Obsession

      – Господин Сон, вы меня слышите?       Вздрогнув, Ки Хун поднял глаза на говорящего, с лёгким разочарованием отмечая, что всё до этого вопроса прошло мимо его ушей. Мужчина лет пятидесяти, с большими очками на глазах и абсолютно седыми волосами смотрел прямо на него с выражением, которое подразумевало ожидание ответа. Ну да, был же задан вопрос.       Ки Хун виновато улыбнулся. Получилось скорее вымученно, чем искренне – он и сам знал, что улыбки у него теперь не получаются. В общем-то, Ки Хун и стараться перестал, просто по накатанной действовал, как прикажет ситуация. Этот психиатр был неплохим специалистом. У него было много восторженных отзывов, хорошая репутация и немалая оплата за часы сеанса. Последнее Ки Хуна не особо волновало, хотя руки всё ещё дрожали каждый раз, когда он прикасался к проклятым деньгам. Всё же стоило что-то делать с собой, люди начинали подозревать в нём не просто социопата, но настоящего маньяка.             Как-то, выйдя на улицу просто выбросить мусор, Ки Хун столкнулся с доставщиком пиццы, молодым парнишкой, который, увидев мужчину, сначала оторопел, а потом невнятно извинился и бросился в противоположную сторону, без конца оглядываясь на чёрные мусорные мешки. Вернувшись на место своего проживания, Ки Хун подошёл к зеркалу и оценил ущерб, нанесённый им самому себе. Глубокие круги под глазами, серое лицо человека больного и голодающего, волосы, торчащие в разные стороны. Что же, он вполне подходил на роль маньяка.       Тем более, что он снова пережил четыреста пятьдесят пять игроков.       С момента своего “пробуждения” Ки Хун просто не знал, как ему вновь встроиться в этот мир. Стоит ли ему вообще делать это? Всё произошедшее… Это было слишком странно. Слишком неправильно. И всё же, игрок 456 был жив. Назло всем, но жив. Последнее, что помнил Ки Хун перед тем, как провалиться в кромешную темноту – это смутная фигура охранника и самого Ведущего. В зале, предназначенном для финальной игры, надрывалась тревога, и сквозь неё донёсся тоненький свист. Потом в шее ощутилась боль, и мир превратился в чёрное пятно, абсолютно невнятную бездну, в которой утонул плач ребёнка.       Ки Хун плавал в этой темноте, точно в смоле, и не мог никуда деться. Он пытался вырваться из плена собственного тела, но у него не получалось даже пошевелиться. Он видел лица людей, которые стали его товарищами и встретили свою гибель на проклятом острове. Он видел Се Бёк, бедную, смелую Се Бёк, истекающую кровью, умирающую от стекла и удара ножа. Он видел Сан Ву, воткнувшего лезвие в собственное горло, булькающего вместо слов и сдавленно просящего позаботиться о его матери. Ки хун видел лицо Чон Бэ прямо перед тем, как пуля Фронтмена пронзила его грудь. И ещё Ки Хун видел лицо Ён Иля, который улыбался и предлагал выпить после всей этой заварушки соджу. Это лицо со временем чернело и превращалось в безликую маску. Ён Иль улыбался – и с этой же улыбкой вонзал в Ки Хуна нож. Снова, снова и снова, а Ки Хун не мог ничего сделать. Всё, что было в его силах – это кричать, да и то беззвучно.       “Почему, Ён Иль?” – застряла в горле фраза, которую Ки Хун так и не смог бросить в лицо Ведущему. – “Почему ты так поступил? Почему ты оказался Фронтменом, а не другом, почему вступил в игру, почему ты так издеваешься над нами?”       Ки Хун не был настолько наивен, что всерьёз рассчитывал на ответы.       Потом темнота начала отступать. Медленно, она сползала с Ки Хуна, словна кожа с облезающей змеи. Резкий вдох – и он подпрыгнул на месте едва не ударяясь лбом обо что-то твёрдое. Потребовалось больше пяти минут, чтобы сознание кое-как прояснилось и вместе смутной неясной картины перед глазами показался…потолок. Вполне себе обычный, разве что не обшарпанный и без следов жуков и других ползучих пакостей.       Чей это потолок?       Вопрос был насущным даже в таком состоянии.