Вдвоём нам не бывать

      Перед его лицом останавливается пара чёрных сапог с витиеватыми узорами.       — Что ты делаешь?       Если Му Цин закатывает глаза, то это правда не его вина. Тут любой бы не выдержал. Подавляя раздражённый вздох, он откладывает тряпку, которую собирался выжать, пока его так грубо не прервали, усаживается на коленях и поднимает глаза. Фэн Синь смотрит на него сверху вниз, — в прямом и переносном смысле — скрестив руки и слегка нахмурившись. Му Цин перекатывает во рту язык, подпирает им щеку, раздумывая, стоит ли отвечать на такой откровенно идиотский вопрос. Он ползает по полу с мокрой тряпкой в руках — что ещё он может делать? Но ответить всё же стоит: Фэн Синь упёртый, как баран, не уйдёт, пока своего не добьётся. Закрыв на мгновение глаза, чтобы не было видно, как он закатывает их во второй раз за пятнадцать секунд, Му Цин отвечает:       — А на что это похоже?       Хочется верить, что в его тоне сквозит достаточно яда, чтобы даже этот непробиваемый пень считал оскорбление, и достаточно напускной покорности, чтобы, подслушивай их кто, он не влип в серьёзные неприятности. Му Цин бы скорее умер, чем признал, что в его голосе звучит ещё и тайная усталость, но тут уж ничего не попишешь. Он драит эти клятые полы с самого рассвета, как-никак.       — Я имел в виду, что ты всё ещё делаешь здесь? Его Высочество заждался тебя в его покоях!       — А. — Му Цин пожимает плечами и подбирает тряпку, наконец выжимая её в стоящее около его бедра деревянное ведро. Вода уже не такая холодная, какой была, когда он набирал её час назад, но всё равно неприятно жжёт покрасневшие руки. Они болят. Му Цин едва может разогнуть пальцы. — Вот в чём дело. Я бы сказал, что тебе стоило так и задать вопрос с самого начала, но, пожалуй, я слишком многого от тебя ожидаю.       Фэн Синь насупливается ещё сильнее. Му Цин очень надеется дожить до преклонных лет хотя бы ради того, чтобы увидеть, как у него всё лицо покроется морщинами от дурацкой привычки хмурить свои дурацкие брови. Не то чтобы Му Цину хотелось состариться в относительной близости к Фэн Синю, но он готов пойти на эту жертву, если такой расклад предоставит ему возможность прокряхтеть «я же говорил, дубина!» и швырнуть в Фэн Синя нефритовым роликом для массажа лица. Может, он даже попал бы ему аккурат между бровей. Мысль об этом почти заставляет Му Цина улыбнуться, но он быстро ловит дрогнувшие губы на предательстве и придаёт чертам прежнее скучающе-безразличное выражение. Это его обычный вид при разговорах с Фэн Синем, расшифровываемый как «твой идиотизм не забавляет меня достаточно, чтобы сделать беседу с тобой сносной».       — Хорош ехидничать! — Фэн Синь топает ногой. Вода в ведре едва заметно колышется. — Заканчивай здесь и торопись к Его Высочеству! Думаешь, раз он тебе благоволит, можно пренебрегать своими обязанностями?       Му Цин вновь опускается на четвереньки и принимается оттирать особенно глубоко въевшееся пятно. Не произносит ни слова — и за один этот факт ему полагается награда. Мама бы наверняка им сейчас гордилась: она всегда говорила, что он далеко пойдёт в жизни, если научится вовремя молчать, и Му Цину жаль её разочаровывать, но с тем, чтобы держать рот на замке, у него с самого детства имелись проблемы. Он втягивает голову в плечи, не поднимая глаз и спиной ощущая чужой неотступный взгляд. Му Цину самую малость хочется умереть. Он ненавидит, что ему приходится заниматься унизительным трудом на глазах у других, — да не у кого-нибудь, а у Фэн Синя! — приходится ползать, склонив голову и потупив взгляд, и он чувствует себя маленьким, жалким и таким… недостойным всего и всех, но времени терять нельзя, он должен управиться до утра, а здесь столько залов, столько залов, о боги, кому вообще нужно так много комнат…       — Эй? Ты меня слышишь? — Фэн Синь легонько пинает ведро. — Отвечай, мать твою!       — Если будешь мешать мне работать, окачу тебя грязной водой, — обещает Му Цин, не отрываясь от мытья пола. Его руки болят, его колени болят, а на пальцах наверняка появится с десяток новых мозолей завтра. Он ненавидит это всё, а вдобавок себя и на всякий случай — Фэн Синя. Впрочем, тут ничего нового. — Я не… не смогу подготовить Его Высочество ко сну сегодня. Найди кого-нибудь из прислужников, пусть они…       — Не сможешь? Это ещё почему?       Му Цин прикусывает губу и на секунду замирает с тряпкой в руке, а потом начинает тереть несуществующее пятно с удвоенной яростью.       — Не твоего ума дела.       — Мне кажется, как раз моего! Так и знал, что рано или поздно ты начнёшь отлынивать от работы! Забыл, что ты здесь только из-за Его Высочества? В тебе есть хоть капля благодарности?       — Да что ты вообще понимаешь?! — взвивается Му Цин. Он приседает на пятки и окидывает пылающим взглядом Фэн Синя, сжимающего руки в кулаки. — Сказано тебе, отстань! Я ничего не обязан тебе объяснять! Ты мне не начальник!       