотрели ведьмин дом, – точнее, дом осматривал волхв, да не просто осматривал, а хозяйничал в нём так, будто проворачивать подобное ему не в первой, – они продолжили путь молча. Новак же занял позицию наблюдателя, но не за волхвом, а за туманом, который с липким любопытством стёкся к прохудившемуся домишку, забрался на его дырявую крышу и следил за беспечным колдуном, рыскающим по полкам. Тот раздобыл откуда-то походный мешок, в который придирчиво закидывал склянки, простоявшие не первый десяток лет без дела, и пучки трав – уже не сбор, а натуральный прах.
Новак с удивлением посмотрел на то, как аккуратно волхв положил этот связок поверх прочего добра, но так ничего и не спросил. Не захотел спугнуть это странное зрелище: волхв наконец-то напоминал не декоративную и заговорённую колдовкой свечу, которая не пойми когда вспыхнет вновь, а вполне себе собранного человека. Оказывается, тот был способен на ясные мысли, когда прижимало. Видать, настал именно такой случай, вот Новак и смолчал. Смотрел на него с напряжённой задумчивостью и краем глаза отлавливал, как сизая дымка стала проникать внутрь избы. А как отвёл взгляд от чужих сборов, – возможно, ему почудилось, – надоедливая помеха исчезла.
Волхв закончил побираться по чужой пусть и брошенной избе, и тогда Новак столкнулся с его чересчур сосредоточенным видом. Парень смотрел на него без своего прищура, – нахмурившись, будто те мысли, которые посетили его голову в тот момент, причиняли ему неудобство. Новаку и самому стало некомфортно от такого взгляда, и он поинтересовался, что вообще волхв нашёл. А потом произошло совсем странное: колдун молча подошёл к нему и протянул какую-то банку, настолько грязную – та извне словно заляпана кощеевой сажей, – что рассмотреть её содержимое во мраке избы было неосуществимо.
Новак недоумевающе глянул на волхва исподлобья, и тот неохотно, в манере, что все должны обладать такими же знаниями, что и он, чтобы облегчить ему жизнь, сообщил: это смола. Поинтересоваться, на кой ему, не проронившему ни слова, понадобилась смола, Новак так и не успел – парень его опередил, сказав, что она поможет в починке стрел. Разогреешь, мол, на костре, смешаешь с нагаром от него же да склеишь древки.
Казалось бы, это такой пустяк – обычная вещь, помощь, а в какой-то степени и наблюдательность, ведь Новак в самом деле так и не упомянул о том, что дела с его снарядами плохи. Волхв понял всё сам и сам же предложил ему решение. Совсем ненавязчиво, а как-то…изворотливо, будто бы этот акт доброй воли отнюдь им не являлся. Почему-то это заставило Новака замереть на долгий десяток секунд с принятой липкой своим стеклом банкой и впериться взглядом в чужие глаза, которые вполне себе справедливо защитились от его остолбенения острым прищуром.
Неизвестно, догадался ли волхв о смешанных чувствах Новака, которые были вызваны его же поступком – сам парень искренне надеялся, что ничего тот не понял, – но он повёл себя точно так же, как и вёл себя всегда. Высокомерно и с тихой убежденностью в том, что всё по итогу будет по его правилам. Волхв задрал подбородок и наказал Новаку повязать глаза: они должны продолжить путь, нельзя терять время, дожидаясь очередного посягательства на их жизни. И Новак был с ним согласен: возможно, ещё один привал после пережитого не помешал бы, но точно не здесь – он кинул взгляд на зияющие в крыше дыры, из которых на них, словно имеющий реальные очи, уставился морок, и сдавленно кивнул. Тогда волхв протянул ему повязку, но Новак принял её не сразу. Посмотрел, подумал. И вновь поднял глаза на волхва.
– Что не так? – с тихим раздражением тогда поинтересовался волхв. Новак уже не в первый раз заметил, как тот начинал нервничать из-за его пристального взгляда.
– Я не могу оставить тебя зрячим, когда сам лишусь зрения, – объяснил он. – Навь воспользуется этим.
Волхв цыкнул и заиграл желваками.
– Чужак, ты…
– Доверься мне, – оборвал его Новак. – Пожалуйста.
Вдруг волхв замер. Новак был готов поклясться, что с губ того едва не сорвалось такое удобное «с чего бы я должен тебе довериться после того, как ты чуть не угробил меня дважды?», но тот остался при молчании. Парень долго смотрел, но не на него – его глаза упали на протянутую повязку, и первые мгновения можно было лицезреть, как медленно хмурились его брови.
Полноценно у волхва никогда не получалось хмуриться – даже в самом страшном гневе, в одержимом, не своём, его брови были просто изломаны, по-настоящему не омрачавшие его бледный лик. Они его усложняли – безусловно, делали строже – да, но никогда не уродовали. Новак сначала не понял, откуда в нём такие сложные думы о чужом виде, но потом догадался. Дело в сравнении: когда часто становишься свидетелем чего-то однообразного, легко поддающегося к прогнозированию и возможности подготовиться, нечто новое и ещё неизведанное легко выбивалось из общей картины и резало глаз. Вот и вид волхва показался тогда Новаку чем-то новым. Это была уступка, размышление о ней. Искреннее.
Подозрения подтвердились, когда парень вернул свой взгляд на Новака, уже привычный, без прежней тени согласия.
– Ладно, – выплюнул волхв презрительно. Новак прекрасно уловил в этом принуждение: если бы тот сказал это по-другому, более мирно, наверное, скончался бы на месте от стыда. Это почти вызвало в нём улыбку. – Но знай, чужак, если ты посмеешь…
Новак не удержался и улыбнулся одним краешком губ.
– Я не стану.
На его слова волхв тихо фыркнул, но обмен всё же произвёл: из рук Новака резковато исчезла баночка со смолой, а взамен ей лёгким грузом, но не по участи, которая их ждёт, легла чёрная лента. Её длина позволяла оказаться разрезанной на части, и он так и сделал: Новак достал из своего казака нож, всучил один край волхву, а второй, натянув ткань, зажал в собственных пальцах. И поделил ленту пополам.
– Надеюсь, это не ошибка, – мрачно проронил волхв, после чего пропустил едва слышный тяжкий вздох и прислонил ткань к глазам. Проследивший за его действиями Новак сделал то же самое.
Когда темнота коснулась обоих парней своими жадными ладонями, волхв неуютно застыл на месте, но Новака взяло другое ощущение. Ощущение правильности. Уверенности. Он без труда нашёл чужую ладонь, чьи пальцы дрогнули от неожиданности, и уже знакомо сжал её в своей.
– Ручей, – разрушил тишину Новак. – Пойдём по нему.
– Здраво, – оценивающе хмыкнул волхв. Теперь, когда зрение покинуло Новака, было чётко слышно, как чужой голос хотел казаться непринужденным и привычным. – Наверняка он впадает в нашу реку.
Новак инстинктивно кивнул. Именно об этом он и подумал.
– Идём? – спросил он и, не разворачиваясь, уже сделал краткий шаг в сторону выхода. Но волхв внезапно его остановил.
– Постой, – сказал парень. – С голым луком мы уязвимы.
Новак нахмурился.
– Так?
– Приготовь нож.
Брови Новака разгладились и, едва не кивнув ещё раз, он заверил вслух:
– Хорошо, колдун. Пошли.
Шли вдоль ручья, по пригорку, пока тот был свободен от сосен – шли рядом. За руку. Молча. Новак был весь сосредоточен на пути, прислушивался к своим ощущениям – к забытым и ещё сохраняющимся в его памяти – и к журчанию ручья. Озар же просто шёл и старался не думать о том, что теперь никто из них не увидит опасность, которая может возникнуть на их пути в любое время. А потом его посетила мысль, что внутри леса, в его холодных и колючих объятиях они временно в безопасности.
Поначалу он и не понял, с чего вдруг допустил подобное, ведь в их деревне и стар и млад приучены к тому, что гибель может поджидать их повсюду, но в лесной чаще та окажется неминуемой. И волхв вспомнил Лихо. Его уродливый лик, мертвецкую кожу и зловоние, которое источала его зубастая пасть. А ещё огромное око, проткнутое стрелой чужака…
Озар дёрнулся, когда парень неожиданно остановился, чем вытянул его из своих мрачных дум.
– Тропа сужается, – объяснил чужак. Волхв почувствовал, как тот к нему обернулся, но их рук не расцепил. – По одному пойдём.
Напрягшись, Озар сдавленно кивнул, совсем позабыв, что чужак его не видел, и поспешил расслабить ладонь, чтобы выскользнуть из-под чужой хватки. Но парень ему не дал.