Во-первых, потому что потолок – первое, что увидел Ки Хун, следовательно, он был первым пунктом на анализ. Во-вторых, потолков Ки Хун увидел достаточно. В играх, например, он был стирильно белым, почти как в больницах. Живя с матерью, Ки Хун часто перед снов смотрел в потолок – серый, потрескавшийся, в паутине и грязи. Потолок в мотеле, где он останоился и оставил кучу денег, был белым, но потрёпанным и покрытым пятнами.       А этот потолок бел белым, с кремовым оттенком, чистый и незнакомый.       Ки Хун твёрдо решил, что умер. Другого варианта у него не было. Всё сходилось: в него выстрелили, он умер и теперь, вероятно, в Раю. Или нет, в Аду. Что ещё заслужил человек, повинный в смерти почти тысячи человек? Вероятно, будь Ки Хун верующим, он бы уже ждал Дьявола. Его мать была буддисткой, а Чон Бэ вырос в протестантской семье. Со всех сторон Ки Хуна окружали верующие люди, и Ки Хун правда верил – просто по-своему и немного иначе.       Потом дошло – не умер. Если наступила смерть, тело болеть не должно. А оно болело. Противно так, тянуще. И рёбра, и руки, и бок, куда полоснуло лезвие кинжала. И голова. В общем, болело так, словно Ки Хун раз пять бросился с проклятого камня вниз и разбился все пять раз.       Рука рефлекторно потянулась к боку, и вот тогда Ки Хун столкнулся с первой серьёзной проблемой.       Он был жив и его бок был перевязан.       Это не было бы проблемой в других обстоятельствах, но теперь… Словно пытаясь проверить свою догадку, Ки Хун потрогал свою голову и обнаружил на виске пластырь.             Нет, в Раю и в Аду раны не перевязывают. Может, колесо Сансары запустилось?       Пришлось оглядеться, чтобы понять, что за чертовщина происходила вокруг. Выводы напрашивались сами собой: вместе с красивым кремово-белым потолком помещение представляло собой вполне себе симпатичную и уютную небольшую комнату, очень сильно похожую на комнату не самого дешёвого мотеля. Белые простыни, пахнущие крахмалом, золотистое покрывало и такие же золотистые шторы, через которые внутрь пробивался свет. Напротив кровати – выключенная плазма телевизора, журнальный столик, шкаф с зеркалом и дверной проход, вероятно, в ванную.       В общем, выглядело всё прилично. Это-то и настораживало.       Преодолевая боль, Ки Хун, кряхтя, сполз с кровати, на которой и лежал. Его интересовало то, что скрывалось за шторами. Одним резким движением шторы были открыты. Ки Хун зажмурился, когда свет ударил его в лицо. Потребовалось больше времени, чем он планировал, чтобы посмотреть в окно. За ним была.. улица. Вполне обычная. Этаж третий, кажется. Люди ходили туда-сюда, гудели машины, и всё, в общем-то, выглядело вполне естественно. Ки Хун тупо уставился на эту картину в полной тишине, осмысливая всё, что можно осмыслить. Итак, напрашивался вывод: он в мотеле. Очевидно – хуже некуда. Ки Хун был лучшего мнения о своих мыслительных навыков, но, видимо, после игр он точно поймает деменцию или альцгеймер или ещё что похуже. Второй вывод – было утро или около того.       Что следовало из этого? Абсолютно ничего. Картинка не желала складываться в одно цельное полотно. Его ведь пристрелили, разве нет? Если нет, то как так вышло, что Ки Хун всё ещё жив и просыпается с утра в каком-то мотеле в…новой одежде? Только теперь Ки Хун заметил, что на нём больше нет окровавленной белой рубашки. Вместо этого – чистая, свежая, такая же белая, но немного в другом стиле. Обычная классика. Ни малейшего намёка на кровь.       Следующие ближайшие полчаса Ки Хун бродил по номеру – а это действительно оказался номер мотеля, – пытаясь понять, что же всё-таки произошло. Обстановка не дала ему никаких новых подсказок, кроме того, что на стеклянном журнальном столике обнаружилась карта. Его карта, золотистая, с пин-кодом 0456. Это была она, можно было не сомневаться – просто Ки Хун давно хранил одну только наличку.       