Obsession

      На самом деле, у Ки Хуна нет плана.       Если быть откровенным с самим собой, а Ки Хун искренне хотел быть откровенным, ничто из того, что он хоть как-то рассчитывал сделать, не привело к улучшениям. Положа руку на сердце, Ки Хун мог сказать, что череда выборов привела его к закономерному финалу, и ничего тут не поделать. Прыгая на мосту, Ки Хун мог бы оставить ребёнка или позволить игроку просто не дать остальным достичь финиша. Он мог бы использовать нож, который ему преподнесли столь любезно и недвусмысленно, чтобы столь же недвусмысленно прервать чужую жизнь. “Они мусор!” – раздался в голове столь ненавистный механизированный голос, из-за которого Ки Хун не спал ночами. Убей их.       Убей, убей. Тогда твоя жизнь будет проще. Легче. Ты выживешь.       Честно говоря, Ки Хун почти решился на это. Лезвие ножа, дрожа у чужого горла, было способно за доли секунды оборвать жизнь. Игрок 100 даже не проснулся бы. Вино притупляло разум, вот и вся хитрая задумка.       Когда Фронтмен потянулся ладонью к маске, Ки Хун даже не поверил собственным глазам. Он так долго ждал этого момента, но, честно говоря, не верил, что он настанет. Фронтмен ясно дал понять, что его личность останется тайной, чёрным пятном в истерзанной душе игрока 456. Поэтому Ки Хун адаптировался. Так было даже проще ненавидеть. Ведь ненавидеть человека – не так просто. У человека есть личность. Жизнь. Душа. У чёрной маски этого нет – он безликий монстр, прячущийся в тенях и выжидающий. Он порождение мрака, порока, кровавых денег и исковерканной системы. Чёрная маска не человек и человеком никогда не был. Фронтмен – чудовище. Ки Хун умело и с завидным упрямством ненавидел чудовище.       Но ненавидеть человека будет сложнее.       Когда маска открыла лицо, Ки Хун почувствовал, как начинает падать. Нет, вообще-то, он оставался на стуле, пол был далеко. Он падал метафорично. Проваливался в чёрную дыру у него под ногами. Чёрное, чёрное, всё чёрное – вообще никакого выхода, везде тьма и мрак. Ему страшно. Поэтому руки тряслись, а не потому, что перед помутневшими глазами – лицо погибшего человека. Не просто человека, друга. Ён Иль, живой, невредимый. И Ки Хун бы рад сказать, что Ён Иль выглядит так же, как и прежде, но язык не поворачивается. У Ён Иля был мягкий взгляд, искры лёгкого озорства в глазах за тенью пережитой печали. У Ён Иля были глаза собаки, которую много раз предавали, но она всё равно умеет любить и защищать тех, кто ему дорог.       У Фронтмена были глаза убийцы. Холодные, такие холодные, что Ки Хуну почти стало холодно физически. В этих тёмных глазах не было ни грамма тепла, только острый чёткий расчёт, только пристальное внимание к самому Ки Хуну – такое, словно Фронтмен пытался сковать его без наручников.       Это не могло быть реальностью. То, что сковало грудь Ки Хуну, было больше, чем ужас или ярость. Словно кто-то открыл рядом с ним ящик Пандоры и не закрывал по сей день. Все, кто был дорог Ки Хуну, умирали или пропадали. Мать, Сан Ву, Чон Бэ, дочь, которой игрок 456 даже не мог позвонить. Вот именно, с запоздалой истерикой подумал Ки Хун. Он – игрок 456, не более. Для них для всех, а в итоге и для самого себя.       