– Колдун, – сказал чужак, и Озару послышалось, что тот понизил голос, – я чувствую тебя. Ничего дурного не произойдёт.
Под ленточной тканью брови волхва упали вниз.
– О чём это ты?
Чужак уже развернулся, чтобы продолжить путь, мягко отпустив его руку.
Ответил тот не сразу: какое-то время Озар так и шёл за ним в напряжении, боясь сделать неверное движение и случайно свернуть не туда, хоть и чувствовал, что двигался ровно, как и слышал чужие шаги. Те с прямого курса тоже не сбивались. Но отчего-то волхву всё же было неспокойно, а ещё как-то пусто. Слуха ему было мало. Хотелось чего-то ещё. Для восполнения утраченной уверенности, естественно.
– Когда ты был под влиянием морока, – наконец раздался спереди чужой голос, – я всё почувствовал.
Чем было это «всё», чужак объяснить не удосужился, но Озар скривился и без подробностей.
– Не меня ты чувствуешь, а бесов туман, – кинул он. – Знаешь, почему?
– Дай угадаю, – хмыкнул чужак. Волхву показалось, что в его голосе он услышал насмешливые нотки. – Потому что я бесов сын?
Волхв промолчал и, по всей видимости, зря, потому что именно его молчание стало поводом к тому, чтобы чужак полноценно усмехнулся.
– Я же сказал тебе, колдун, – бросил тот из-за плеча, – можешь сквернословить, сколько влезет, но тишь окажет нам большее содействие, чем злые слова.
Вспомнилось капище, и волхв зачем-то распрямил плечи. Его защиту всё равно никто бы не увидел.
– О, так молчание – это не только согласие? – ядовито хмыкнул он. – Ещё и покровитель?
– В нашем случае – да.
После такого ответа Озару самому не захотелось разговаривать, и они продолжили путь по узкой, невидимой ими тропке в желанной для чужака тишине. Между ними остались лишь звуки недовольного, но смирившегося с их присутствием дикого леса, и вечно жизнерадостного ручья. Где-то над ними каркали и вороны, но их ругань вряд ли была вызвана движением двух блудных путников, а, скорее, природой.
Так они и шли, пока волхва вновь не обуяло беспокойство. Аккуратные и тихие шаги по лесному былью всё ещё раздавались перед ним, заверяя его в том, что он не одинок, но с каждым новым шагом это переставало действовать. Озара взяла тревога, и уже в давно знакомом ему успокаивающем жесте он положил руку поверх оберегов, желая почувствовать их холодные каменные телеса, но наткнулся на закрытый ворот. На нём уж давно нет своего одеяния, открывавшего бледную грудь, – Озар об этом помнил, но то, что помнило тело, гораздо хуже выветривалось из устоявшихся привычек.
Разочарованно вздохнув, парень сместил руку туда, где сейчас пряталась бледная метка, и сосредоточился на том, как сердце вколачивалось в его ладонь частыми ударами. Вот только этого он практически не чувствовал – лишь отголосок, слабую трель. И, чтобы не разгонять в себе панику ещё больше, с его губ сам собой сорвался вопрос, о котором он уже задумывался.
Он спросил о лешем. И чужак слегка на него обернулся.
– Помог нам, – поправляет его парень. Его голос вновь звучит так, когда он шёл прямо. – Не знаю.
От того, что внешние звуки, жуткие своей безобидностью, разбавились голосом чужака, сейчас звучащим почему-то очень расслабляюще, Озар убирает со своей груди руку и с незаметным облегчением выдыхает.
– Не верю, – прыскает волхв, избежав панической волны, которая вот-вот бы его накрыла. – На моей памяти леший не проявлял к людям такого снисхождения, какое проявил по отношению к те-. К нам.
Шаркнули чужие подошвы: Озар подумал, что чужак убрал с дороги какую-то корягу.
– Чего ты хочешь от меня, колдун? Мы живы – этого знания достаточно.
– Так бы сказал человек, которому есть, что скрывать, – замечает Озар.
Чужие шаги прекращаются, и, услышав это, волхв останавливается.
– По себе знаешь?
Озар пропускает презрительное хмыканье. На этот раз чужак не дождётся от него откровений.
Вот только сам волхв позабыл, что для того означало его молчание.
– Иди уже, – бросает он взамен ответу.
Но никто никуда не пошёл. Внезапно его рука оказывается в чужой, и Озар вскидывает слепой взор в сторону, где ощущалось постороннее присутствие.
– Перестань бояться, – говорит парень, сжав ладонь волхва. – Я же сказал, что всё чувствую.
Озар столбенеет: он чувствует, как нерациональный стыд распространяется по его коже, оставляя на ней алые пятна. Он поднимается к его лицу, и раскалённой ношей там и застывает. Делает из него маску, которая обнажает все чувства волхва, какую бы защитную тактику он не избрал. Ему хочется дёрнуть рукой, вырваться из-под тёплых и сухих пальцев, но тогда чужак всё поймёт: тот не в силах увидать его позор, но зато ощутить – сможет прекрасно. В этом парень уже признался.
«Я всё чувствую»
Озар открывает рот, чтобы бросить хотя бы режущую своей неприязнью колкость, но чужак, словно учуяв его порыв, переплетает их пальцы. Волхв каменеет.
– Лучше поведать о своих страхах вслух, – доносится до него низкий голос, совсем рядом с его алеющим стыдом лицом. – Это даст силу.
– Не-у-же-ли, – цедит волхв сквозь зубы. Чужие пальцы сильнее сжимают его ладонь, и ему становится ещё хуже. – Ну так дерзай. Покажи свою «силу».
После этого чужак замолкает. Озар даже не удивлён: это на словах все такие смелые, особенно, когда речь идёт о ком-то другом, но то ли дело, когда всё переходит границу личного. Тогда-то чужие рты малодушно закрываются.
– Так я и думал, – прыскает волхв, дёрнув рукой. – Ты либо продолжаешь вести нас, либо сейчас я…
– Я боюсь своего отца, – вдруг говорит чужак, заставив Озара замолкнуть.
Повисает звонкая тишина, такая, что за её парализующими льдами больше не слышно ручья. Был ли он слышен вовсе?
Озар выжидающе и несколько поражённо молчит, а парень напротив него тяжело вздыхает. Волхву почудилось, что выпущенный на волю тёплый воздух коснулся кончика его носа, но это было невозможно. Чужак не был к нему так близко, пусть в этом он и не мог быть до конца уверен.
– Во мне до сих пор теплится страх его ослушаться, поэтому я повёлся, – продолжает чужак. – Его речь, взгляд... Таким он мне и запомнился.
Отчего-то во рту волхва резко пересохло, и он нервно сглатывает, попытавшись смочить горло слюной.
– Что он делал? – наконец выдавливает из себя Озар.
Чужак с горечью хмыкает и, как послышалось волхву, отворачивает от него голову. Глупо. Всё равно никто из них ни черта не видит.
– Лучше спросить, чего он не делал, – тише обычного отвечает он.
– Чего он не делал? – наивно повторяет волхв.
Прежде чем ответить, чужак возвращает на аккуратно выжидающего Озара внимание и долго стоит с направленным на него утраченным взором.
– Не любил.
Губы Озара приоткрываются, но с них так и не успевает сойти искреннее удивление – чужак оказывается справа от него и без предупреждения возобновляет движение. Конечно же, волхв пошёл тоже, но напрочь сбитый с толку чужим заявлением.
Никто из них о его страхах так и не вспомнил, и облегчение от этого Озару не принесло тоже. В его голове попеременно сменяющимися мыслями, как скупое солнце, которое изредка могло показаться из-за затянувшей небо дымки, раздавались два вопроса.
Ну что, добавило чужаку это откровение сил?
Означало ли оно, что он боится быть нелюбимым?