Впрочем, намёк, скорее всего, был. Подобное чтение между строк не было присуще Ки Хуну, но он обнаружил, что стал хорошим учеником.       Журналы, которые лежали рядом с картой, могли показаться набором простой макулатуры, однако что-то заставляло в этом усомниться. Верхний журнал – "Йонхап", с заголовком, который гласил: «Остров недалеко от границы с Китаем взлетел на воздух из-за неаккуратности биржевого магната. Чем грозит это бизнесу?» Чуть ниже красовалось фото неизвестного мужчины в костюме, прячущегося от папарацци. Даже в не самом лучшем качестве Ки Хун мог точно сказать, что не видел в нём ни Ведущего, ни внезапно ожившую копию Иль Нама. Этот человек едва ли относился к делам на острове.       Чуть ниже лежали листовки с рекламой курсов медитации и – Ки Хун не думал, что у Ведущего настолько плохо с чувством юмора! – реклама прыжков с парашюта. Всё это было дерьмово. Ки Хун чувствовал себя отвратительно, и даже не в физическом плане. Он снова выжил. Разве он хотел выжить? Да, инстинкты твердили ему, что нужно убегать, спасаться, прятаться. Наперекор им Ки Хун лез под пули, держал кинжал и не пользовался им.       Возможно, Ведущий был не так умён, раз не заметил, как сильно игрок 456 хотел умереть.       Это был лишь третий этаж. С такой высоты не умирают. Даже если постараться, результат может оказаться ещё хуже, чем изначально планировалось. Ки Хун не думал об этом, когда открывал окно. Перед глазами стояли лица его товарищей, окровавленные, лишённые блеска в глазах. Мёртвые.       Было бы проще закончить всё здесь и сейчас. Жаль, что это третий этаж. Может, выйти на крышу? Уже будто всё равно, как придёт смерть. Она не захотела забрать Ки Хуна на первых играх, не захотела теперь. Ки Хун почти что злился на неё.       Он заслужил умереть.       Взгляд лишь на долю секунды метнулся обратно к журнальному столику. Под брошюрами лежал ещё один журнал, с большими английскими буквами на глянцевой обложке.       Один шажок. Один. Не разобьётся, так хоть поломается. А там и в больнице выпрыгнуть можно. Чтобы уже наверняка.       Это так просто. Один шаг!       Ки Хун медленно шагнул, но не вперёд, а назад, и подошёл к журнальному столику. Безразличный взгляд прошёлся по заголовку – “Ридерс Дайджест”, в стиле ранних комиксов, с собакой-супергероем и семейным фото. “Отпуск с семьёй!” – гласила маленькая надпись одной из внутренних рубрик.       Журнал затрясся. Нет, не журнал – руки Ки Хуна. На обложку что-то упало, и он решил, что это, должно быть, дождь. Какая глупость! Он же внутри. Здесь не дождь – здесь виновницы собственные слёзы, скатывающиеся по щекам. Вытирать их не хватало сил, стоять – тоже. И Ки Хун медленно опустился на пол, содрогаясь в глухих рыданиях и прижимая дурацкий журнал к себе.       Девочка на картинке была так похожа на Ка Ён.

***

      С того момента окно осталось открытым, но в него не вышли. Потом – обязательно, твёрдо решил Ки Хун. Недвусмысленный намёк он понял, сложно было не догадаться, однако остальная картина всё ещё была скрыта от Ки Хуна. Он проснулся в номере мотеля, в свежей одежде, с перевязанными ранами, и никто, чёрт возьми, не мог дать ответа, как он сюда попал. Девушка на ресепшене удивлённо подтвердила, что за него внесли оплату.       Никаких вещей с ним не принесли, а значит, переодели где-то за пределами мотеля. Ки Хун не знал, радоваться ему этому или начинать паниковать. Он своё отпаниковал, казалось.       Кто его сюда привёл, девушка наотрез отказалась отвечать. Только сказала, что они представились его друзьями (значит, их было двое!), затащили Ки Хуна, выглядящего пьяным, в номер, и затем ушли, внеся оплату. И вообще, возмутилась девушка, что же, ей каждого, что ли, в лицо помнить?!       Деньги были на карте. Вся большая куча, сваленная в прежнем пристанище, была вновь перенесена в цифровой вид. То, что его скинули совершенно в другом месте, могло быть ещё одним намёком.