Поднимая это дурацкое восстание, Ки Хун надеялся… Да он сам не знал, на что. Прежде он ответил бы, что рассчитывал на спасение этих невинных душ, но зачем?! Что он пытался искупить для самого себя?       Ответ был очевидным. Таким же очевидным, почему Ки Хун не звонил своей дочери.       Он пытался искупить свою вину за смерть четыреста пятидесяти пяти игроков, а в итоге стал повинен в ещё больших смертях. Пуля, пронзившая Чон Бэ, пронзила и самого Ки Хуна, но только не физически. Это-то и страшнее. А предсмертные хрипы Ён Иля… Ки Хун запрещал себе даже думать об этом, потому что, вспоминая их, его пронзала ужасная смесь боли и сожалений.       Забавно.       Лицо Ён Иля было прямо перед ним, но это – не Ён Иль. Это Ведущий, это та самая мразь, которая в воспалённом воображении Ки Хуна была безликой и куда более страшной. Чудовище без лица. Не человек.       Ки Хун и сам не понял, когда кинжал оказался в его руке, а сам он навис над Фронтменом, как тень возмездия. Хилая тень, с горечью усмехнулся сам себе Ки Хун, словно видя, как нелепо он выглядит со стороны. Впрочем, на эту атаку Ён Иль никак не отреагировал. Он даже не сдвинулся с места, только взгляд поднял – Ки Хун с мелким удовлетворением отметил, что Фронтмен, должно быть, ненавидит смотреть на кого-то снизу вверх.       – Ты! – это было не всё, что хотел сказать Ки Хун, но всё, что он мог вырвать из своего горла на данный чёртов момент. – Ты… Всё это время?!...       Не так он хотел задать вопрос. Кто ты на самом деле? Почему ты устроил это? Зачем ты присоединился к игре? Почему я?       Столько вопросов, но ни на один из них Ки Хун не мог получить ответа. Он знал это. Он не будет столь же наивен, как раньше. Он не поверит в ложь снова – ни за что на свете.       Даже если Фронтмен заговорит.       Но Фронтмен, кажется, был другого мнения насчёт своей персоны. Он не только не сделал угрожающий вид, но ещё и выразил никому не нужные сожаления о Чон Бэ. Таким тоном, словно говорил о пропаже щенка или котёнка. Мол, извини, бывает, люди умирают, щенки убегают, котята попадают под машины. И Чон Бэ умирают.       И снова, тоном, будто рассказывая о погоде, Фронтмен описал дальнейшую судьбу Ки Хуна, не моргнув глазом сообщив, что тому придётся взять себя в руки и убить всех оставшихся игроков. Одним ударом ножа на каждого, не так сложно, намекал взгляд Фронтмена, который Ки Хуну хотелось вырезать вот прямо этим кинжалом.       – Как ты живёшь с этим? – выдавил он, наконец, не услышав ни одного ответа на свои вопросы. Ён Иль, если он вообще был Ён Иль, видимо, задался целью полностью игнорировать Ки Хуна, словно тот открывал рот без звука.       Как ты вообще живёшь с этим, тварь?       Эмоции Ён Иля были абсолютной загадкой. Точнее, если эти эмоции вообще были, потому что Ки Хун не был уверен, считается ли лёгкое подёргивание губ за улыбку. Наверное, считается. С маской, всё же, было проще разговаривать.       – Мы все с этим живём, – расплывчато ответил Фронтмен, к удивлению Ки Хуна. Его взгляд был всё таким же бесстрастным и пустым, и Ки Хун чувствовал, что это бесит его ещё сильнее.       Кинжал холодил ладонь и намекал на то, что им можно воспользоваться. Что, если покончить с Фронтменом прямо сейчас? Он сидел так близко, на первый взгляд безоружный (если верить ему, а Ки Хун не верил, больше нет), один удар в шею – и всё будет кончено. Одна смерть спасёт их всех. Только одна, и Ки Хун был готов увидеть, как взгляд его лже-товарища Ён Иля погаснет навсегда. Или он убеждал себя в этом.       – Я убью тебя, – зачем-то сообщает Ки Хун, упрямо просверливая в ведущем дыру, и если бы взгляд мог убивать – тот был бы мёртв.       – Хорошо, – неожиданно покладисто соглашается Ён Иль. – Но моя смерть ничего не изменит. На моё место придёт кто-то ещё – и игры продолжатся.       – Но без тебя, – мрачно довершает Ки Хун, и вот тут Ён Илю крыть уже нечем.       Так они и замерли друг напротив друга, Ки Хун с кинжалом в руке, поднимая его над Ён Илем, недвижимо застывшим в кресле.       Ки Хун сдался первым. Он отошёл на шаг, потом ещё на один, не разрывая зрительный контакт с ублюдком, сломавшим его жизнь. Этот ублюдок должен, обязан быть мёртв, и Ки Хун жизнь положил на то, чтобы прижать сукиного сына за хвост. И теперь, когда карты раскрыты, когда цель сидит прямо перед ним, Ки Хун не мог заставить себя довершить начатое.       Ну он же смог убить Дэ Хо. Эта мысль впивается в Ки Хуна, как этот самый кинжал, что у него в руке. Судя по блеску в глазах Ведущего, он думает точно также. Мерзкий ублюдок.       – Ты ничем не лучше VIP-персон, ты в курсе? – нервно хмыкнул Ки Хун, пытаясь вырвать из себя больше яда, чем получается. У него осталось так мало сил, но внезапная волна, захлестнувшая его от нового предательства, придаёт уверенности и отзывается звоном на кончике кинжала.       Ки Хун и сам не знал, что он хотел услышать в ответ. Признание? Извинения? Ни то, ни другое не вернёт погибших к жизни. Ки Хуну это тоже не нужно. И всё же, он ждал ответа, глядя в лицо Ён Илю. Если того и задел этот вопрос, он ничем это не выдал. Только губы сжал плотнее, словно хотел сказать что-то язвительное в ответ, но удержался. Столько слов крутится на кончике языка, но Ки Хун ничего не говорит. Кинжал всё ещё зажат в его руке, когда он направился на выход, к лифту, не оборачиваясь, чтобы не видеть самодовольное лицо ведущего. По правде говоря, он не очень-то и самодовольное, но Ки Хуну без разницы.       – Игрок 456, вы всё ещё верите в людей?       Нет. Но Фронтмену это знать необязательно.       И всё же, нож свою цель не нашёл. Вот так глупо он продал свою жизнь и жизнь ребёнка. Ки Хун ненавидел себя за решения, которые принимал, но ещё больше он ненавидел организаторов этих жутких игр и непосредственно ведущего – Ён Иля. Когда, вернувшись из чёрной комнаты, не сумев совладать со своими руками и ножом, Ки Хун упал на кровать и провалился в тревожный сон, его разум подкинул ему зловещие картины прошлого. Стоило игроку 456 открыть глаза, он решил, что ночные события – лишь сон.       Это и звучало логично, и не требовало дополнительных объяснений, зачем ведущему вообще понадобилось “давать шанс” игроку 456.       Лёгкий вдох облегчения оборвался, стоило ладони нащупать под боком знакомую резьбу кинжала. Пришло резкое осознание: нет, это не сон. Воспоминания накатили холодной волной, заставляя Ки Хуна содрогаться. Ведущий позвал его к себе. Человек за чёрной маской – Ён Иль. Он не погиб. Он предатель. Он убил Чон Бэ. Он предложил спасение младенцу и Ки Хуну.       Он лжец. Лжец. Лжец.       – Не в этот раз, – скорее сам себе пробурчал Ки Хун, отгоняя от себя непрошенные мысли.