Его грудь тяжело вздымается, сердце колотится где-то в горле, и Му Цин уверен, что под бледной кожей жгучими цветами распускается румянец. Проклятье. Он шумно выдыхает через нос и снова принимается за тряпку: чем раньше он закончит здесь, тем раньше сможет доползти до своей комнаты и заснуть, и ничего соблазнительнее этой перспективы сейчас Му Цин представить себе не может. Ну, поесть тоже было бы неплохо, но хорошенького понемножку. Он всё объяснит Его Высочеству при следующей встрече, и тот поймёт, обязательно поймёт: посетует, что ничего не смог поделать, сочувственно сожмёт в своих мягких, нежных руках покрытые мозолями руки Му Цина, задубевшие от ледяной воды… Се Лянь поймёт. Ничего не сделает, чтобы это не повторилось снова, но поймёт. Му Цин скользит коленями по начищенному полу и старается не думать о том, как это знание заставляет его себя чувствовать. У него нет времени думать: на этом этаже слишком много неубранных залов.       — Эй!..       Крепкая рука хватает его за волосы и рывком тянет наверх, заставляя запрокинуть голову. Му Цин ощетинивается и по-кошачьи шипит. Фэн Синь ничуть не ослабляет хватку в чужих чёрных, как смоль, волосах, и подтягивает Му Цина ещё выше, так что тот волей-неволей приподнимается на коленях (теоретически, у него был выбор, но он состоял в том, вырвать клок своих волос или нет, так что на деле выбора не было), и его лицо оказывается чуть выше бёдер Фэн Синя. Ну что за придурок!.. Му Цин передумал: не бывать Фэн Синю морщинистым старикашкой, потому что ни до какого преклонного возраста он не доживёт. Му Цин его прикончит здесь и сейчас. Как он посмел дотронуться до его волос!       — Совсем рехнулся?! — Му Цин цепляется за чужую руку, мстительно впиваясь ногтями в смуглую кожу. К его нескрываемой радости, Фэн Синь морщится от боли. — Отпусти!       — Не отпущу, пока не расскажешь начистоту, в чём дело! Ты что-то явно скрываешь!       Му Цина обуревает желание плюнуть ему в лицо, но он опасается, что не доплюнет.       — Даже если и так, тебя это не касается!       — Всё, что касается Его Высочества — моя забота!       — Ты его телохранитель или нянька? — фыркает Му Цин. Он перестаёт пытаться вывернуться из чужой хватки (слишком велик риск лишиться половины волос в процессе) и застывает в неудобном положении, балансируя на уставших коленях, болящих после бесконечных часов, проведённых за мытьем полов. Пальцы Фэн Синя держат его пряди крепко, оттягивая их самую малость, отчего кожу головы покалывает — ощутимо, но не сильно, почти приятно. Му Цин чуть не давится собственной слюной. Приятно? Да о чём он таком думает? Сегодняшний недосып явно плохо на нём сказался, в мысли лезет всякая чушь…       Его дёргают за волосы. Это новая, неизведанная боль — желанное разнообразие, отвлекающее от ноющих коленей и пальцев.       — Отвечай на вопрос!       Му Цин с вызовом задирает подбородок, смотрит на Фэн Синя (снизу вверх, всегда снизу вверх), щурится. Свет заходящего солнца играет в чужих глазах, горящих янтарным огнём, и, если бы Му Цин был более честным человеком, он бы признал, что с этого угла в них даже есть что-то… не отталкивающее. Если бы он был более смелым человеком, он бы сказал «красивое». С обладателем таких глаз и ссориться-то не хочется (если он, разумеется, не дёргает вас в данный момент за волосы). Му Цин тихо хмыкает. Кто бы мог подумать: чтобы увидеть в Фэн Сине хоть что-то, от чего не тянет скривиться, всего-то нужно было оказаться перед ним на коленях.       Спустя секунду до Му Цина доходит, что он только что подумал, и он весь вспыхивает пунцовым. Это недосып, это точно недосып! И в любом случае, какие бы там не были дурацкие (и красивые) глаза у дурацкого Фэн Синя, привыкать к этому виду точно не стоит: Му Цин скорее удавится, чем добровольно опустится на колени хоть перед кем-то. Однажды — он давно пообещал себе — он заберётся так высоко, что ему никогда и нигде не придётся гнуть спину, и на колени будут опускаться уже перед ним. К сожалению, эта цепочка мыслей вызывает образ коленопреклонённого Фэн Синя, глядящего на него своими невозможными янтарными глазами с выражением, которое Му Цин слишком боится расшифровывать, поэтому он быстро отгоняет навязчивые фантазии и усилием воли фокусируется на настоящем. В настоящем, правда, тоже приятного мало, потому что его колени всё ещё болят, а Фэн Синь всё ещё цепко держит его за волосы, вперив в лицо хмурый взгляд в ожидании ответа.       Ему всё-таки стоило взять сегодня выходной.       — Я… — начинает Му Цин и тут же осекается, испугавшись хриплых звуков собственного голоса. И когда только у него успело пересохнуть в горле?       Фэн Синь слегка склоняет голову на бок. Луч умирающего солнца золотит его волосы.       — Ну?       — Я… — Му Цин ощущает, как предательский румянец опять заливает лицо и крадётся под воротник. Боги, какое унижение! Пожалуй, лучший выход из сложившейся ситуации — умереть от недостатка воздуха. Но боги, очевидно, сегодня не на его стороне (хотя когда было иначе?), потому что в эту самую минуту Му Цин покачивается, не в силах удержать равновесие на своих измученных коленях, и рефлекторно выбрасывает руки вперёд, уперевшись в бёдра Фэн Синя. Они оба замирают. Мир на секунду перестаёт вращаться.       Лучше бы он правда взял сегодня выходной.       