***
Новак останавливается. Мелкая шишка под его подошвой мягко хрустнула. Волхв тоже прекращает идти, слегка уйдя вперёд. Поведя головой в разные стороны, Новак прислушивается к местности и, уловив нечто странное, хмурится. – Что-то не так, – говорит он. – Что? Встревоженный вопрос Новак оставляет без ответа и медленно стягивает с глаз повязку. И когда видит то, что его так смутило, резко расцепляет с волхвом руки. Озар слышит, как чужак куда-то отходит, но на повторенные вопросы тот отвечать не удосуживается. Тогда и он срывает с себя ткань и осматривается по сторонам. На парня, который замер над влажной землёй, волхв натыкается моментально. Беспечный ручей уходил прямо под неё. Глаза Озара распахиваются, и он быстрым шагом подходит туда же. – Что… – он садится на корточки, будто в таком положении разгадает тайну исчезнувшего водотока, и зачем-то касается холодной воды пальцами. – Нет. Волхв задирает голову к чужаку, до сих пор не шевельнувшемуся: тот буравит пустым взором образовавшийся малый водопад, который пропадал прямо под их ногами. – Что это такое? – бросает волхв, встряхнув намоченной рукой. Парень заторможенно перемещает на него взгляд и молча смотрит. Тогда Озар повторяет вновь, уже с большим раздражением в голосе: – Я спрашиваю, что это такое?! – Ты и сам видишь, – безразлично произносит чужак. – Родник ушёл обратно под землю. Чужие слова подействовали на Озара пощёчиной: он резко вскакивает на ноги, скидывает с плеча подобранный в доме колдовки мешок и хватает чужака, не ожидавшего подобного, за грудки. – Я вижу, что проклятый родник ушёл под землю! – шипит в лицо парня волхв. – Ты сказал довериться тебе – я доверился. До-ве-рил-ся! И где мы сейчас, а? – он взмахивает рукой в сторону исчезнувшего ручья. – Ради этого я поверил тебе?! Ради того, чтобы ты снова завёл меня в западню? Взгляд чужака, наконец, прояснивается – в нём вспыхивает ярость, и он с силой отпихивает от себя Озара, отчего тот, оступившись, едва не угождает ногой в ледяной ручей. – Откуда я мог знать, что это произойдёт?! – внезапно кричит чужак, взмахнув руками. – Это ты сказал, что он впадает в деревенскую реку. Ты. Не я! Поиграв желваками, волхв ядовито хмыкает. – Конечно, – нарочито спокойно кивает он, медленно заправив растрепавшиеся пряди за ухо. – Конечно, во всём случившемся моя вина! – он тоже переходит на крик. – Я сам себя ранил, сам вынудил меня прижечь треклятой кочергой, а потом сдуру побежал к давно мёртвому отцу! Чужак в два шага оказывается перед его лицом и с ненавистью выдавливает: – Не смей. О нём не смей, слышишь, ворожеево отродье? Озар вскидывает подбородок. Его омрачённое гневом лицо уродует бездушная улыбка, когда он видит, что парня напротив натурально трясёт от злобы. Свою собственную волхв уже не замечает, как и не чувствует своего тела. Она его покорила. – Смотрите-ка, как заговорил, – цокает языком волхв, словно испытывая чужую выдержку. – Так мы боимся папеньки или защищаем, что-то я понять не могу? Но того, чего он хотел неосознанно добиться, так и не происходит: чужак смотрит на него в упор, напрягает желваки до почти слышного скрипа зубов, но остаётся неподвижен. А вскоре и вовсе прикрывает глаза, чтобы не видеть лица волхва, враз потемневшего от того, что его так нагло проигнорировали. Этого Озар не потерпит. Когда он говорит – ему внемлют. – А, знаешь, – склонив голову набок, он с презрением осматривает парня с ног до головы, – думаю, мне всё ясно. На этих словах чужак кратко вздыхает и открывает веки. Смотрит на Озара устало, без интереса. Снисходительно: мол, говори побыстрее свою чушь и оставь меня в покое. Прочитав это всё только по чужому лицу, на котором не отразилось ни единой эмоции, внутри волхва всё вновь вспыхивает пожарищем. Понизив голос до заговорщицкого, он заглядывает в эту обмелевшую бездну: – Я бы тоже защищал того, кому известно о том, что я сотворил. И тогда-то чужак уже не мог проигнорировать этот выпад: враз изменившись, его взгляд прояснился и сразу после стал острее лезвия. – Говори, – ледяным тоном приказывает он, не сдвинувшись с места. – Что я сотворил. Не поведясь на чужие приказы, волхв, прищурившись, качает головой. Его губы кривит неохотная, почти брезгливая ухмылка. – Скольких ты убил? – в лоб спрашивает Озар. Волхв видит, как глаза чужака округляются: то ли не ожидал, что он скажет это вслух, то ли в целом того, что срастит воедино речь твари, притворившейся его отцом. Почувствовав себя хозяином положения, Озар складывает руки на груди и со спокойствием, не подходящим к ситуации, добавляет: – Перед кем ты играешь? – волхв кратко указывает взором на своё раненное плечо и возвращает прищур на застывшего парня. – Для чего это всё? Рассуди: ты сам говорил, многократно, что чувствуешь туман. Навь чувствуешь. Она хочет моей смерти, так? Наверняка, – словно соглашаясь сам с собой, Озар качает головой, а потом мрачнеет и, резко повысив голос, бросает: – Раз ты её слуга, то почему я, чёрт возьми, всё ещё жив?! Новак слушал волхва без реакции – казалось, тот не слышал его речей вовсе, но это ложное ощущение испаряется, когда Озар замолкает. Парень как-то странно нахмуривается, будто в попытке понять чужеродный для него язык, а это занятие бесполезное: лишь по интонации можно догадаться, о чём шёл разговор, но в случае с волхвом не могло помочь даже это. Его истинное настроение выдаёт только последний вопрос, заданный с настоящей злобой. Вот только Новак всё понимает. Это была не злоба. Это был страх. – Ты не хочешь погибать, так с чего же просишь меня об обратном? Волхв теряется, но, осознав сказанное ровным голосом, ничуть не задетым его уколами, моментально расцепляет руки и кидает в Новака опасный прищур. – «Прошу»? – нарочито спокойно переспрашивает тот. – Чужак, ты что, совсем не… Но Новак не дослушивает. Окинув отстранённым взглядом дымку, чьи разноцветные клубы закружились над волхвом зимней пургой, он возвращает свои глаза в чужие, защищавшиеся, и делает к парню шаг. – В тебе так много страхов, – перебивает Новак волхва, который недоумевающе замер на месте. – Ты боишься умереть, колдун? – он склоняет голову, смотрит, но не в сощуренные глаза. Неспокойная дымка едва-едва тронулась над чужой головой, но в лихорадке не разошлась. Обыкновенная реакция, возможно, чересчур спокойная. Новак распрямляется и кратко мотает головой. – Нет, смерть тебя не страшит, иначе тебя бы здесь не было. Знал, что тебе сулит, но в туман всё равно зашёл. Твой страх не в этом. – Закрой свой рот, – цедит волхв сквозь зубы. Новак не реагирует. – Он сложен. Сложнее, чем ты можешь выдержать, – клубы беспокойно забегали над чужой фигурой, но Новак не стал за ними наблюдать. Он смотрит в подрастерявшие цепкость глаза, когда говорит: – Ты? Это ты? Но ответа Новак не дожидается: стремительно, не дав к этому подготовиться, волхв вновь хватает его за грудки и заносит над ним кулак. И так и замирает. Новак не шевелится тоже: он вынужденно задирает подбородок и со спокойствием смотрит в чужие глаза, которые заволокло нехорошей чернотой. Сжатый кулак волхва дрожит от напряжения, но это единственное его движение. Новак перемещает на него свой взгляд. – Давай, – тихо говорит он. – Ударь, – волхв нахмуривается, но Новак замечает, как на его лице проскакивает тень сомнения, и криво ухмыляется. – Но ты этого не сделаешь, правда? Потому что ты жалкий тру-… Всего за одну ничтожную секунду Новак отлавливает, как на его последнем слове кулак волхва замахивается прямо на него, и успевает среагировать. На каких-то ранее неизвестных ему инстинктах, а может, как и всё в нём, – забытых, парень резво подныривает под чужим замахом: кулак пролетает над его головой, и никак не ожидавший подобного исхода волхв следует за своим же движением, подавшись вперёд. Взгляд Новака метается к земле, и за мгновение до чужого шага он выставляет вперёд ногу, ставя волхву подножку. Попав в эту ловушку, парень оступается, но Новак не даёт ему упасть: он успевает подхватить того за локоть и сильно, до какого-то нехорошего хруста в чужой руке, дёргает на себя. Едва не разбив друг другу лбы, они оказываются нос к носу. Новак чувствует на себе распалившееся дыхание волхва и почему-то тоже начинает дышать чаще. Он видит, как