      Проваливай.

      Но куда? Судя по заголовкам, остров был действительно взорван. Что-то произошло, что заставила VIP-ов и Ведущего срочно покидать остров со всей охраной, заметая свои следы. Где были теперь эти люди, носящие маски и розовые костюмы? Где-то здесь. В мире людей. От этого по позвоночнику шла дрожь. Из мотеля Ки Хун сбежал, причём так быстро, как только мог. Ему было нечего с собой нести, а потому, налегке, он мог пойти буквально куда угодно. Впрочем, как он скоро обнаружил, у дверей мотеля на парковке его ждал ещё один “подгон” – собственная машина. На ней Ки Хун и уехал, куда – он в первое время не думал. Куда-то подальше, твердил его истерзанный разум, пока он едва ли не летел на красный, подальше от всего этого.       Только почти на краю Сеула он остановился. Такими темпами он попадёт в аварию, ладно сам разобьётся, но и кого-то ещё ведь заденет.       Трясущиеся руки отцепились от руля и достали из кармана телефон – спасибо, вновь, невидимый доброжелатель. Доброжелатель этот времени даром не терял, и в контактах Ки Хуна не осталось ни одного номера, сколько-нибудь связанного с поисками острова.       К счастью, с мрачным удовлетворением подумал Ки Хун, номер детектива он знал наизусть.       Детектив не ответил на звонок. Что бы с ним не случилось, Ки Хун надеялся, что дело в занятости Чжун Хо, а не в чём-то похуже. Он думал об этом, параллельно смиряясь, что поиски острова погубили ещё одного хорошего человека. “И это я его втянул”, – сухо пронеслось в голове. Если бы не он… Каково это – умереть в поисках правды? Ки Хун хотел бы знать. Хотел бы разделить эту участь, забрать её себе. Он давно должен был умереть, да всё как-то не умирал. Рука бессильно опустилась на колени со всё ещё зажатым в пальцах телефоном. Он никогда ещё не чувствовал себя настолько пустым и бесполезным, выжатым, как лимон. Словно Ки Хун стал стариком Иль Намом, таким же немощным и сухим. Может, горько подумал он, проклятие Иль Нама передалось ему? Может, Ки Хун проклят? Тогда, должно быть, он проклят с рождения. Его мать никогда не должна была мучиться с ним. Не будь Ки Хуна в игре, он бы был с матерью, когда она умирала, а Сан Ву бы победил.       Два дня прошли, как в тумане. Машина стала временным пристанищем. С деньгами на карте можно было снять номер, но Ки Хуну почему-то от этой мысли становилось мерзко. Это всё ещё кровавые деньги и он всё ещё не хотел тратить их на себя, хотя позже всё же пришлось сделать это.       Можно было жить в депрессии, но организму категорически не нравилось такое положение дел, когда нет никакой еды и только немного воды. Пришлось пойти на уступки. Журналы, лежащие в том мотеле на столике, Ки Хун прихватил с собой. Сперва – чисто инстинктивно, позже – с осознанием обдуманности своего действия. Внимание привлекала конкретно газета с лицом биржевого магната. Судя по новостной сводке, его имя было Пак Ён Со. Ему было около пятидесяти лет, разведён, сирота, построивший своё состояние на манипуляциях ценными бумагами. Слова хлестко били по бедному господину Паку, вменяя ему в вину незаконную деятельность на острове, взрыв и порчу экосистемы. В общем, то, что общество уже ненавидело этого загадочного господина Пака, можно было не сомневаться.       Ки Хун прошерстил весь интернет в поисках любой информации об этом Паке, но всё, что он нашёл, было небольшой статьёй без даты, страничка в википедии с красными ссылками и пара заголовков. Это был “большой” человек, о котором никто не слышал – впрочем, его, якобы, социальная страничка уже завирусилась среди молодёжи, жаждущей испробовать навыки троллинга на новой жертве.       Всё это не давало ровным счётом ничего. Ки Хун вообще сомневался в существовании этого Пака. Впрочем, он мог бы существовать, просто под другим именем, с другой внешностью, в другой стране.       