Му Цин дышит всем телом и смотрит прямо перед собой, не моргая. В ушах стучит кровь. Влажные пальцы намертво впиваются в ткань чужого ханьфу, и Му Цин даже через слой ткани ощущает исходящее от Фэн Синя тепло. Это… приятно. У Му Цина не осталось сил отгонять эту мысль: других проблем полно. Он фокусирует взгляд, расслабляет плечи и медленно, очень медленно поднимает глаза, бездумно цепляясь взглядом за узор одежды. Так близко, так… если бы он подался вперёд, то упёрся бы носом прямо в… Му Цин мысленно даёт себе пощёчину — увы, слишком поздно. Его кожа горит, даже за ушами жарко.       — Я…       Фэн Синь встречает его растерянным взглядом. Он выглядит испуганно, словно вот-вот сорвётся с места, и Му Цину немного легче от осознания, что страшно тут не только ему. Они оба дрожат. Оба не двигаются.       — Ты?..       Му Цин проводит непослушным языком по пересохшим губам и притворяется, что не видит, как прикипает к его рту взгляд Фэн Синя и как напряжённо дёргается его горло. Он стискивает в пальцах мягкую — очень дорогую, шепчет голос на краю сознания, тебе такую ни за что не позволить — ткань и подаётся наверх, едва слышно втянув воздух. Плевать на ткань, сейчас он делает то, что совершенно точно не может себе позволить — глупость. Хотелось верить, что жизнь его кое-чему научила, но, как видно, нет. Он полный идиот, ничему не лучше Фэн Синя, который… нет бы что-нибудь сказать, сделать, вывести их из этого наваждения! Вот чего стоит, словно язык к нёбу прилип, и пялится своими невозможными глазами? И вдобавок… это он что ещё удумал?       Пальцы второй руки Фэн Синя касаются его щеки — медленно, почти с опаской, словно гладят дворовую кошку, готовую в любой момент зашипеть, цапнуть и сбежать. Всё это Му Цин успешно может — и должен! — проделать прямо сейчас, но почему-то не делает. Только дышит рвано и не отводит взгляд, словно боится проиграть в их очередной глупой игре в гляделки. Он больше видит, чем чувствует, как тёплые пальцы скользят по его скуле, заправляют за пылающее румянцем ухо выбившуюся прядь волос, а потом осторожно дотрагиваются до нежной кожи под подбородком — Му Цин чудом не подскакивает на месте (и хорошо, его колени бы точно этого не выдержали), и всё тело пробивает крупная дрожь. Фэн Синь смотрит на — но как будто сквозь — него, и в его глазах появляется странное выражение. Если бы Му Цин мог здраво мыслить сейчас, он бы назвал его «мечтательным».       Он тяжело сглатывает, приоткрывает рот в бесплодной надежде сказать хоть что-то внятное и едва не падает в обморок, когда чужой палец мягко проводит по его обкусанным, обветренным губам. Это уже самый настоящий удар по чувству собственного достоинства, — от которого, правда, по непонятной причине по жилам разливается жидкий огонь, но ладно, с этим можно разобраться позже — и Му Цин, всегда чутко блюдущий свою гордость (а иначе нельзя, слишком много желающих на неё покуситься), уже готов гневно сказать что-то вроде «не суй свои грязные руки в мой рот!», но захлёбывается на полуслове, нечаянно проведя языком по пальцу Фэн Синя. Сверху доносится короткий вздох, лёгкий, как падающий с цветущей яблони лепесток. Чужие зрачки расширяются.       Му Цину немножко хочется умереть. Может, не «немножко».       Кто-то из них должен закончить это безумие, пока они оба не сделали что-то, от чего больше никогда не смогут смотреть друг другу в глаза (потому что у Фэн Синя не будет никаких глаз, Му Цин ему их выцарапает). Боги, как он вообще оказался в таком положении… Крохотная часть его сознания смущённо предлагает ничего не предпринимать и остаться, посмотреть, куда всё зайдёт, вдруг ему понравится, и Му Цин закатывает глаза сам на себя, потому что нет, ничем хорошим это явно не закончится. Не стоит и проверять — даже если ему оч… даже если очень хочется.       Му Цин привык, что ему никогда не достаются вещи, которые он хочет. Проще притвориться, что они ему без надобности.       Поэтому, когда та рука, которая всё ещё держит его за волосы, начинает робко и преступно нежно массировать его кожу головы, Му Цин подавляет желание закрыть глаза и податься навстречу прикосновениям и делает то, что стоило сделать уже давно.       Кусает. Сильно.       Это послужит Фэн Синю хорошим уроком: уличных кошек не так-то просто приручить.       — Да чтоб тебя!..       Не теряя ни секунды, Му Цин таранит Фэн Синя головой в живот, и они катятся по полу, обмениваясь тычками. Это хорошо. Это знакомо. Так, как и должно быть. В какой-то момент чья-то нога — Му Цин готов поклясться, что не его — задевает ведро, и оно опрокидывается, обдавая их волной прохладной мыльной воды — и они, мигом отпрянув друг от друга, заходятся приступом короткого кашля. Пол покрывается грязными разводами. Ну вот, а он провозился тут часа два, не меньше! Проклятый Фэн Синь, вечно путается под ногами! Усевшись на полу, Му Цин выжимает левый рукав и с тоской думает, что теперь ему точно придётся стирать эту одежду. Как будто гора грязного белья в прачечной была недостаточно высокой… хорошо ещё, если не объявят выговор: в конце концов, это не его собственная одежда, а из дворцовой кладовой. Очередное напоминание, что ему здесь ничего не принадлежит. Му Цин смотрит на Фэн Синя, всё ещё откашливающего мыло в кулак.       Ничего не принадлежит и никогда принадлежать не будет.       — Ты совсем больной?!       Му Цин закатывает глаза.       — От больного слышу. — Он сдерживает порыв обхватить себя руками: солнце почти зашло, в комнате стало ощутимо прохладно, а он вымок с головы до пят, и его бьёт мелкая дрожь. — Ты первый начал.       — Ты меня укусил, придурок!       Фэн Синь яростно смотрит на него, одновременно пытаясь привести в порядок вымоченные в мыле волосы, растрепавшиеся от возни на полу. Му Цин надеется, что они слипнутся в один большой нерасчёсываемый ком и их придётся состричь под корень.       — Потому что ты меня!.. — Он осекается на полуслове, сглатывает. Лучше не договаривать. Судя по тому, как расширяются глаза застывшего Фэн Синя, он думает о том же.       Ну хоть в чём-то они согласны.       Му Цин отворачивается, бессознательно потирая предплечья. Молчание опускается вокруг них незаметно и невесомо, словно бабочка, и он едва может его вынести: слишком много в этом молчании невысказанных вопросов и неполученных ответов. У Фэн Синя нет никакого права его спрашивать, но Му Цину почему-то всё равно хочется ответить. Может, ему просто нужно, чтобы об этом знала ещё одна живая душа, а рассказать больше некому. Как глупо. Он самую каплю ненавидит себя за эту слабость.       — Меня наказали.       Фэн Синь рывком поднимает голову, и Му Цин поджимает губы, нарочно не глядя ему в глаза. Те отливают тёплым янтарём в свете тонких свечей, очерчивающихся в наползающей полумгле, сияют, словно драгоценности в царской диадеме, и Му Цину не нужно лишнее напоминание о вещах, которые он не может себе позволить. Янтарь — это роскошь. В жизни Му Цина роскоши никогда не было места.       — За что?       Ещё не поздно бросить в ответ колкость или промолчать, притвориться, что Фэн Синь ослышался, но Му Цин слишком замёрз и слишком устал, чтобы играть в эти игры. Его руки трясутся, а колени болят. И он очень, очень хочет спать.       — У меня вышло н-н-недоразумение с другими учениками. — Он подбирает под себя ноги и молится, чтобы Фэн Синь решил, что он заикается исключительно от холода.       — Недоразумение? — доносится требовательный вопрос. — Почему? Что ты им сделал?       Му Цин поворачивает голову так резко, что собственные влажные волосы хлещут его по щеке. Под сердцем змеёй сворачивается обида: не то, чтобы он тешил себя надеждой, что Фэн Синь проникнется к нему сочувствием, но… но тешил. Глупо, глупо, как же невыносимо глупо…       — Что значит, что я им сделал?! Когда я хоть кому-то что-то делал?       Фэн Синь скрещивает ноги, опускает руки на бёдра и многозначительно смотрит. Му Цину не нравится намёк в его взгляде.       — Это другое! Они… — Он прикусывает губу. — Я им просто не нравлюсь.       — Ты много кому не нравишься, по твоей же вине, — отзывается Фэн Синь. Му Цин закатывает глаза и показывает ему язык, но сердце колет горечью. Это правда, и он знает об этом. Умение ладить с людьми никогда не входило в список его талантов.       — В любом случае, мы по-по-повздорили, и они нажал… сообщили об этом советнику, и он п-п-принял меры. Я должен перемыть все залы на этом этаже, иначе меня завтра не допустят к занятиям.       Фэн Синь сводит брови, и Му Цин видит, как он думает. Поразительно. Он каждый раз забывает, что Фэн Синь на это способен.       — Тут ведь залов тридцать, не меньше! И всё из-за какой-то перепалки? Ученики постоянно ссорятся между собой, что-то я не видел, чтобы кто-то из них драил полы!       «Да, но они все происходят из знати!», так и тянет огрызнуться Му Цина, но он вовремя одёргивает себя. Что Фэн Синь вообще в этом понимает? Отпрыск древнего рода, ел из одной тарелки с наследным принцем — что ему знать о жизни простых людей? Он их и видел-то только на картинках или из окна экипажа. Му Цин сжимает кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладонь. Зря он вообще затеял этот разговор: Фэн Синю всё равно никогда не понять, каково это, когда тебя презирают только за то, что тебе не повезло родиться в бедности. Му Цину этот урок пришлось выучить очень рано. Он для других учеников как бельмо на глазу: не проходит и дня, чтобы они не придрались к нему, пока он подметает двор или набирает воду. Слишком скромная одежда, слишком вызывающий вид… Не вина Му Цина, что он умнее и талантливее их всех, вместе взятых, и пусть он достаточно благоразумен, чтобы не говорить об этом вслух, но все мысли отражаются у него на лице, как бы он не пытался смотреть в пол с напускным смирением и молчать. Фэн Синь говорит, что у него вечно такой вид, будто он считает себя лучше всех, и Му Цин не отвечает, что это оттого, что так оно и есть. Возможность говорить то, что думаешь, — недостижимая роскошь для простолюдина. Му Цин считает невыносимо несправедливым, что он не может её себе позволить, в то время как она достаётся задаром болванам вроде Фэн Синя, у которого и мыслей-то особенно не водится.       Му Цина выворачивает наизнанку каждый раз, когда ему приходится склоняться перед очередным богатым наследником именитой фамилии, и когда оскорбления переходят в толчки, всё, что остаётся, это потупить взгляд и закрыть голову руками. Давать отпор — это тоже роскошь. Му Цину об этом слишком хорошо известно. Он старается не думать о том, что единственный человек, когда-либо позволявший ему эту роскошь, сейчас сидит прямо перед ним и изучает его взглядом.       — Они что-то с тобой сделали?       Му Цин вздрагивает от неожиданности, бездумно проводит рукой по синяку на плече, спрятанному под слоем одежды, и останавливается на середине движения. К сожалению, зоркие глаза Фэн Синя всё замечают. Лучник, чтоб его.       — Почему ты не сказал Его Высочеству?       — Это бы не помогло, — честно отвечает Му Цин, теребя мокрый рукав. Если уж на то пошло, от вмешательства Се Ляня стало бы только хуже: другие ученики и так бесятся от очевидного фаворитизма принца, не стоит лишний раз тыкать им этим в лицо. Любой человек с толикой здравого смысла и способностью к критическому мышлению понял бы это и сам, но он же имеет дело с Фэн Синем, ему всё нужно разжёвывать. Поэтому Му Цин вздыхает и терпеливо продолжает:       — Ученики будут злиться только больше, если увидят, что Его Высочество заступается за меня. Лучше его не впутывать.       Фэн Синь, помедлив, кивает. Кажется, дошло. Слава богам. Му Цин уже почти успевает расслабиться, как вдруг:       — Почему ты не сказал мне?       Му Цин поднимает взгляд — глаза напротив смотрят открыто и упрямо. Ему почему-то становится тяжело дышать, и он уверен, что опять краснеет. Хотя бы в сгустившемся полумраке этого не видно.       — Ты бы…       …заступился за меня? Его тянет потрясти головой, чтобы прогнать глупые, ненужные, опасные мысли. Зачем Фэн Синь вообще об этом спрашивает? Зачем притворяется, будто ему есть дело, покрыт Му Цин синяками с ног до головы или нет? Самое главное, зачем Му Цин тешит себя бесплодными фантазиями? Он для Фэн Синя — всего лишь одна из вещей Его Высочества, игрушка, которой принц слишком дорожит, чтобы её можно было безнаказанно сломать. Фэн Синь встал бы на его защиту ровно так же, как верная собака охраняла бы собственность хозяина. Если бы Се Лянь не принял Му Цина под своё крыло, Фэн Синь бы и не взглянул в его сторону — что было бы к лучшему, возможно, потому что в этом случае Му Цину хотя бы не пришлось смотреть ему в глаза и думать обо всех вещах, которые он хочет, хочет, хочет и не может себе позволить.       Ему здесь ничего не принадлежит. Меньше всего — Фэн Синь.       — Конечно. Ты — та ещё заноза, но никто не заслуживает, чтобы над ним измывались без причины.       Его сердце подпрыгивает в груди от звучащей в чужом голосе прямолинейной убеждённости.       — Они бы решили, что ты действуешь по указке принца, — разлепив сухие губы, наконец выдаёт Му Цин и старается не думать о том, каково быть кем-то, кто имеет право на защиту и привязанность Фэн Синя. — Результат был бы тот же.       — О. — Фэн Синь глубокомысленно трёт подбородок. — Я об этом не подумал.       Му Цин закатывает глаза, чтобы скрыть поселившееся в них почти нежное выражение.       — Естественно.       Решив, что на этом разговор окончен, Му Цин сосредотачивается на отжимании второго рукава и замечает приближении Фэн Синя только после того, как ощущает прикосновение тёплой ладони. Он удивлённо поворачивается. Фэн Синь, присевший рядом с ним на мыльный пол, смотрит серьёзно и почти участливо, рассеянно поглаживая большим пальцем Му Цина по плечу. К горлу подступает комок тошноты. Му Цин терпеливо выносит оскорбления и тычки, но нежность — то, к чему жизнь его никогда не готовила.       — Тебе стоило сразу мне всё рассказать. Я бы не… почему ты всегда упираешься, когда я пытаюсь нормально поговорить? Сказал бы, что случилось, я бы не приставал с расспросами…       Му Цин горько хмыкает. Конечно, Фэн Синю не понять, как унизительно признаваться в том, что его наказали только за то, что он не дал отпор пятнадцати идиотам, которые всё равно на него нажаловались. С Фэн Синем такое никогда не случалось. Что он вообще знает?       — Разумеется, я ещё и во всём виноват. Опять. — Он резко поднимается на ноги, отпихивая Фэн Синя, так что тот с оханьем приземляется на спину. Глаза щиплет от обиды, и Му Цин готов проклясть природу за то, каким она создала его тело: мало того, что он постоянно краснеет, так ещё и слёзы на глаза наворачиваются по любому неподходящему поводу! За что боги его так ненавидят?       — Я этого не гово…       — Тебе и не нужно. Мне всё и так ясно. — Му Цин, тяжело дыша, подбирает с пола ведро. Часы работы насмарку, теперь придётся тут всё перемывать. Кажется, на сон сегодня ночью можно не рассчитывать. — Выметайся отсюда, у меня ещё полно дел.       Фэн Синь ругается, звонко ударяя ладонью по полу. Полураспустившийся пучок на его голове колышется в такт движению.       — Вот вечно с тобой так! Только подумаешь, что с тобой можно общаться, как с человеком… Ну и пожалуйста! Чтобы я ещё хоть раз проявил к тебе сочувствие… Как вообще Его Высочество тебя выносит?       Му Цин смотрит на него сверху вниз, и губы сами собой расходятся в невесёлой мстительной улыбке. Фэн Синь с этого угла выглядит ещё лучше: окутанный дымчатым сумраком, раскрасневшийся от гнева, в растрёпанных волосах засохла мыльная пена, глаза горят в мерцании свечей… К такому виду легко привыкнуть. Но нельзя.       Привычки — это тоже роскошь.       — Сам не знаю, — негромко отвечает Му Цин. Их взгляды скрещиваются, как два звенящих кинжала, и Му Цин гордо приподнимает подбородок и крепче сжимает ручку ведра. Глаза Фэн Синя излучают слабое янтарное сияние, от которого жар пробирается от пылающих щёк к шее и ниже, до самой груди. Сердце тяжело колотится о рёбра. Боги, да что с ним такое сегодня? Может, он заболел? Чем ещё объяснить эту таинственную напасть? Фэн Синь, отчего-то не спеша с ответом, окидывает его неторопливым взглядом, — вверх и вниз, и снова вверх — задерживаясь на выемке воротника, и Му Цин краснеет ещё сильнее от мысли, что тот даже в полутьме может разглядеть его румянец. Его гордости было нанесено столько ударов сегодня — поразительно, как от неё ещё что-то осталось. Глаза Фэн Синя распахиваются, и, если бы Му Цин был менее рациональным человеком, он бы решил, что в них читается нечто, похожее на приглашение. Нет, он явно слишком сильно ударился головой на прошлой тренировке, вот и мерещится всякое. Или Фэн Синя и впрямь опыт ничему не учит? Может, стоило кусать его сильнее.       Может, ему бы даже понравилось.       Му Цин резко втягивает воздух и поворачивается к Фэн Синю спиной.       — Мне ещё семь залов убирать. Если тебе нечем заняться, лучше найди кого-нибудь, кто подготовит Его Высочество ко сну.       Ответом служит тяжёлое молчание. Спустя несколько долгих мгновений дверь в покои закрывается, и Му Цин падает на колени, задыхаясь, словно от быстрого бега. Только бы его не стошнило, только бы… Кровь приливает к голове, пульс стучит в висках, как сумасшедший, и Му Цин зажимает ладонью рот и считает до десяти и обратно, пока его не перестаёт трясти. На языке оседает медный привкус. Му Цин садится, приобнимает колени и утыкается в них лицом. Он самую капельку ненавидит себя и заодно — весь мир. И Фэн Синя.       Наверно.       Ненавидит и хочет, хочет, хочет до невозможности, и в этом, разумеется, заключается вся проблема.       Потому что Му Цин так и не разучился хотеть вещи, которые никогда не будут принадлежать ему.

***

      Полы без чистой воды не вымыть, поэтому Му Цин, отжав по мере сил одежду, поднимает пустое ведро и отправляется к колодцу, расположенному во внутреннем дворе павильона. Он слишком хорошо осведомлён о том, как жалко должен сейчас выглядеть: в чёрных волосах засохло мыло, одежда влажная, лицо всё ещё пунцовое… Настоящее посмешище. В надежде избежать неприятных встреч Му Цин выбирает путь через левое крыло дворца. Плюсы состоят в том, что им почти не ходят другие слуги. Минусы заключаются в причине, почему им редко пользуются: он пролегает мимо личных покоев принца, куда посторонние не допускаются. Ни с наследным принцем, ни с, упасите боги, его телохранителем Му Цину встречаться не хочется, но он знает, что ходит легко и почти бесшумно, и уверен, что его не услышат. Но он не учитывает, что сам может услышать много такого, без чего отлично мог бы прожить.       — Я не понимаю, в чём его проблема, Ваше Высочество! — доносится громкий расстроенный голос из-за двери. Му Цин замедляется, не смея дышать. — Один раз попытался поговорить… я же к нему со всей душой, а он!..       — Тебе стоит набраться терпения, Фэн Синь, — мягко отзывается Се Лянь, и его переливчатый голос, похожий на трель соловья, глубоко и болезненно отзывается в душе Му Цина. — Ты ведь его знаешь…       Слышатся тяжёлые шаги: видимо, Фэн Синь ходит из стороны в сторону. Наверняка ещё и руками размахивает, как всегда, когда он чем-то взволнован.       — Терпения? Да он только и делает, что испытывает моё терпение! Сколько можно, в самом деле! Он вроде не змея, а ядом плюётся пуще всякой кобры!       Пауза. Потом жалобно:       — И ещё и кусается…       Му Цин невольно проводит языком по зубам, ярко вспоминая короткую вспышку солоноватого вкуса чужой кожи. Да, надо было всё-таки кусать сильнее.       — Ты же сам сказал, что первый схватил его за волосы, — звонко смеётся Се Лянь, будто рассыпает пригоршню жемчужин. У Му Цина на мгновение кровь стынет в жилах: Фэн Синь что, всё принцу выложил? В подробностях? Боги, он никогда не сможет смотреть Се Ляню в лицо… у них вообще секретов друг от друга нет?       За дверью Фэн Синь что-то смущённо и неразборчиво бормочет и добавляет уже громче:       — Всё равно я не понимаю, зачем вы его подобрали, Ваше Высочество. Хотели себе нового друга, так сказали бы мне, я бы кого-нибудь повежливее нашёл. А этот только и делает, что зыркает исподлобья да глаза закатывает. Его что, дома не учили хорошим манерам? Куда вообще смотрели его родители?       Му Цин рвано вдыхает, словно его ударили, и прикусывает губу. От Фэн Синя, этого бестактного идиота, стоило ожидать чего-то подобного, и он ожидал, всегда ожидал, почему же ему так больно? Что ты вообще знаешь, проносится в голове у Му Цина, пока он до зуда растирает глаза тыльной стороной ладони. Предательские непрошенные слёзы застилают взгляд. Что ты знаешь о моей семье. Кто дал тебе право о ней говорить. Богатый избалованный мальчишка, которому никогда не приходилось возвращаться домой с прилюдной казни его отца, которому никогда не доводилось наблюдать, как его мать губит своё здоровье, чтобы прокормить их — что Фэн Синь понимает? Он вырос в роскоши. Му Цин видел её только со стороны.       Смотреть можно, трогать нельзя.       