взгляд парня падает на его губы, и только тогда понимает, что всё это время они были приоткрыты. Будто сравнивая, Новак смотрит на чужие, нервно поджатые, а образовавшаяся ямочка на чужой щеке, которой раньше там не было, намекает ему о том, что волхв прикусил её изнутри. – Не умеешь – не дерись, – зачем-то облизнув нижнюю губу, сдавленно говорит Новак. Он видит, как ямочка пропадает со щеки волхва. – Чёрта с два, – ядовито бросает волхв, но его голос звучит ниже обычного. – Я умею драться. Новак тихо хмыкает: его глаз падает на всё ещё красную ранку на нижней губе волхва. Пару раз он ловил его на том, как парень пытался содрать с неё корку, но, видимо, почувствовав, что та ещё отзывалась острой болью, тот оставлял это занятие. Опустив чужой локоть, Новак подносит ладонь к лицу волхва, не обращая внимания на направленный на него недоумевающий взгляд, который последовал за его рукой. Замерший парень пропускает тот момент, когда чужие пальцы с осторожностью прикасаются к его подбородку – Новак и сам не помнит, как сделал это. Он просто поддевает пальцами челюсть волхва, заставляя его слегка приподнять голову. И тот, почему-то, поддаётся. – Брешешь, – без эмоций говорит Новак. – Удары пропускаешь. Он с необъяснимым интересом изучает чужую рану, а волхв в это время смотрит на него с широко распахнутыми глазами. Однако услышав его слова, он кидает: – Я позволил себя ударить. Новак возвращается к чужим глазам и вопросительно смотрит на волхва. – Зачем? А тот, внезапно, улыбается. Так, будто вспомнил нечто смешное. – Чтобы унизить. – Себя? – не понимает Новак. – Не-е-ет, – тянет волхв, мотнув головой. Поняв намёк, Новак отпускает его подбородок. – Иногда выставлять силу напоказ выглядит позорно. Но ещё более унизительно это выглядит тогда, когда за этим наблюдает кое-кто особенный. Сначала Новак с недоумением хмурится, но, вспомнив разговоры между волхвом и другими парнями, с кем они начинали путь, он обо всём смекает. И тихо усмехается. – Ты болен, колдун. – Здоровее тебя буду, – прыскает в ответ парень и несильно отталкивает от себя Новака. Они смотрят друг на друга, в их глазах всё ещё играет какая-то задорная хитреца, но вскоре веселье начинает медленно сходить с лица волхва, делая его напряжённым. Новак слышит последующий за этим тяжёлый вздох, а после и совсем неожиданное признание: – Я не знаю, кто я. И боюсь этого. Запоздалый ответ на его вопрос, задавая который, Новак не надеялся на чужие откровения, внезапно лишает его дара речи. Где-то на подсознании, как вертящееся на кончике языка забытое слово, он уже всё знал – подтверждение его догадкам ему не требовалось. К чему оно было? Разве Новаку это нужно – лезть в чужое, слабое и незащищённое? Конечно, он мог использовать это против волхва, но только в том случае, если тот накинется на него первым, как это обычно и бывало. Но по-настоящему Новака это никогда не интересовало. Это раздражало, создавало помехи, потому что, когда сказал, что всё чувствует, он не соврал. Чужой страх был для него уже как собственный, как сковывающая движения брешь, которую залатать ничем не получится, ведь она ему не принадлежит. Но в то же время опасения волхва дарили ему и другие ощущения. Ощущения власти. Дремлющая в нём чернь была особо чувствительна к слабостям своего должника – она просыпалась сразу же, как улавливала, что его жертва находится в шатком состоянии. В идеальном состоянии напасть. Вот тогда-то Новак и понимал – он ничуть не лучше волхва. Он такая же кукла, которой играют чужие бестелесные руки. Его голод креп, а мысли становились спутанными, мало напоминающими человеческие, словно такое понятие, как разум, выветрилось из него чужим животным желанием. Разговаривать становилось тяжелее – скорее «складывать звуки в понятные другому человеку слова», ведь о том, что он хотел бы сказать, Новак забывал практически сразу. Перед глазами возникала вязкая дымка, сквозь которую алым-алым пламенем горело чужое сердце, стучавшее так беспокойно и оттого желанно, что противостоять этой дикости, которая почему-то виделась ему в эти моменты забытья очень манящей, становилось невыносимо трудно. Но Новак боролся. Он будет это делать, покуда дышит и крепко стоит на этой земле двумя ногами. Не поддастся. Не обманется. Лично ему никогда не была интересна чужая слабость, но отчего-то сейчас, услышав её прямиком из уст волхва, то, как это было сказано, Новак вдруг понимает, что хочет узнать, но вот только попросить не решится. Поэтому он просто застывает на месте и с бессознательной хмуростью, которая тоже замерла на его лице, наблюдает за тем, как волхв отходит от него к близстоящей сосне и приваливается затылком к её стволу. – Ты спрашивал, почему меня называют волхвом, – продолжает он и, горько усмехнувшись, отводит взгляд. – Сам не знаю. Это глупости. Я не хотел быть им, не хотел той ответственности, о которой постоянно твердила мне Яга. Она готовила меня к этому, постоянно тыкала в то, что я «отмеченный богами», – Озар, скривившись, передразнивает свою прародительницу: – «Прекращай валять дурака, Озар, боги не этого от тебя ждут». «Пора взрослеть, Озар. Не позорься перед богами, покажи им, что они сделали правильный выбор», – волхв резко серьёзнеет и возвращается взглядом к Новаку, который со смятением смотрит на него в ответ, теперь уж наверняка боясь пошевелиться. – Я слышал это настолько часто, про выбор и его правильность, отчего мне стало казаться, что это говорят не для меня. Для себя говорят, чтобы в этом убедиться, потому что каждый это знает, но обманывается. Я не правильный выбор. Новак моргает от неожиданности, когда волхв вдруг снова подходит к нему, находит его ладонь и, положив ту на центр своей груди, придавливает её своей рукой. – Все видят во мне лишь это, – говорит волхв, поймав чужой напряжённый взгляд. – И я стал тоже. В этом они и застывают: ладонь Новака прижата к груди волхва, как очередная печать, закреплявшая чужое положение. Чужую судьбу. Сущность. Однако Новак в это не верит, в то, что чужие ожидания и мнение имеют какой-то смысл. Ему, проведшему среди людей недостаточное количество времени, эта хворь так и не привилась. Он не сумел обмануться чужим очарованием и чрезмерной верой люда в то, что своими глазами увидеть никто не мог. Их почитаемых богов парень так и не увидел. Зато увидел другое. И он не знает, как к этому относиться. Вспомнив об этом чуде, Новак сгибает пальцы под ладонью волхва и оставляет сжатый кулак на его груди. – Я видел, как она светилась, – тихо признаётся он, смотря на чужую руку, покрывавшую его собственную, и поднимает взгляд на парня. – Я тоже обманываюсь? – Что… – голос волхва куда-то пропал, и он тяжело сглатывает, чтобы тот вернуть. – О чём ты? – Метка на твоей груди, – кивает Новак на место, где лежат их руки. – Когда я прижёг твою рану, она загорелась. По-настоящему. Ярко. Как пламя. Услышав это, волхв вдруг занервничал: он отдёрнул руку от чужого кулака. – Этого не может быть, – кидает парень. – Сам себя слышишь? Это просто… – Дико? – спокойно заканчивает за него Новак. – Мне тоже так подумалось. Волхв прищуривается. – Ну и к чему это, если мы оба считаем твои слова дикостью? – Я не слова свои дикостью считаю, – поправляет волхва Новак, – а то, что шрам на твоей груди загорелся костром. Но я это видел, а, значит, ты ошибаешься. – На твой счёт – уж точно, – пренебрежительно фыркает волхв, не дав парню закончить мысль. – Я думал, ты обыкновенный мученик придури, но нет. Ты совсем из ума выжил. – Хватит, – не выдержав, неожиданно грозно затыкает его Новак. – Хватит защищаться. Я не враг тебе. Волхв кривовато ухмыляется и, быстро убрав ухмылку с лица, шлёпает по руке Новака, сбрасывая её со своей груди. – А кто ты мне? – вскинув подбородок, с презрением кидает он. – Что уж душой кривить: я желал тебе смерти и ты желал мне того же. Теперича мы оба обречены, и я уже ничего от тебя не хочу. Гибель мне твоя будет равнодушна, но, если она настанет, я не дурак и понимаю, что моя поджидает следом. Оглянись, – волхв взмахивает руками. – Посмотри, где мы оказались! Что нам остаётся? Новак не скашивает глаз на округу – он и без того знает, что сбоку от них, беззаботно журча, уходит под землю ручей, а повсюду – бесконечный лесной