Лжец, лжец, лжец.

      А Ки Хун верил ему. Предатель.

Лжец.

Убийца.

      – Эй! Ты! Псих! – донёсся до Ки Хуна возмущённый голос. Вопли приближались и звучали очень агрессивно. – Если ты не заткнёшь маленького ублюдка, мы сами его заставим замолчать!       Ки Хун вздрогнул и обернулся туда, где лежал младенец. Задумавшись так сильно, он даже не обратил внимания, что ребёнок проснулся и, не найдя материнской груди или любого другого утешения, ударился в слёзы. Испуг, охвативший Ки Хуна, быстро сменился злостью. Он бросил яростный взгляд в сторону игрока 100, кому и принадлежал злобный каркающий голос, и быстро подошёл к малышке, закрывая её собой. Раньше он бы ни за что не поверил, что люди могут так просто говорить об убийстве младенца. Теперь всё иначе. Эти люди вполне могли заставить малышку замолчать, причём не на время, а навеки. Тяжесть этих мыслей заставляла Ки Хуна горбиться, будто слова физически придавливали его к полу.

      Игрок 456, вы всё ещё верите в людей?

      “Пошёл к чёрту!” – выплюнул со злостью в воображаемое лицо Ки Хун. Ведущий в его мыслях не ответил – впрочем, всё, как и в реальности.       Теперь-то игрок 456 мог сполна ощутить все последствия своего ночного рандеву, а точнее – последствия своего бездействия. Он физически ощущал на себе взгляды остальных игроков. Хищные, безумные, жаждущие крови. Они были похожи на собак, вкусивших кровь и теперь желающих почувствовать её снова. Сила их пьянила, и никто и ничто не могло остановить этих людей на голосовании. Да Ки Хун и не пытался. Всё, что ему оставалось после нажатия на красную кнопку, наблюдать за тем, как синий кружок набирает голоса. Снова. Снова. И снова. Один проголосовал за “выход” и тем самым нарисовал на себе мишень. Теперь смотрели и на него. Ки Хун хотел бы сочувствовать пареньку, которого ломало второй день, но сил хватало лишь на то, чтобы не отпустить малышку от себя.       Группа хищников сбилась в стаю. Теперь они знали, кто из них умрёт в следующей игре – всего трое, не так уж много, но это будут самые слабые. Взгляд Ки Хуна на мгновение задержался на пареньке с номером 333, Мён Ги, который стоял рядом с этими людьми и молчаливо слушал их. Всего на секунду мальчишка отвлёкся от разговора и посмотрел в сторону кричащей малышки. В его взгляде промелькнуло что-то, что Ки Хун не смог расшифровать. После он отвернулся, больше не обращая внимания на шум.

      Вы всё ещё верите в людей?