Вежливость не роскошь — необходимость, без которой не получилось бы выжить, и Му Цин старается, правда старается, хотя бы ради мамы, но невысказанные слова жгут ему язык и нет-нет да и срываются с него. Он всегда хотел говорить то, что думает. Но, размышляет Му Цин с привычной горечью, ему не в новинку хотеть вещи, которыми он не может обладать. В памяти встают два янтарных глаза, и сердце сводит приступом тоски и обиды.       Му Цин стискивает в кулаке ткань рукава, выпрямляет спину, разводит плечи и продолжает путь к колодцу.       Он заканчивает мыть полы ближе к полуночи и, едва не валясь с ног от усталости, добирается до своей комнаты и моментально засыпает. Долго спать, к сожалению, не получается — ещё надо рассортировать постиранное бельё принца, накопившееся со вчерашнего дня. Му Цин поднимается перед самым рассветом, быстро приводит себя в порядок (мыло из волос вычёсывается с переменным успехом, но это проблема для другого раза), спускается в прачечную и вскоре возвращается с большой корзиной, доверху заполненной одеждой. По крайней мере, тут он управится быстро и, может, даже сможет прикорнуть ещё на часок перед тем, как настанет пора будить Се Ляня. Му Цин проглатывает зевок, пока руки привычно разглаживают и складывают ханьфу за ханьфу. Пальцы всё ещё слегка болят, но хотя бы краснота сошла. Будь здесь мама, она бы наверняка пожурила его за такое пренебрежение и, достав склянку с мятно пахнущей целебной мазью, усадила бы на циновку и нежно смазала его уставшие руки. Но мамы здесь нет. Кроме самого Му Цина, о нём некому позаботиться. Всем… всем всё равно.       На мгновение он думает о Се Ляне, но тут же отметает эту мысль. Принц добр и благороден, он приютил Му Цина, как подобранного с улицы котёнка, но принеси ему нового питомца — и он тут же забудет о старом. Му Цин для него не больше, чем очередной красивый меч в коллекции. Радующая глаз вещь, но тем не менее — вещь. Ничего незаменяемого. Му Цин знает, что с ним трудно, и если в какой-то момент Фэн Синь и правда притащит Се Ляню в зубах кого-то повежливее, кого-то, кто будет скромно опускать глаза, а не закатывать их, кто будет улыбаться, а не кривить губы в язвительной усмешке, то на всей теоретической карьере Му Цина при дворе можно будет поставить жирный крест. Его вышвырнут обратно на улицу и не поморщатся. В конце концов, сломанные вещи проще выбросить, чем починить.       Му Цин давно смирился с мыслью, что принадлежит принцу: в конце концов, это логично. Он живёт во дворце Се Ляня — здесь всё ему принадлежит. Му Цин ест его еду, носит его одежду, полирует его оружие — он такая же собственность принца, как любой подсвечник или ваза. Разве что говорить умеет, но не то чтобы эта его способность хоть кому-то приносила радость: если верить Фэн Синю, изо рта Му Цина ещё ни одного доброго слова не вылетело. Сердце Му Цина горестно ёкает от этих мыслей.       Се Ляню тут принадлежит всё. Му Цину — ничего.       Му Цин достаёт из корзины особенно дорогое ханьфу — белое, вышитое золотом по краям — проводит тонкими пальцами по швам и задумчиво склоняет на бок голову. В мозгу загорается безумная мысль. Он оглядывается, чтобы на всякий случай убедиться, что в комнате кроме него никого нет, осторожно берёт ханьфу и проскальзывает к большому бронзовому зеркалу, прислонённому к стене. Всего раз, всего один раз… Дрожащими руками он прикладывает к себе одежду и поднимает взгляд.       Му Цин не знает, что надеялся увидеть, но из глубины зеркала на него смотрит слуга в одежде господина.       «Ты у меня такой красивый, Цин-эр», — говорила когда-то мама, расчёсывая его волосы перед сном. — «Совсем как принц». Она была права: Му Цин и правда отличается изысканной, холодной красотой, с его точёными чертами лица, фарфоровой кожей, густыми чёрными волосами, длинными ресницами и изящным разрезом обсидиановых глаз. Только вот счастья ему это в жизни не принесло. Красота — удел знати, а простолюдину лучше быть неприметным. Красота привлекает внимание, иногда нежелательное, и Му Цин, как он быстро выяснил, не в том положении, чтобы давать отпор назойливым ухажёрам. Повезёт, если удастся отделаться только липким взглядом и непристойным предложением. Му Цину обычно везёт, но надолго ли хватит его везения? Он самую каплю ненавидит своё лицо, не принёсшее ему ничего, кроме дополнительных неприятностей. Толку-то в этой красоте? Будь он девушкой, ещё понятно, мог бы надеяться на место в чьём-нибудь гареме. А так? Не то чтобы у него когда-нибудь будет возлюбленный, которого эта красота могла бы порадовать. Она самого Му Цина-то не радует. А тут ещё Фэн Синь с его непрошенными комментариями о том, что Му Цин какой-то «подозрительно красивый» (простите, что?) и напоминает «императорскую наложницу». Да что он вообще понимает? Держал бы язык за зубами, раз даже комплименты как нормальный человек сделать не может.       