массив. От чужого взгляда парень не отрывается и говорит прямо в него со всей серьёзностью: – Не враждовать. Я не хочу быть твоим врагом. Волхв с пристальным прищуром смотрит на него, пытаясь понять, играет Новак или же говорит правду, – он бы понял это быстрее, если бы хоть раз заметил очевидное. Новак всегда говорит правду. В итоге, сдавшись, парень устало хмыкает и отводит взгляд к водотоку. – Ладно. Плевать. Всё равно наш план провалился. – Не надо речей таких, – хмурится Новак. – Ручей не иссох, он продолжает течь. – Вот только мы не знаем, куда, – ядовито подмечает волхв. Новак склоняет голову набок. – А когда шли сюда, что, знали? Его вопрос озадачивает волхва – тот замолкает и тупит взгляд в землю, о чём-то задумавшись или же просто не желая показывать своего поражения. Новаку была совсем безразлична причина: они обязательно найдут путь назад. Здесь он не останется. Они не останутся. – Значится, так, – говорит Новак, и волхв нехотя смотрит на него исподлобья. – Если бы я с первого раза нашёл дорогу к людям, то не скитался бы здесь столько зим, – он видит, как парень с явным неодобрением поднимает брови, и хмыкает. – Но это не означает, что мы будем бродить по туману десятки лет. Велика удача, что мы сгинем в нём быстрее. Увидав ухмылку Новака, волхв закатывает глаза. – На успокоение ты горазд. – Что, лучше сладкая ложь, чем горькая правда, колдун? – ехидно прищурившись, спрашивает Новак, а, получив в ответ осуждающее молчание, тихо прыскает. – Я другого мнения. И у меня есть новый план. Волхв фыркает и без явного доверия интересуется: – Ну и что за план? – Привал.***
Под звуки потрескивающих поленьев и журчания ручья Озар умелыми движениями расталкивает в ведьминой ступе её же травы, а рядом, перелитое из склянки в глиняную и отмытую от пыли тару дожидается конопляное масло. Волхв совсем не уверен в пригодности, но нашёл он его в самом тёмном и холодном месте избы – подполе. Убеждённости в сохранности масла это ему не прибавляло, но она была и не нужна: Озар в любом случае пустит его в ход. Об этом он ничуть не задумывается и делает своё дело с набившей оскомину скрупулёзностью – как бы он не пытался отучить себя от чрезмерного аккуратизма и внимательности, знахарство его увлекало. Оно напоминало давно забытое им свечеварение своими травянистыми и тёплыми масляными запахами. Когда Озар занимался свечами, он уделял особое внимание именно тому, как они будут пахнуть: вкладывал в воск сухие веточки душицы, листики мяты и иногда тмина, но последний обязательно чем-то разбавлял, потому что в одиночку тот пах чем-то скисшим, пропавшим, в особенности при горении свечи. Сиана пришла в восторг от того, что привычный в быту источник света оказался способен дарить такие приятные ароматы, и стала просить его делать их побольше, а на свечи с липой чуть ли не заставляла готовить целые запасы, пока стоял сезон цветения. Это были её любимые свечи. Всё ещё её любимые… Озар мотает головой, прогоняя слабовольные мысли, отчего одиночная прядь выбивается из-за уха и падает ему на глаза. Он встряхивает головой, чтобы смахнуть её обратно, и натыкается взглядом на чужака. Тот сидит у костра и возится со стрелами: рядом с ним, на нагретых каменных пластинах, стоит баночка со смолой, смешанная с золой по наставлению волхва. Парень опускал в неё каждое сломанное древко, словно то кисть, и, вынимая, склеивал его со второй частью, а после оставлял просыхать, умостив полученную стрелу наконечником и хвостовиком на два разных булыжника, чтобы к смоле не прилипла никакая грязь с земли. Сейчас чужак заканчивал с последней: склеивая снаряд, он чувствует на себе внимание и поднимает взгляд. Встретившись с ним, Озар спешит отвести свой обратно к ступе. В ней зелёным порошком на него с ожиданием смотрят перемолотые травы, но волхв, совсем пошатнувшись рассудком, рассматривает в этом осуждение. Но то не мудрено: он сам себя порицал. Зачем он позволил себе откровенничать с чужаком? Озар не знает, но очень себя за это ругает: он и представить себе не мог, – сейчас-то уж ладно, мог, ведь все его думы заполонила эта оплошность – как сильно себя подставил. Теперь чужак знает его слабое место, но это полбеды. Озар сказал такие вещи, в каких себе боялся признаться, не то чтобы говорить о них вслух кому попало. Даже Сиана об этом толком не знает – догадывается как единственная свидетельница того, как впервые его посетили боги, но наверняка и сама боится допустить до себя мысль, что брата может тяготить его предназначение. Ведь волхв, став им, старался делать всё так, чтобы ни у кого не возникло мысли, что он недостоин. Что он действительно тот, кого все ждали и о ком денно и нощно молили богов. Настолько усердно вживался в эту роль, что и сам в неё поверил. С верой постепенно забылся и страх, однако след от него всегда шёл за ним мрачной тенью, не давая себе кануть в лету. Когда сердце волхва начинало забиваться в частой трели, когда лёгкие стягивало невидимой связью, когда начинали леденеть пальцы... – Голоден? До Озара доносится чужой голос и, вздрогнув от того, как глубоко зарылся в свои мысли, он со страху пересыпает молотые травы в тару с маслом, тем самым сделав видимость того, что всё ещё занят чем-то полезным. Волхв берётся за толстый прут и с невозмутимостью начинает смешивать ингредиенты. – К чему вопрос? – буркает он. – В тумане время идёт по-другому, не как вы привыкли, – говорит чужак. – Может показаться, что ты сыт, но это не так. Слабость даст о себе знать в самый неподходящий момент, – немного помолчав, парень добавляет: – Я не видел, чтобы ты ел. Озар язвительно прыскает и бросает быстрый взгляд на чужака, лишённый всякого веселья. – А ты прямо-таки наблюдал. Этому чужак ничуть не смущается, и его ответ звучит без тени лжи: – Мне пришлось, колдун. На это волхв ничего не говорит – хмыкнув, он начинает быстрее смешивать масло с травами, но и это парня не сбивает с толку. – Нужно раздобыть пищу, – поясняет чужак. – Пойдём на охоту. – Да я уж догадался, что ты… – Озар спешит сказать, как тот был очевиден в своих кривых намёках, но, осознав услышанное, осекается. Он прекращает мешать и вскидывает на чужака взгляд. – «Пойдём»? В смысле, мы пойдём? Приподняв брови, будто бы волхв сказал нечто смешное и оттого глупое, парень смотрит на него со снисхождением. – Видишь кого-то ещё, колдун? Тогда у нас проблемы, – чужак ухмыляется и, увидев, как Озар закатывает глаза, объясняет: – Нельзя разделяться. Вместе пойдём. Окатив его ледяным прищуром, волхв отводит от чужака взгляд и возвращается к таре. Получившаяся смесь уже потеряла свою прозрачность и приобрела густоту – ещё чуть-чуть и мазь будет готова. Чужак прослеживает за тем, как волхв вновь берётся за прут, чтобы возобновить свои чудные колдовские дела, и замечает проскочившую в нём нервозность. – Что-то не так? – интересуется он тоном, каким обычно участливость не проявляют. Услышав это, волхв сначала замирает, а потом, расслабившись, кривит губы в ухмылке. – Не считая тебя? – он стреляет в чужака глазами и, хмыкнув, роняет их обратно к таре. – Не думаю, что мясо здешней живности угодно в пищу. – Я ел его много лет. Озар поднимает сощуренный взгляд и мрачно замечает: – Это и пугает. На него устремились такие же хмурые глаза, а сам чужак смолчал. Волхв выдержал его внимание, и, едва ли не в один момент, они отвели друг от друга взгляды. Озар возвратился к мази, а чужак подкинул в костёр дров. Больше не разговаривали, хотя, что у одного, что у второго, на языке вертелись слова. Ни одно из них к добродушной беседе не располагало.***