Поисков в телефоне не хватало, и в конце концов, Ки Хун нашёл один из писибанов, где можно было выйти в сеть. У них были в основном игровые компьютеры, но за достойную плату нашлись и другие. Можно было бы купить собственный компьютер, но куда? Постоянного места жительства у Ки Хуна не было, а таскать с собой процессор не казалось хорошей перспективой.       С ПК никакой новой информации, ожидаемо, не обнаружилось, зато глаз зацепился за кое-что другое. Дата одной из статей было 2017 года, что, казалось бы, должно было подтвердить “реальность” господина Пака. Однако фото, прикреплённое к статье, выглядело куда более свежим. Или господин Пак не менялся все десять лет, или здесь были замешаны силы, которые и создали Ён Сона с нуля. Ещё никогда Ки Хун не был так внимателен к цифровым деталям. На одном из фото он кое-как разглядел среди пикселей дом. Адреса, естественно, не было, но за годы поисков Вербовщика и острова Ки Хун обшарил почти весь Сеул. По виду этот угол дома мог принадлежать трём разным адресам. Закончив работу с ПК, Ки Хун расплатился и поехал по этим адресам, даже если они были выстрелом в “молоко”.

***

      Первый адрес был промахом. Неудивительно, конечно, но всё равно обидно. Ки Хун скорее разочарован, чем зол, но слишком много сил на эмоции у него нет. Он постоянно твердил себе об одном. Найти загадочного Пак Ён Сона. Вместе с ним найти ответ, куда исчезла малышка. Дозвониться детективу Хвану. Все эти задачи были связаны между собой. Куда исчез младенец, Ки Хун не знал, и на это намёков вообще не было – ни журналами, ни записками, ничем. Теперь намёк Ки Хуну чудился везде. Однажды, проезжая мимо стенда с рекламой, он чуть не врезался в другую машину, потому что заметил на стенде изображение матери с ребёнком, которые отправлялись в путешествие. Тогда, чудом избежав аварии, Ки Хун впервые задумался о том, что судьба малышки могла быть либо очень хорошей, либо очень плохой, и всё за границей. Отдали в чужую семью или продали? Эти люди разбирали трупы по частям, что им стоило продать малышку на органы?       Даже думать о таком не хотелось.       В общем-то, у Ки Хуна и смысла жить не осталось, но он, как таракан, всё ещё цеплялся за жизнь. Малышка с номером 222 была его смыслом на время. Найдёт, а потом… Второй адрес тоже промах. Сейчас там открыли ресторан. Даже если не совпадение, искать там нечего. Ради подавления паранойи, Ки Хун всё же зашёл внутрь, где его встретила приветливая девушка, но, как и ожидалось, ничего толкового он не нашёл. Девушка улыбалась, предлагала место, меню сунула чуть ли не в лицо, но Ки Хун только отнекивался. Пришлось чрезмерно дружелюбную девушку почти насильно убирать от себя. Она городила в спину всякую рекламную ерунду, так что Ки Хун чуть не рявкнул на неё: “Посмотрите на меня, в ваш паршивый ресторан пришёл почти оборванец, а вы прицепились!”       До оборванца было, конечно, не близко, но соответствовать деньгам Ки Хун не собирался. Это почти как чан крови на себя вылить – причём добровольно. Третий адрес был дальше всех. Он был последней надеждой, которую Ки Хун запрещал себе. Что будет, если он вновь ошибётся? Никаких ниточек у него больше нет. Ни детектива Хвана, ни кого-то другого. Телефон У Сока был вообще выключен. Казалось, что остров, выплюнув Ки Хуна, как непереваренную кость, навсегда отрезал его от прежней жизни. Оставалось, как не иронично, одно – уехать, сбежать, оставить всё и… Ка Ён. Она ведь всё ещё его дочь. Он бросил её.       “Не бросал!” – трагично и как-то жалко решил поспорить Ки Хун сам с собой.       “Нет, бросил”, – голос был неумолим. – “Если бы не бросал, то позвонил бы ей. Ты заставил её чувствовать себя ненужной и одинокой. Брошенной. Так ты её любишь, да?” Докатился. Теперь и собственный голос унижал своего хозяина. Ки Хун принимал удар смиренно: заслужил. Всё заслужил, и удары, и обвинения.       Он ещё и выжить посмел. А ребёнок… Потерял.       Он ни на что не годен.       Не заслужил жить.       Не заслужил.       Третий адрес оказался не призраком, как ожидалось. За высоким забором виднелся аккуратно постриженный газон, маленький прудик, изящно выложенный камнем во всех традициях богатых домов, и, конечно, сам дом – высокий, на американский манер, как пентхаус. Ки Хун остановился возле ворот. Пройти ему не дадут. На дверях домофон, звонить хозяевам – сумасшествие. Его прогонят, как только увидят на камерах. Растрёпанный, с пластырем на виске, обкусанными губами и глазами как у чокнутого. Может, его сразу в полицию заберут, как только увидят.       А это мысль, с запоздалой иронией подумал Ки Хун. Может, так он детектива найдёт? Если детектив вообще жив.       Темнота спустилась довольно быстро. Или, может, Ки Хун просто не следил за временем. Машина служила хорошим убежищем от лишних глаз, но, справедливости ради, и смотреть на него было некому. Пару раз, наблюдая из машины за воротами, Ки Хун замечал молодых девушек, трезвонящих в домофон. Они торчали там минут пять, а затем уходили, ничего не добившись. Журналистки, понял Ки Хун. Только не слишком напористые: такие, обычно, были куда наглее. Может быть, им что-то говорили по связи и те в страхе убегали? Такой исход вполне мог быть, если упомянутый газетами господин Пак был связан с островом.       Только ближе к середине ночи, когда глаза у Ки Хуна уже начали слипаться, ворота открылись и показалась фигура господина Пака. Сон тотчас как рукой сняло. Ки хун подорвался на месте, приложившись затылком о верх машину, и, тихо зашипев, прижался к стеклу в лицом. В темноте было плохо видно лицо, и фонари тут почему-то не горели, но это был тот самый господин Пак – в этом сомневаться не приходилось. Он торопливо закрыл за собой ворота, кому-то махнул в направлении дома и торопливо направился по дороге вниз. Куда – вопрос вторичный. Посреди ночи? Уже интереснее. Это мог быть последний шанс. У Ки Хуна всегда так, что не шанс – всё последний. Если он провалится, то в лучшем случае сядет за решётку на пару дней за приставания на улице. А может, его сочтут приставучим журналистом, и тогда можно не ожидать последствий. На которые, в целом, Ки Хуну всё равно.       На всё про всё ушло пара секунд, за которые Ки Хун вывалился из машины и догнал в пару прыжков упомянутого господина Пака. Тот вздрогнул всем телом, когда чужая рука легла ему на плечо. Благо, хоть не закричал, но, видимо, был близок к этому. В глазах, скрытых полумраком, мелькнул затравленный ужас, который даже сперва смутил Ки Хуна своей интенсивностью. И всё же, он взял себя в руки и твёрдо спросил:       – Вы Пак Ён Со?       Мужчина пялился в ответ широко распахнутыми глазами, а затем, словно резко вспомнив собственное имя, мелко закивал.       – Д-да… Вы кто такой?! Какого хрена?!       Не очень-то вежливо для члена элиты.       Игнорируя его вопрос, Ки Хун ткнул мужчине в лицо газету с заголовком, под которым красовалось фото господина Пака.       – Это вы тот биржевой магнат? Тот, чей остров взлетел на воздух?       – Вы… Что?       – Вы знаете об играх, не так ли? Это ваш остров или вы только претворяетесь?!       – Да что вы…!       Мужчина набрал в грудь побольше воздуха, чтобы продолжить своё возмущение, но вдруг замер на полуслове и как-то даже сдулся. Он пристально посмотрел на лицо Ки Хуна, будто в попытке что-то прочитать на нём, а затем тихо и как-то неверяще спросил:       – Вы… Не от него, так ведь? Я о вас не знаю.       