      – Почему вы так верите в этих людей? Приготовления ко сну здесь всегда проходили тревожно. Мнимая тишина могла в мгновение ока быть разорвана чьим-то криком, воплями, звуками борьбы. В темноте легче убрать соперника. Для этого не нужен нож – как показывает практика, достаточно собственных рук, одеяла или осколка бутылки. Люди испуганно расползались по своим местам, но страх жил в сердце каждого. Измотанные, уставшие, они будут лёгкой добычей на следующей игре. Если доживут, конечно.       Среди этого кошмара голос Ён Иля, спокойный и размеренный, казался чем-то чужеродным. Ки Хун обернулся, чтобы встретиться взглядом с новообретённым товарищем. Они были знакомы всего ничего, но игра их, парадоксально, связала крепче любых уз. Крепче ремней во второй игре.       – Почему? – тупо переспросил Ки Хун. – Это же люди. Каждый заслуживает второго шанса и никто не заслуживает смерти.       – Никто? – вкрадчивый вопрос, ничего лишнего – но хватило, чтобы червячок сомнения зашевелился в груди Ки Хуна, пусть и ненадолго. Ён Иль всегда говорил так, негромко и осторожно. Может быть, он был учителем? Такая вкрадчивая и убедительная манера разговора могла быть у учителя. Ки Хун поймал себя на мысли, что почти ничего не знает о Ён Иле, хотя они уже стали командой. Может быть, он спросит – но чуть позже, не сейчас. У них обязательно будет это “позже”.       – Никто, – уверенно повторил Ки Хун, и тут же понял, что Ён Иль его подловил. На лице того появилась тонкая улыбка, как у мальчишки, поймавшем друга на вранье.       – Даже игрок 100?       – Мы не знаем, что у него случилось в жизни. Может быть, у него были причины…       – А игрок 333? Его махинации довели многих, и это ещё до игр.       – Обвал криптовалюты не его вина, и потом…       – А розовые солдаты?       Вопрос ощущается как пощёчина. Нахмурившись, Ки хун уставился на Ён Иля возмущённо и почти обиженно.       – Чего вы хотите от меня услышать?       Ён Иль капитулирует. Он не вступал в прямую конфронтацию с того момента, как проучил мальчишку Таноса. Эта черта нравилась Ки Хуну, но сейчас он ощутил лёгкое напряжение. Словно Ён Иль проверял крепость его нервов и, услышав треск тонкого льда, моментально ретировался.       – Я не хотел вас расстраивать, – обезоруживающе улыбнулся он, и Ки Хун ощутил, что его напряжение бьётся в тупик, а он сам сдаётся перед чужим обаянием. Ён Иль сделал шаг навстречу, и вот он уже сел рядом. – Просто эти игры… Я не могу согласиться с вами, господин Сон, как бы я того не хотел. Правда, всем сердцем. Но вот, я смотрю вокруг и вижу людей, готовых убить друг друга ради денег, даже когда убийства можно избежать. И солдаты… Они тоже люди и убивают таких же людей, как они. Едва ли их принуждают к убийству – они тут работают, они получают за это деньги. Или вообще убивают бесплатно, просто чтобы утолить жажду. Я смотрю на них и не могу заставить себя считать их достойными жизни.       Замолчав, Ён Иль словно погрузился в свои размышления, но теперь уже без слов, где-то далеко отсюда, возможно, у его дома или больной жены. Он выглядел таким уязвимым, когда говорил о ней, и Ки Хун принял решение не давить, не спрашивать о ней, не желая потревожить рану.       – Солдаты часть системы. Они убивают ради денег.       – Как и эти люди, – Ён Иль обвёл взглядом их помещение. – Разница только в положении. Но я сплю и вижу, как те, кто свободно убивают людей в игре, также спокойно могут надеть розовую форму.       – Зачем им это нужно? – хмуро спросил Ки Хун. Он знал ответ и знал, что он ему не понравится.       На это Ён Иль только пожал плечами. Казалось, он не слишком заинтересован в этих рассуждениях, но вместе с тем что-то в движениях Ён Иля выдавало его скованность. Словно он сам завёл разговор, который не хотел продолжать. Эта скованность отзывалась во всём его существе, и Ки Хун неосознанно почувствовал вину за это. Говоря с Ён Илем, Ки Хун иногда чувствовал злость, а когда осознавал это – накатывало чувство стыда. Всё потому, что Ён Иль говорил вещи, которые не нравились Ки Хуну, но подсознательно, где-то глубоко в душе, игрок 456 понимал, что его товарищ прав. Да, иногда Ён Иль был чрезмерно прямолинеен. Но в целом? Создавалось ощущение, что он уже понял этот мир, как никто другой.       Они сидели так почти до подъёма, хотя оба понимали необходимость сна. Просто в этом диалоге было что-то до ужаса искреннее. И вместе с тем слова Ён Иля пугали. Зачем им это нужно, спросил тогда Ки Хун, наивно веря в лучшее. Действительно зачем? Зачем?       В том и проблема. Ки Хун знал, зачем. Ответ был прост, и если бы он прислушался – хотя бы сам к себе, – всё было бы иначе.       Что игроки, что солдаты – все были готовы убивать. Ки Хун помнил того менеджера из квадратов, совсем молодой парнишка, в голову которого прилетела пуля от своих же. За что? Открыл маску, открыл путь. Или, и догадка делает Ки Хуну только больнее, он узнал за спинами повстанцев кого-то, кто не должен был быть там. Чьё лицо квадрат точно не думал увидеть среди бунтовщиков. Не на лице ли Ён Иля остановился взгляд менеджера перед его кончиной? Как Ки Хун не заметил этих знаков, не сопоставил, не предотвратил?       Как получилось, что он подпустил зверя к себе настолько близко?       В итоге всё было напрасно.       С каким-то постыдным облегчением Ки Хун наблюдал за тем, как с громоздких камней летят тела жадных игроков. С таким же вялым и постыдным облегчением он думал, что будет следующим.       Он так устал сражаться. Так устал жить.       Если бы только он мог спасти ребёнка… И больше ничего.       Но глядя в лицо игрока 333, Ки Хун вспомнил чужие слова так, словно они были сказаны только что.

      Вы всё ещё верите в людей?