– Вставай, колдун, – говорит чужак, когда Озар уже был готов приступить к обработке ожога. – Выдвинемся сейчас, пока лес спокоен. Только взявшись пальцами за край рубахи, волхв с раздраженным цыканьем отпускает ткань. Чужак уже стоит над ним вовсю в сборах: с луком и с каменным лицом наперевес – неизвестно, что из этого тянуло его к земле сильнее. – Неужто столь краткого времени достаточно для починки? – недоверчиво сощурившись, Озар кидает взгляд на два приволоченных с ручья булыжника, на которых до сих пор сушились стрелы. Увидав, что те всё ещё на своём месте – так и лежат, ловя на себе костровой дым, он смотрит на парня, терпеливо дожидавшегося, пока волхва, наконец, посетит догадливость и тот поднимет свой зад от хладной земли. – Погоди: ты чем охотиться собрался? А чужак глядит на волхва в ответ с видом, будто бы то, чем тот поинтересовался – крайне глупо, ведь это общеизвестное знание, вот только Озар не понимает, кто эти «все» – их тут всего двое. Но по-другому и не опишешь: сейчас чужак уж слишком раздражающий в своей самоуверенности. Когда парень внезапно показывает Озару свой колчан, в котором единственным пучком сизых перьев торчит стрела, волхв и вовсе готов сойти с ума. – Одна? – приподняв брови, изумляется он. – Не слишком ли ты самонадеян, чужак? Парень легко пожимает плечами и закидывает колчан обратно за спину. – Это не самонадеянность, – отвечает тот. – Я не хочу лишний раз рисковать. – Взяв одну стрелу? – прыскает Озар, поднимаясь с земли. – Вот уж точно. Подстраховался со всех сторон. Как только волхв встал, чужак стал повязывать себе глаза, и, вздохнув, Озару пришлось сделать то же самое. – Я взял одну, чтобы не рисковать другими, колдун, – чужак берёт волхва за руку, и в этот раз тому удалось даже не дёрнуться. Был готов. – Разве тебе это не знакомо? Сказанное Озару не понравилось – он хмурится. – Давай без иносказаний. Справа от себя волхв слышит тихое прысканье. – Непривычно слыхать от тебя подобные просьбы, колдун, – чужак чуть замедляется. – Аккуратно, спереди колючие кусты. Обожди пока. За мной. Покорно выждав чужого маневра, так и оставшегося для Озара неизвестным, парень напрягает желваки, но минует высокие заросли труднопроходимой были, торчащей из-за густых кустов жимолости, которые уже начали плодоносить. – Ну и к чему ты клонишь? – с недовольством бросает волхв опосля. – Я не клоню, колдун, а прямо говорю. Если бы все твои речи были лишены инакомыслия, о чём ты сам меня просишь, это упростило бы всем жизнь, – отвечает чужак, а потом, о чём-то подумав, вдобавок кидает колкое: – Но с другой стороны, будь оно таково, нас бы тут не оказалось. Да? Волхв фыркает, а чужак, словно на зло, усмехается, явно довольный тем, что нащупанная им тактика в который раз сработала. Правда не только отрезвляла – она затыкала. Одного конкретного человека уж точно. Они идут по глухой чаще, звуки ручья и оставленного горящего костра становятся от них всё дальше и дальше, и лесная тишь, таковой на самом деле не являющаяся, забирает на себя всё внимание. Сосны всё так же по-старчески кряхтят, перешёптываясь друг с дружкой о своём тяжком бремени – стоять тут целый век и быть вынужденными стоять ещё столько же; кукушки продолжают распоряжаться чужими судьбами, отсчитывая каждому оставшиеся лета. Кукуют долго, видать оттого, что никого, до ближайшего времени, в этом лесу не появлялось, и приходилось накликивать судьбину всё тем же страдающим соснам. Возможно, несчастны деревья именно от этого – мало кому понравится слушать пустой трёп изо дня в день. Однако помимо болтовни живых существ, было уловимо и другое. Мёртвое. То ли ручей перекрывал этот заискивающий шёпот, то ли, совсем зазнавшись, парней затянули личные перебранки, но сейчас, двигаясь по припорошенной сброшенными иглами и побегами земле одинаково тихими шагами, они оба улавливали этот посторонний гул. Голосов было не разобрать, но это совершенно точно были они – множество голосов канувших в лету людей, гуляющих меж стройных сосен невидимыми духами, стонали о своей утрате. О себе, о родных, давно забытых их памятью, но не сердцу. Пусть никто из них не разбирал слов, как и не мог выцепить один конкретный голос, Озару стало тяжело на душе, будто то, о чём роняли сухие слёзы эти обречённые, поселилось и в нём самом. Сразу вспомнились родители. Глубокий голос отца и совсем другой, ласковый, голос матушки. Их ликов волхв так и не запомнил – старался изо всех сил, мучал сестрицу и Ягу расспросами о них, заставлял рассказать, но если Сиана лишь печально вздыхала и опускала глаза в пол, не желая расстраивать братца своей беспомощностью, то жрица всегда отмахивалась. Единственное знание, что он от неё получил, стало брошенное в сердцах заявление, что Озар такой же, как и его мать. Что бы это ни значило. Сквозь напавшую на него липкую печаль волхв чувствует, как чужая ладонь сжимает его руку. – Не поддавайся им, колдун. Озар недоумевающе поворачивает голову к чужаку, несмотря на то, что никто из них друг друга видеть был не способен. – Ты тоже это чувствуешь? – Заблудших? – понимающе спрашивает чужак. – Да. Не чувствовать их невозможно, но не обращать внимания – стоит точно. Лучше так и делай, колдун. Им ничего не остаётся, кроме как сесть тебе на уши и заставить исполнить свои желания. Это их единственная возможность. Озар хмурится. – Чего они хотят? Чужак пожимает плечами, но волхв чувствует только как тот поправляет лямку колчана. – По-разному, – отвечает парень. – Зависит от того, кем они были при жизни и как её потеряли. Но по итогу всё упирается в одно. – В саму жизнь? – догадывается волхв. Согласно промычав, чужак замолкает. Озар тоже было последовал его примеру, но те мысли, которые внезапно потревожили его голову своим визитом спустя многолетнее молчание, никак не давали ему покоя. Он остаётся в напряжении, но ненадолго: чужая рука вновь допускает шевеление, на этот раз перехватив его ладонь удобнее. На это чужак так ничего и не сказал, но почему-то оно подталкивает Озара к тому, чтобы всё-таки спросить. – А к тебе… – он осекается, подумав, что всё-таки странно это как-то, спрашивать чужака о подобном, но затянувшееся молчание видится ему ещё более позорным, поэтому заканчивает: – к тебе приходят видения? – Умерших? – тут же смекает чужак. Как послышалось Озару, голос его звучит обыденно – пусто и отрешённо, и этому он успокаивается. – Да. Отца своего вижу и матушку. Волхв поджимает губы. Язык так и пекло от того, чтобы поинтересоваться, залезть туда, куда явно не стоит, но он выдерживает этот внезапный натиск. Озар кивает и бросает скупое: – Ясно. В ответ чужак ничего не спросил. Волхв не знал, подарило ему это молчание обиду, стыд или облегчение. Почувствовал он себя глупо – подходило ко всему перечисленному.***
Новак останавливается. – Слыхал? – понизив голос, интересуется он у волхва, хотя практически уверен в том, что весь путь тот провёл в своих думах. Их тяжесть он ощущает в воздухе. – Что такое? Осторожно расцепив с парнем руки, Новак снимает с плеча лук и объясняет: – Рядом заячья нора. – Как ты это понял? В голосе волхва слышится искреннее удивление, но Новак, принявшийся заряжать лук, полностью отдаётся своему слуху и ощущениям. Чужой вопрос остаётся без ответа, но новых не появляется – видимо смекнув, чем парень сейчас был занят, волхв слился с местностью. И принялся ждать. Они оба. Когда Озар слышит возобновившееся движение – скорее чувствует, ведь шаги чужака были неестественны в своей тишине, – он не понимает как себя вести. Неуютно переминается с ноги на ногу, а, подумав, что лучше лишний раз не рисковать и врасти в землю, так и поступает. Старается вслушиваться, вовсе стать одним лишь слухом, но получалось скверно: волхв улавливает в лесном пространстве, вдруг отчего-то завязнувшем в таком же, как и он, предвкушенном молчании, только краткий треск ветки, не пойми кем вызванный. То ли охотником, то ли жертвой – сам Озар не чувствует ни того, ни другого. Прошло с десяток минут, а может, гораздо меньше, но всё это время тяготеющего ожидания Озар стоит на месте, не шелохнувшись, и борется с по-детски глупым желанием окликнуть чужака, как малой старшого, да поинтересоваться, что, чёрт возьми, вообще происходит. Звуки в лесу стихли напрочь – ни усопшего гула, ни писка комарья, распалившегося свежей кровушкой. Ни чужака. Озар, как мог, пытался уловить его шаги или повторные шумы, которые могли бы быть вызваны его передвижениями, но тот будто вовсе испарился в округе, став очередным гулом, сейчас затаившемся в тумане. Он едва не допустил ошибку и не позвал чужака вслух, как и хотел, но его посещает идея получше. Безопаснее. Озар аккуратно приподнимает повязку на лоб и, сморгнув с себя темень, осматривается по сторонам. Чужак находится сразу, и к волхву тут же приходит объяснение, почему он никак не мог его услышать. Парень стоит на месте с уже натянутой тетивой, неподвижно, словно