То, как он сказал это, не вызывало сомнений в искренности удивления Пака. Он точно ожидал увидеть кого-то. Кого-то, но не Ки Хуна. Стоп. Пак вообще не знал Ки Хуна, так ведь? Тогда почему он подумал, что Ки Хун мог быть от “него”? Холодный озноб прошиб Ки Хуна. Он даже забыл, что до сих пор сжимал чужое плечо, рефлекторно надавливая на него пальцами. Пак вскрикнул и дёрнулся, вырываясь из хватки.       “Я о вас не знаю.”       – Вы… Ждали кого-то ночью? – спросил Ки Хун, говоря по большей части с собой. Язык у него заплетался. – Но… От кого, от “него”? “Он” вам что-то обещал? Верить не хотелось. Вообще ни во что. Как бы Ки Хун не прятал голову в песок, он понимал, что таинственный незнакомец имел вполне реальную форму и, возможно, носил чёрную маску.       – “Его” зовут Ён Иль, не так ли? – тихо спросил Ки Хун.       Он не собирался спрашивать это. Слова сами вырвались изо рта, словно озвученное проклятье. Смесь яда и порчи в одном имени, которое теперь вызывало лишь дрожь. Сказав это, Ки Хун почувствовал, будто озвучил что-то слишком личное. Будто обнажил незажившую рану, исходящую гноем. Было больно и неприятно. И страшно показывать эту рану кому-то. Верить снова было ошибкой. Тем временем, Пак отошёл от первоначального шока. Его удивлённое выражение лица сменилось раздражением, пока ещё набирающим обороты, но уже не слишком лёгким.       – При чём тут Ён Иль?! – резко спросил Пак. – Он же умер, нет? И вообще, ты не из них, так что проваливай отсюда!       В конце Пак уже без обиняков перешёл на фамильярный тон. Теперь в его голосе слышалась брезгливость, относящаяся к людям ниже него. Такой тон мог быть только у человека при деньгах, у человека, который не считается с теми, кто якобы ниже и слабее. Это было иронично, и пусть ситуация к тому не располагала, Ки Хун не смог удержаться от улыбки. Пак Ён Со этой улыбки не заслуживал, но Ки Хуну было до боли смешно, что именно такой человек, как Ён Со, прогонял его прочь, как бедняка. Он даже и подумать не смел, что какой-то мужчина в потрёпанной одежде, с пластырем на виске, встрёпанными волосами и диковатым взглядом, может иметь кучу денег, которая едва умещалась на кровати. Господин Пак даже подумать об этом не мог, и это было до ужаса иронично. Забавно, как люди вроде Пака смотрели слишком поверхностно на людей, не желая опускать глаза. Иногда взгляд всё же нужно опустить, чтобы вовремя увидеть развернувшуюся бездну под ногами.       Ещё смешнее было вспоминать, что проклятый Фронтмен с его шавками обращался к игроку 456 уважительнее якобы уважаемого и богатого господина Пака. Если господин Пак действительно был тем, кем его видели СМИ. Только спустя минуту до Ки Хуна стал доходить смысл сказанных Паком слов. Голова резко закружилось, и Ки Хуну пришлось снова вцепиться в чужое плечо под возмущённый вопль, чтобы попросту удержать себя в вертикальном положении. Это у него от истощение в глазах помутнело, не иначе. Ах, как знакомо звучали слова, сползшие ядом с языка Пака! Такие холодные и бесчувственные, что Ки Хуну стало плохо от своих собственных мыслей.       – Ён Иль мёртв? – тупо повторил он, как болванчик, глядя на постепенно закипающего Пака, точно видел его в первый раз.       – Мёртв, мёртв, – передразнил его тот. – Если ты Ён Иля знаешь, значит от них? Знаешь что, придурок умер по своей вине, нечего было на них работать. Собаке собачья… И вообще, я же сказал – не трогай меня своими грязными руками, придурок! Я больше в эти игры не играю. Всё, хватит с меня! И так целый день девки трезвонили, так их хотя бы по расписанию присылали, так ещё ты припёрся, ночью, как маньяк. Вы все там больные на голову. Я… Я сделал, что от меня требовалось! Так и передай своим хозяевам, шавка. Пусти, сказал!       