      – Отдай ребёнка! – прорычал игрок 333, и его лицо исказилось не то от боли в разбитых губах, не то от ярости.       Ки Хун не двинулся с места. В его ослабшем организме вдруг появилась непонятно откуда взявшаяся злость, что не давала Ки Хуну сдаться все двенадцать игр. Злость на несправедливость мира. Злость на проклятых VIP-ов, наблюдающих сейчас за трагедией, злость на жадность и деньги.       Можно ли злиться, если не веришь уже в людей?       Вот и ответ, с запоздалой усталой иронией подумал игрок 456. Жаль только, что Ведущий этот ответ не поймёт. Интересно, смотрит ли он? Ставит ли он на смерть 456?       Скорее всего, да.       Ки Хуну всё равно.       Когда тело Мён Ги ударилось о бетонный пол, Ки Хун уже знал, что должен сделать. Кнопку они не нажали – некогда было, не до того. Борьба вырвала все оставшиеся силы, что ещё были у Ки Хуна. Пошатываясь, он подошёл к младенцу. Девочка была удивительно тихой. Видимо, она родилась со знанием, что появилась в опасном месте. Улыбка, скомканная, изувеченная, тронула губы Ки Хуна. Точно лицо судорогой свело – вот остатки его эмоций, пропущенных через мясорубку. Выбор был очевиден сразу после нажатия на злосчастную кнопку.

      Вы всё ещё верите в людей?

      За пуленепробиваемыми стёклами сидели VIP-гости и он. Весь в чёрном. Сам по себе человек из одного комка тьмы. Ки Хун не знал, где тот стоял, и упрямо сверлил в непрозрачном стекле дыру взглядом. Наугад. Чтобы мразь, именуемая себя человеком, почувствовала это в последний раз.       – Мы не лошади, – сорвалось с губ хриплым полушёпотом напополам с отчаянием и смирением. – Мы люди.       Мы люди.       А люди…

ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ! ТРЕВОГА! ПРОСЬБА ВСЕХ НАЧАТЬ ЭВАКУАЦИЮ!

      Непонятно откуда донёсся этот звук – словно набатом и разом отовсюду. Так, что в груди послышались удары, бум-бум, бум-бум. Страшно, но ещё страшнее – падать. Резкий вдох, словно после долгого нырка, вернул Ки Хуна в “сознание”. Он пошатнулся, его потянуло вниз – и он упал, лицом на бетон каменной площадки, рядом с ребёнком. Сердце зашлось, как бешеное, стоило осознать, что ещё секунду назад смерть была как никогда близко. Меньше, чем в шаге от него.       Он почти упал. Если бы не заорала сирена – точно бы упал. Но что произошло?.. Пелена ужаса на глазах мешала осознать происходящее. Ужас от столь близкой смерти сжал лёгкие, заставляя Ки Хуна задыхаться на холодном камне. Ему потребовалось несколько глубоких царапающих вдохов, чтобы перестать походить на выброшенную на берег рыбу. По позвоночнику скользнул липкий ужас и оставил после себя ужасную дрожь. С трудом Ки Хун заставил себя подняться хотя бы на четвереньки. Вокруг всё мигало.             Орало не у него в ушах. Орало вокруг.

ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ! ПРОСЬБА ПЕРСОНАЛУ ПОКИНУТЬ РАБОЧИЕ МЕСТА! ВНИМАНИЕ!

      Какая, к чёрту, тревога?!...Быть может, он уже упал и умер, а это – предсмертная агония гибнущего сознания? Ки Хун уже бы ничему не удивился.       Затонированное стекло было целым. Взгляд невольно упал на него, словно VIP-гости за ним могли прояснить ситуацию. Ки хун ожидал услышать хоть что-то кроме вопящей тревоги, знакомый женский голос, например, но нет – тревога словно набирала обороты. В каком-то животном инстинкте Ки Хун дёрнулся по направлению к ребёнку и сгрёб его в охапку, прижимая к груди, словно он мог защитить малышку в случае катастрофы. Но правда была в том, что теперь Ки Хун даже не знал, от кого следует защищаться. Он снова поднял глаза. На мгновение, всего на мгновение, ему показалось, что на помосте рядом с охранником в розовом стоял он – всё также в чёрном и в маске, но даже так Ки Хун мог почувствовать пристальный взгляд на себе.       Затем что-то ужалило его в шею – совсем короткий укол боли, после которого слишком быстро помутнело в глазах. Язык стал вялым и ватным, и единственное, на что хватило Ки Хуна – это перенести вес тела назад и упасть на спину, чтобы не задавить ребёнка.       Вы всё ещё верите в людей, Ки Хун?

      Вы всё ещё верите в людей?

      Спокойной ночи, господин Сон.