один из сосен: было видно, как его пальцы аккуратно, не перегибая древко и едва к нему прикасаясь, удерживают стрелу под хвостовиком, а её наконечник направлен куда-то в сторону поросшего мхом валежника. Пусть в позиции чужака и просматривается бережность и опаска «перегнуть», Озар чётко видит, как крепок и уверен его натяг. Стрела не колеблется, слушается своего лучника и как выдрессированная смотрит туда, куда возжелает её слепой ведущий. Чужак до сих пор слеп, но волхв уверен: он прекрасно видит, куда стоит выпустить снаряд. В этом что-то было: Озар не понимает своих ощущений – даже за собой не заметил того, как намертво застыл на месте, что никак не получалось сделать, когда он был лишён зрения, – но вид недвижимого парня, стоящего с готовым к убийству оружием, принёс ему необъяснимое упоение. Глаза чужака повязаны чёрной тканью, не подпускавшей к ним овитый туманом лес, на них же ниспадают тёмные волосы – голова парня слегка опущена, будто тот тщательно пытался во что-то всмотреться в земле, но не его стан. Он идеален в своей прямоте: широкие плечи напряжены – его руки удерживают заряжённый лук, но в них не видно тряски. В этом была привычка, тихое спокойствие, но вот превосходство не считывалось. Озар разглядывает в чужом профиле хмурость и ему почему-то кажется, что в этот момент в голове парня ведутся споры, но сам он в них не участвует, а лишь наблюдает, слушает, от того его лик и омрачён. Неизвестно, о чём шла надуманная волхвом свара, но к нему внезапно приходит осмысление ранее непонятного ему ощущения, шедшего от чужака. Это было раскаяние, смешивающееся с безысходностью. Он должен убить, так надо, но искренне просит прощения. Волхва так сильно утягивает чужой сложный вид, что он пропускает, как у того самого валежника нечто серое совершает шевеление. Оно было такое слабое, что Озару едва бы удалось заметить его за порослью густого мха и поваленных ветвей, даже если бы его зрение было остро и свободно от той западни, куда его завели хмурые брови чужака. А тот, не медля ни секунды, выстреливает чётко по сдавшей своё место жертве. От неожиданности и скорости, с которой был произведён выстрел, Озар моргает, и только потом до него доносится жалобный писк. Раненный заяц до щемящего ощущения в сердце протяжно скулит, но вскоре, постепенно затихая, замолкает насовсем. Снова становится тихо, но к этой тишине Озар привыкнуть не успевает: чужак стягивает с глаз повязку, оставляя её висеть на шее, и двигается к валежнику. Быстро сориентировавшись, волхв делает вид, что и сам только что увидал... хоть что-то. – Ну что? – спрашивает он и для вида берётся за чёрную ленту. Чужак вытаскивает из зайца уцелевшую стрелу, слегка попридержав у вонзившегося в плоть кончика, и кидает на Озара взгляд. Какое-то краткое время он смотрит на него с неясным выражением, а потом возвращается к туше. Так и ничего не сказав. Волхв хмурится, наблюдая за тем, как парень наклоняется к валежнику и ворошит ветви, под которым прятался сизый ушкан. Тот вытягивает его из-под завалов сначала за длинные уши, а потом перехватывает за лапки – Озар видит, что туша была крупная, крупнее тех особей, которых притаскивал из местного леса жрец. По светлой шкурке ещё стекает темноватая кровь, но сильно мясо повреждено не было: чужак будто бы видел, куда стоит стрелять. В плечо. С всё таким же бесстрастным и отчуждённым видом чужак выходит из-за валежника и, перешагнув ветви, подходит к Озару, который прослеживает за ним подозрительным прищуром. Когда тот равняется с ним плечами, парень вновь берётся за повязку, поднимая её обратно к лицу. Волхв уж было подумал, что чужак, совсем охамев, оставит его без ответа, но вдруг тот останавливается и, прежде чем окончательно закрыть глаза, скашивает на него заделавшийся хитрым взгляд. – А ты не всё увидал? Озар цепенеет, а чужак, явно это заметив, никак не подаёт вида и повязывает ленту на глаза. Сбитый с толку волхв не находит слов – он теряет их вовсе, когда чужак самостоятельно дёргает его повязку со лба обратно на глаза, берёт за руку и ведёт в сторону места их привала. А Озар всё никак не совладает с языком: да и ни к чему это было – время на ответ, который ещё можно было расценить не как жалкое оправдание, истекло. К его лицу подступает позорный жар, и впервые волхв чувствует облегчение от того, что они оба слепы.***
В лишённом ветра месте от поделенной на части и нанизанной на ветки туши прямиком в хмурое небо поднимался дымовой столб. Запах готовящегося мяса ударял в ноздри, заставляя желудок жалобно сжаться, и Новак, отмывший руки от заячьей крови и налипшей на неё клочков шерсти, намеренно засел у ручья и натачивал костяное лезвие о камень. Волхв, оставшийся на пригорке, сам изъявил желание следить за мясом и сейчас медленно прокручивал над костром порубленные кусочки, давая мясу равномерно прожариться, на что Новак, конечно, никаких возражений не выказал. Молча засучил рукава рубахи, спустился к ручью и вот, до сих пор, никак не мог найти в себе силы собраться обратно к костру. Когда он выстрелил в зайца, снял повязку и увидел, каким взглядом на него смотрел волхв, то, что всё это время ему удавалось обуздать внутри себя, нахлынуло на него с пущей силой. Проклятый лис вновь хотел его обмануть: тот подставил свой незащищённый взор Нави в момент, когда Новак был полностью поглощён охотой и не смог бы вовремя отрубить протянувшиеся к волхву костлявые руки, но сделал вид, что ни черта не видел. В этот раз паршивцу повезло: Навь не почувствовала его уязвимости и подарила им очередной шанс попробовать сохранить свои жизни и не погибнуть от своей же злобы. Однако, несмотря на это, Новак не почувствовал ни капли облегчения – его взяло другое. Он наткнулся на эти чёрные костровые угли, отчаянно пытавшиеся казаться натурально сбитыми с толку, – им почти удалось провести его и заставить поверить в чужую покорность, – но парень всё понял. В глазах волхва отражалось знание – отпечатался его собственный лик, охваченный тягостью и холодной сдержанностью. И Новак увидел в этом что-то такое, что он и сам замечал за собой в моменты, когда украдкой следил за волхвом, оставшимся без зрения. Описать эту странность парень не мог тогда, не смог и сейчас, но именно она не давала ему спокойно подняться и вернуться как ни в чём не бывало. Потому что это будет лживо. Что-то ведь изменилось. Но что? Лезвие соскальзывает с камня из-за чересчур резкого движения, и Новак в последний момент успевает уберечь свои пальцы от пореза. Пока не спилил кость в труху, он заканчивает с наточкой и подбирает валявшуюся рядом небольшую корягу. Для проверки снимает с неё верхний слой коры – та поддаётся легко, без шероховатостей – и хочет уже закончить, но случайно срезает от дерева больше нужного. Нервно вздохнув от напавшей на него несдержанности, Новак отбрасывает от себя брусок, свешивает локти с коленей и смотрит на ручей, так по-глупому обрывающийся прямо перед его носом. Куда он держит свой путь? Сможет ли дальше быть им попутчиком или так и останется лгуном, которому не составит труда обдурить их вновь? Новак не склонен ни к каким формам обмана, и, поэтому, самообман тоже обходит его стороной, но отчего-то сейчас он допускает то, что иногда стоит довериться и плутам. Всё. Так больше не могло продолжаться: Новак сейчас встанет, пойдёт обратно и положит конец этому гнетущему молчанию, посылающему по его хребту мелкие мурашки от взгляда, направленного на него исподтишка. Он распрямляется, упирается одной ладонью о землю, чтобы подняться, но опять натыкается на раненный его резьбой брусок. Новак зачем-то присматривается к нему: то ли деревяшка так удачно упала, то ли он изначально сделал на ней такой надрез, но увиденное заставляет забрать тот с собой. Он встаёт и идёт к волхву. – Мы продолжим путь по ручью. Обратно на опушку нельзя, а если вернёмся к дому ведьмы и пойдём против течения, то только заплутаем. Сидевший на земле волхв, скрестив ноги, медленно поднимает на Новака взгляд, смотрит на него с недоверчивым прищуром, а потом внезапно усмехается. – Что, сейчас? – он отнимает от костра палку, на которой румяной корочкой блестит мясо и, поддразнивая, слегка ей машет. – А это волкам оставим? Вот они обрадуются, – волхв