С этими словами Пак вырвался на свободу и широкими шагами направился в темноту, видимо, к своей машине или к машине тех, кто должен был за ним приехать. Ки Хун за ним не пошёл. Встреча с Паком высосала из него все силы. Забравшись в свою машину, Ки Хун откинулся на сиденье и закрыл глаза. На улице накрапывал дождь. Неизвестно, на что ушло больше сил, на разговор с Паком, на поиски или на что-то другое, вроде новости о Ён Иле? Ки Хун ненавидел Фронтмена на генетическом уровне и сам клялся, что убьёт его. Ведь клялся же? Когда-то да. Например, после смерти Чон Бэ. Так клялся, что вместо Фронтмена убил бедного Дэ Хо, а потом ушёл от Ведущего с его ножиком, так и не вонзив его в мрачную форму. Без маски Ведущий был почти таким же, как привычный Ён Иль. Разве что волосы аккуратнее уложены, да взгляд холоднее и бесстрастнее. Впрочем, тогда что-то удержало Ки Хуна от убийства. Что-то заставило его передумать вонзать нож, и Ки Хун не знал, что именно это было. Ведущий был убийцей, тварью и ответственным за игры, главным, если брать в расчёт смерть О Иль Нама. Его следовало прикончить прямо там, в его омерзительно-чёрной комнате, с омерзительно-жёлтым отливом богатого золота.       “Я пытаюсь помочь вам”. Ложь, в которую Ки Хун не поверил. Но почему-то он увидел в глазах Ведущего что-то, что заставило Ки Хуна притормозить и не вонзать нож в самодовольное лицо Фронтмена. Потому что, наверное, лицо самодовольным не было. Оно было… пустым. За маской пряталась такая же пустота и безжизненность, как и на маске. Ён Иль был бесцветной оболочкой, натянутой на пустой сосуд, и больше у Ведущего не было сил “играть”. Эта пустота напугала Ки Хуна.       Такими люди не должны быть.       Люди злятся. Люди убивают. Люди берут кредиты и продают родных людей. Люди умоляют о прощении и ходят в церковь или медитируют. Люди зажигают благовония, а потом лгут и предают. Люди делают многое, но это многое отражается на них и остаётся отпечатком, словно каждый поступок – след на податливой глине.       Но Ён Иль был пустым. Безучастным, холодным.       И только в одной фразе Ки Хун уловил намёк на эмоцию. Слабый намёк, но всё равно ощутимый. Потому что это была эмоция отчаяния.       Тогда Ки Хун ушёл, потому что просто не мог сопоставить образ Фронтмена и эмоцию отчаяния. Человек, способный так жестоко убивать людей, был лишён сердца. А тот, кто лишён сердца, не может испытывать такое искреннее отчаяние, говоря о чужой судьбе. Тогда это казалось неразрешимой загадкой, и Ки Хун отмахнулся от неё, потому что у него были дела поважнее. Но теперь, оставшись наедине с собой, журналами и машиной, Ки Хун прокручивал этот момент в голове и думал – что же он чувствует? Наверное, опустошённость. Как у Ён Иля. Теперь его уже не спросить, начёрта он сделал то, что сделал. Ки Хун думал, его не волнует ответ, но он ошибался.       Если бы у Ки Хуна был шанс, он бы схватил ублюдка за лацканы его чёртовой формы, прижал бы сукиного сына к стене и спросил, какого хрена он делает. Какого хрена он вёл эти игры под руководством Иль Нама, как вообще можно было прийти к такому?! Как можно отказаться от своей человечности и стать таким монстром? Как можно быть монстром и пытаться помочь тому, кого сам же и обрёк на гибель? Ничего не стыковалось. Ки Хун вообще должен был просто ненавидеть Фронтмена, то есть Ён Иля, то есть… Да неважно уже.

***

      На утро новости пестрели новыми заголовками: “Биржевой магнат Пак Ён Со, чей остров взлетел на воздух из-за его махинаций, покончил с собой, не выдержав давления”. Ки Хун поспешил уехать от проклятого дома. Туда так никто и не приехал, точно господин Пак был никем.       Нет.       Меньше, чем никем.       Просто номером в необъятном списке всемогущих.