Тот, кто помнит меня

— У тебя очень странные туфли, — сказал Эцио, глядя вниз. — Это… кожа? Я тоже посмотрела вниз. Балетки из «Зары», уже покрытые пылью, выглядели здесь так же уместно, как Wi-Fi роутер в Ватикане. — Эм… инновации из Венеции, — солгала я с невозмутимостью дипломированного историка, — ограниченный выпуск. — Ах, венецианцы… эти ловкачи всё что угодно могут продать. Даже туфли, похожие на мертвых голубей. — Он подмигнул, и я рассмеялась. Мы шли по узкой улице, вымощенной булыжником, который, кажется, был расставлен вручную каким-то мазохистом с фетишем на кривые поверхности. Вокруг кипела жизнь: женщины несли корзины с фруктами, дети гонялись за цыплятами, лавочники выкрикивали названия товаров с такой страстью, будто продавали счастье в мерных кусках. Эцио шёл рядом со мной, никуда не торопясь. Он шагал уверенно, расслабленно, как человек, которому принадлежит каждая улица этого города. — Ты выглядишь… растерянной, — заметил он, бросив на меня искоса быстрый взгляд. Растерянной? Да нет, что ты. Я просто случайно телепортировалась в 1476 год, говорю на латыни со сбоем, у меня в сумке три конфеты, два билета на метро и банковская карта, которую здесь можно разве что съесть. Всё отлично. — Я просто не люблю новые города, — пробормотала я. — Сначала. Пока не влюблюсь. — Тогда тебе повезло. Флоренция очень красиво влюбляется. — Он улыбнулся так, что я чуть не влюбилась в синтаксис итальянского языка. Мы свернули за угол, и перед нами открылся рынок: яркие ткани, специи, книги, картины, музыка, жизнь. Всё это пело, двигалось и пахло, как один гигантский организм. И я поймала себя на мысли: это не игра. Это — город. Он живой. Я — в нём. — Вот, — сказал Эцио и кивнул на небольшую лавку с потемневшими деревянными полками. Там действительно были книги — потрёпанные, рукописные, с кожаными обложками. Настоящие. Раритетные. И пахли… Боже, как же они пахли! Как музей, библиотека, антиквариат и тайна одновременно. — Я плачу от счастья, — прошептала я и провела пальцами по корешку одной из книг. Он был шероховатым и слегка влажным от сырости — как будто книга дышала. — Ты странная, — заметил Эцио, но голос у него был не насмешливый, а мягкий. Почти… восхищённый. — Спасибо, я стараюсь, — хмыкнула я. — Чем ты вообще занимаешься, кроме того, что спасаешь девушек, которые внезапно появляются из ниоткуда? — Ха. Ну, обычно я дерусь, флиртую, играю в карты и сбегаю от разъярённых отцов девушек. — Он сказал это с такой честностью, что я снова расхохоталась. — Иногда помогаю отцу с делами. Я помню, как в игре эта часть была — до трагедии. До цепи событий, которые превратят его в легенду. И сейчас он — просто юноша. С живыми глазами. С интересом ко мне. С настоящей жизнью. — А ты? — спросил он. — Кем ты хочешь быть? — Я? — Я задумалась. — Историком. Писателем. Может, путешественницей. Или шутницей при каком-нибудь дворе. Главное — чтобы было интересно. И чтобы можно было говорить с мёртвыми эпохами. Он посмотрел на меня, как будто впервые увидел. Не как странную девчонку с юга. А как нечто… иное. Чуть чужое. Чуть своё. — Это красиво, — тихо сказал он. Мы немного помолчали. Где-то за углом засмеялись девушки. Звонко и живо. Я повернула голову — и увидела Кристину. Она шла по улице, уверенно, будто весь город укладывался у её ног. Тёмные волосы, чистый профиль, платье цвета осеннего вина. Она была… совершенна. Как живой портрет эпохи. И, кажется, она сразу заметила Эцио. — Эцио! — крикнула она, улыбаясь. — Кристина, — ответил он. Голос у него стал другим. Мягче. И чуть напряжённее. Я сделала шаг назад, как будто по инерции. Я знала, кто она. Знала, чем она станет для него. Знала и то, как это кончится. Но вот же ирония — она была прекрасна. И я не чувствовала ревности. Только странное, лёгкое ощущение, что оказалась не на своей сцене. Что стою в зале театра, в котором пьеса уже идёт, и главные роли давно распределены. Кристина подошла ближе, скользнула по мне взглядом — вежливо, но с вопросом. — А это…? — спросила она. — Это Мира, — быстро сказал Эцио. — Она… из Неаполя. Временная гостья. — Очень приятно, — сказала Кристина и чуть