замечает чужую хмурость и, прыснув, закатывает глаза. – Садись уже. Послушно опустившись рядом с костром, Новак принимает протянутую палку и косится на парня, который одаривает его ответным взглядом. Молчание затягивается, и волхв не выдерживает. – Ну что ещё? – раздражающе вздыхает он. – Говори, пока мясо стынет. Новак открывает рот, чтобы ответить, но вдруг понимает, что то, что он хотел бы сказать, утратило свой смысл. Волхв возвратился к своему прежнему заносчивому состоянию, и следа от той странной недосказанности, как показалось парню, повисшей меж ними в лесу, уже не осталось. – Я уже всё сказал, колдун, – буркает Новак и для подтверждения своих слов вгрызается в мясо. Скривившись, волхв бросает себе под нос что-то напоминающее «дикарь» и отводит взгляд от шумно пережёвывавшего мясо парня. Сам он сначала без доверия принюхивается к куску, брезгливо осматривает его с разных сторон, будто то обвалено в грязи, и только потом еле-еле подносит ко рту. Новак отрывается от палки и, наткнувшись на эту картину, приподнимает брови: – Ты же сам его готовил, колдун. Волхв стреляет в него острым прищуром, ничего не отвечает, но сразу после бесстрашно откусывает кусочек от заячьей спинки – самой вкусной и мясистой части. Пережевав его, тот на миг останавливается, а потом делает уже более смелый укус и прикрывает глаза. Новак прослеживает за этим чудным поведением и, услыхав, как парень пропускает тихий стон удовольствия, не сдерживается и усмехается. Но благо его смешок остался незамеченным – всё своё внимание волхв отдал мясу. – Бо-о-оги, – пережевав кусок, протягивает он, – кажется, ты был прав, чужак. Новак едва не поперхнулся. – О чём ты? Волхв делает указательным пальцем жест, чтобы Новак подождал, потому что тот вновь пережёвывает мясо, и, закончив, отвечает: – Голод. Он и правда не чувствуется, пока не попробуешь поесть. С горечью хмыкнув, Новак опускает взгляд на обглоданный кусок. – Вот только это обман, и срок его кратен. Чем дольше времени ты проводишь в тумане, тем больше начинаешь ощущать, как сильна твоя жажда. Прервавшись, волхв кидает на него взгляд исподлобья. – Но это нам не грозит, верно? – со своим глубоким спокойствием, которое иногда прорывалось сквозь всю ту язвительность, спрашивает он. Его голос заставляет Новака посмотреть на него в ответ. – Мы здесь не задержимся. – Да, – с уверенностью кивает парень. – Не задержимся. Сощурившись, волхв пристально на него смотрит, а потом возвращается к трапезе. С его лица пропадает тот сакральный и в тот же момент угрожающий покой, какими был пропитан его голос, и на какое-то время Новак зависает на нём взглядом. Он так и не понял, для чего ему это было нужно – то, что пытался высмотреть, на парне давно уж нет. Возможно, того не было вовсе, и ему всё почудилось. Примеру волхва он следует, как только понимает, что слишком задержался в том, что понять ему не светит. Чужие помыслы и правду, вдруг ставшей такой манящей: та сокрыта под тонной лжи, и эти завалы в одиночку не разгрести. Он не будет пытаться – это дело гиблое. Но почему же ему тогда так хочется его понять? Ему ли? Трапеза подходила к концу, костёр давно покинул их компанию, оставив после себя слабое тление и сизую золу, родниковая вода так и бежала, не подозревая, что вскоре встретит свой конец и где-то обретёт новое начало, а туман всё такой же, притворяющийся безобидным, и совсем ненавязчиво стоял повсюду грузным облаком. Волхв задумчиво крутит опустевший вертел. – Так всё-таки, – спрашивает он, спустя затянувшееся молчание, – почему ты взял всего одну стрелу? Не верю, что ты никогда не промахиваешься. – А ты поверь, – отвечает чужак и, получив раздражённый вздох, тихо хмыкает. – Это тренирует выдержку и учит ценить то, что имеешь. Отец научил. Парень заинтересовывается. – В чём смысл? – Когда берёшь все стрелы на охоту, появляется мнимая уверенность в том, что теперь ты способен отбиться от любой напасти, но это не так. Важно помнить своё место: здесь мы не охотники, а такие же жертвы, как и трусливые зайцы. Перед туманом все равны. Дослушав, волхв внимательно на него смотрит – даже зачаток кривой ухмылки или недоверчивого прищура не проскочил на его лице – и, перестав крутить палку, оставляет её в золе. – И ты тоже? – со всей серьёзностью спрашивает он. Не дав себе задуматься, Новак бросает: – Да. Тогда-то волхв и кривится: он некрасиво ухмыляется и мотает головой. – Точно? – Новак остаётся неподвижен, и тогда парень самостоятельно напоминает ему: – Ты его чувствуешь, чужак. Хочешь от меня искренности – так соответствуй своим просьбам. – Это проклятье, а не преимущество, колдун, – холодно отсекает Новак. Получилось несколько несдержанно – волхв это видит и приподнимает брови, но парень отводит от него взгляд. – Я не тот, кем ты меня видишь. – А я не тот, кем видишь меня ты. Нахмурившись, Новак вновь смотрит на него, и, к его неожиданности, парень не отвёл от него взгляда. Слабый дымок от догоревшего костра поднимается меж ними едва заметной стенкой, будто бы одному из них понадобится защита, но Новак точно знает – она не для него. Волхв, сидящий сбоку, думает о том же. В этот раз никто из них не чувствует нужды в обманном покровительстве, тем более в таком, который в любой момент исчезнет. Так и происходит: тление пропадает, слившись с туманом. Вслед за ним волхв отводит свой взгляд к ручью, но свой Новак оставляет. – Я не верю в ваших богов, колдун, – говорит он, – и для меня чуждо всё то, что не могу узреть своими глазами. Но тебе… – Новак прерывается, когда вновь натыкается на чужой взгляд, закрывшийся от него острым прищуром. Поборов вдруг возникнувшее стеснение, всё же продолжает: – Тебе доступно то, что необъяснимо словами, но я это увидел. Это ты сотворил с костром чудо. Не боги. Взгляд волхва медленно выходит из своей брони, и Новак видит, как на него смотрят обыкновенные и напуганные глаза. Беззащитные, не верящие в услышанное, но отчего-то очень хотевшие, чтобы это оказалось правдой. А это она и была, ведь Новаку претит ложь. – И в это я верю, – признаётся он. – Нет, ты… – не выдержав, волхв выпрямляется и зажимает переносицу пальцами, принявшись массировать кожу. Новак видит, как вздымается его грудь от глубокого вздоха и медленно опускается на выдохе. На нём же он почти шёпотом интересуется: – Зачем ты это говоришь, чужак? А Новак вдруг улыбается. – Одна женщина спросила у меня о том же и, когда я ей ответил, что говорю то, что вижу, она предупредила меня, что не всем понравится моя наблюдательность. – Что ж, – волхв убирает от лица руки и с усталым видом смотрит на Новака. – Она была права. Улыбка на лице парня слегка тускнеет, но насовсем не исчезает. – Тебе не понравились мои слова? Волхв испытующе на него смотрит, но это Новак даже не чувствует, и тогда тот роняет свой взгляд к земле и пропускает горький смешок. – Понравились, – тихо отвечает он. Его ответ вдруг отдаётся неожиданным уколом прямиком в сердце Новака, отчего он замирает, а потом как-то стеснённо выпрямляется. – Тогда, – не дав тишине вновь повиснуть между ними, спешно кидает он. – Мир? Подняв на него взгляд, волхв недоумевающе выгибает бровь. – Мир? – Да, – Новак протягивает к нему оттопыренный мизинец, и парень хлопает ресницами. – Мир. Что, вы так не мирились? Волхв фыркает. – Кто «вы»? – Дети? – без прежней уверенности предполагает Новак. – Сколько же ты думаешь мне лет? – откинувшись назад на вытянутые руки, с вызовом бросает волхв. Новак вздыхает и наклоняет голову вбок. – Ты же понял, о чём я. – Не-а. – Колдун… Внезапно волхв запрокидывает голову назад и бархатисто смеётся. Новак замирает, и его протянутая рука сама медленно опускается. – Как же легко обвести тебя, чужак, – отсмеявшись, всё так же вверх проговаривает парень, а потом поворачивает голову к растерянному Новаку. – Теперь-то мне всё понятно. Услыхав его слова, Новак мрачнеет. И о чём он только думал, идя ему навстречу? С этим человеком невозможен мир, он же просто… Внезапно волхв сам протягивает к нему оттопыренный мизинец и кидает на Новака загадочный взгляд, в котором плещется тёплый задор. Почти мальчишеский. – Мир. Новак смотрит на чужой палец и, усмехнувшись, качает головой. А потом сцепляет его со своим. – Мир, колдун.