улыбнулась. Её вежливость была точной, как по нотам. — Взаимно, — ответила я, вежливо кивая. — Вы невероятно красивы. Не могу не отметить. Кристина чуть удивилась, потом улыбнулась искреннее. — Вы тоже. Очень… необычная. Спасибо, Кристина. Это лучший способ описать человека, который упал сюда сквозь пространство и время. — Мне нужно идти, — сказала она, легко коснувшись руки Эцио. — Но я надеюсь, мы ещё увидимся? — Конечно, — ответил он. Когда она ушла, он повернулся ко мне. — Она мне нравится, — сказал он просто. Без тайны. Без напряжения. Просто как есть. — Я заметила, — сказала я. — Она… правильная. Красивая. Страницы истории будут к ней добры. — Ты говоришь, как будто пишешь её биографию. — Может, так и есть, — пробормотала я. Мы снова пошли. Медленно. Улицы начинали окрашиваться в багрово-золотые тона. Где-то звенел колокол. Где-то уже звучала лютня. И я подумала: Я здесь. Я в сердце истории. И, может быть, у меня есть шанс не просто наблюдать. А прожить всё это. По-настоящему. Мы шли по Флоренции, и я чувствовала себя, как Алиса, но не в Стране чудес — в её первоисточнике, где всё странное, немного пугающее, но безумно притягательное. Улицы здесь были узкие, как щели между книгами в старой библиотеке, и такие же пахнущие: пряностями, старым деревом, немного дымом и кожей. Дома теснились друг к другу, как гости на пиршестве, у которых слишком много вина и слишком мало стульев. Некоторые фасады были покрыты фресками — выцветшими, но всё ещё живыми. На одном доме была сцена из Библии, а рядом — полуобнажённый Купидон с таким лицом, будто он только что натворил что-то крайне антицерковное. Я шла рядом с Эцио, стараясь не зацепиться балетками за очередной выступ булыжника, и рассматривала всё подряд — как туристка, которой сказали: «Ты в прошлом. У тебя одна попытка всё запомнить.» Вот лавка сапожника — перед ней висит пара крошечных ботиночек, словно призрак средневековой рекламы. Вот винная таверна — из окна доносится хохот, запах бочки и подозрительно знакомая мелодия, сыгранная на лютне. А вот — уличный художник, рисующий что-то на деревянной дощечке, наклонившись к ней, как к любимой женщине. — Ты впервые в Флоренции? — спросил Эцио, легко перепрыгивая через выбоину в мостовой. — Учитывая, что я родилась на 500 лет позже… да, — буркнула я, но тут же добавила: — Но я мечтала её увидеть. Только не в таком, знаешь… «без проводника и с вероятностью быть повешенной» формате. Он рассмеялся — звонко, открыто. — Поверь, так даже лучше. Без проводников, но с приключениями. Мы проходили мимо мастерской кузнеца — глухой звон молота по металлу разносился по улице, как ритм сердца города. Из открытого окна пекарни вылетал запах свежего хлеба, смешанный с ароматом розмарина и чего-то, что я не могла распознать, но хотела съесть немедленно. Продавец фруктов выкрикивал: — Pesche! Mele! Fresche come il sorriso della tua madre! — и это было так по-итальянски, что мне захотелось аплодировать. А дети! Они носились, как ветреные духи Флоренции — босиком, шумные, с драными рубашками и абсолютно счастливыми лицами. Один из них подбежал, ткнул в мой шарф и закричал: — È una maga! Guarda i suoi vestiti! — Он сказал, что ты ведьма, — весело перевёл Эцио. — И знаешь… я начинаю подозревать, что он не так уж и ошибся. — Ну, если сжечь меня на костре, потом не жалуйся, когда останешься без будущего, — фыркнула я. — У тебя ещё столько жизненных поворотов впереди. Я прямо это чувствую. Мы вышли на чуть более широкую улицу, где здания отступали, пропуская свет — и тут я увидела купол собора. Гигантский, величественный, окутанный мягким закатным светом. Он был как сердце города — большое, живое, нерукотворное. — Это… — выдохнула я. — Санта-Мария-дель-Фьоре, — сказал Эцио с гордостью. — Наш собор. Его строили больше века. — И это… реальность. — Я коснулась стены дома рядом, просто чтобы убедиться. — Всё здесь — реальность, straniera. Даже если ты пока не знаешь, как сюда попала. И в этот момент, среди запахов флорентийского вечера, звона кузнеца, лающих собак, песен нищих и разговоров уличных красавиц, я впервые не просто увидела прошлое. Я в нём жила.