Самому Фэн Синю не на что жаловаться. Он не отличается той захватывающей дух, неземной красотой, которая присуща Се Ляню, но он вполне… Му Цин ни за что бы не признался в этом вслух, но он вполне привлекательный. Наверно. Ему-то почём знать, он в сторону Фэн Синя лишний раз не смотрит, но трудно не заметить, как того провожают тоскующими взглядами молодые служанки. В нём и правда есть, на что заглядеться: гибкие мускулы, спрятанные под одеждой и всегда натянутые, как тетива лука, смуглая кожа, правильные черты лица и глаза — пылающие расплавленным янтарём глаза, от взгляда которых невозможно укрыться. Му Цин знает. Он пытался. Он думает о том, какое немыслимое богатство — владеть всем этим, иметь Фэн Синя в своём распоряжении, обладать правом в любой момент подозвать, дотронуться, попробовать… Му Цин не смог бы себе это позволить, даже если бы проработал тысячу лет без выходных. Фэн Синь — это роскошь, а роскошь Му Цину не дозволена. Ему вообще мало что дозволено во дворце наследного принца.       Се Ляню тут принадлежит всё. В том числе Фэн Синь.       Му Цин снова смотрит в зеркало, пытаясь представить себя в роли принца. Щёки слегка пунцовеют при мысли о том, какие это глупые и детские фантазии, но он ничего не может с собой поделать. Он хочет. Он очень, очень хочет. Му Цин поворачивается вправо и влево и размышляет о том, каково было бы носить такую одежду каждый день, не думать о том, что он будет есть завтра, не опускать глаза, не гнуть спину в поклоне… Возможно, у него бы даже характер улучшился. Легко быть вежливым и отзывчивым, когда ты не трясёшься над каждой монетой. Му Цин думает, сохранил бы Се Лянь своё золотое сердце, если бы у него не осталось золота в карманах, если бы они поменялись местами и он оказался безродным слугой, а Му Цин — наследным принцем. Му Цин, конечно, не бросил бы Се Ляня голодать и дал бы ему столько золота, сколько нужно — и весь гардероб с оружейной в придачу. Му Цин человек гордый, но не жадный. Ему нет дела до вещей Се Ляня — кроме одной-единственной вещи.       Му Цин сглатывает, закрывает глаза и думает о том, каково это — быть человеком, которому принадлежит Фэн Синь.       Му Цин гордится своей способностью мыслить реалистично и потому отдаёт себе отчёт, что с Се Лянем ему не тягаться. Тот добр, талантлив, невероятно красив и вдобавок — наследный принц. У Му Цина просто нет шансов. А даже если бы были — он видит, с каким безусловным обожанием Фэн Синь смотрит на Се Ляня, как ходит за ним хвостом, как ловит каждое слово. Ну точь-в-точь собака, всюду следующая за хозяином. Неудивительно, что Фэн Синь так взъелся на Му Цина — бездомного котёнка, претендующего на толику заботы его бесценного господина.       Фэн Синь — роскошь, и Се Лянь весь окружён предметами роскоши: принц, как-никак! Му Цину можно смотреть издалека, но взять в руки, провести пальцами по каждом изгибу, прильнуть губами, унести и спрятать — никогда. Даже если бы Се Лянь согласился одолжить на время любимую игрушку, Му Цин знает, что ему не хватило бы одного раза. Он человек не жадный — но это совершенно особый случай.       Ему здесь ничего не принадлежит, и он отчаянно, до привкуса крови на языке хочет что-нибудь, о небеса, хоть что-нибудь для себя. Хотя бы одну вещь, которая была бы только его и больше ничьей, и боги, очевидно, прокляли его при рождении, потому что этой вещью стал человек, который его не хочет и не захочет никогда.       Му Цин ненавидит себя за неумение хотеть вещи, которые ему по карману.       — Ты чем это здесь занимаешься?       Му Цин подскакивает, моментально прячет ханьфу за спину и оборачивается ко входу — в дверях стоит Фэн Синь, и на его лице застыло непонимание пополам с раздражением.       — Ничем, — быстро выдаёт Му Цин, облизнув губы, и молится, чтобы его голос звучал отстранённо и невозмутимо. Сердце заполошно колотится в груди. Проклятье, это так в духе Фэн Синя — прийти в самый неподходящий момент!       Фэн Синь хмурится, постукивая пальцем о дверной косяк.       — Что-то не похоже на «ничего». У тебя что, вещи Его Высочества в руках?       Ложь привычно скатывается с языка.       — Нет.       — Я думаю, да. А ну дай посмотреть!       Му Цин живо отпрыгивает к стене, как только Фэн Синь делает малейшее движение в его сторону.       — Ещё чего! Лучше убирайся подобру-поздорову! Ты вообще что здесь забыл? Что подумают люди, если узнают, что ты пробрался в мою комнату в такой час?       Фэн Синь, очевидно, не рассматривавший эту перспективу (идиот), останавливается на полушаге и внезапно краснеет. Му Цин едва верит своим глазам, но даже в тягучем предрассветном полумраке видно, как чужое смуглое лицо заливает румянец. Фэн Синь что-то бормочет себе под нос.       — Что-что?       — Я сказал, сегодня вечером ты не особенно возражал.       — Когда это я не возражал попыткам зарезать меня во сне? — выдаёт Му Цин, опешив. Фэн Синь краснеет ещё сильнее.       — А, ты… ты это имел в виду…       — Разумеется! Только наёмные убийцы и крадутся в чужую комнату в такую рань. — В голове Му Цина формируется нехорошее подозрение. — А что имел в виду ты?       Фэн Синь вскидывает руки и отступает на два шага.       — Ничего, ничего!       — Что-то не похоже на «ничего». — Поняв, что выиграл эту схватку, Му Цин вытаскивает из-за спины ханьфу, на весу складывает его, быстро и умело, и проходит к стопке прочих вещей, лежащих на его постели. — Если тебе больше нечего сказать, то я бы попросил избавить меня от твоего присутствия. У некоторых из нас имеются дела.       Фэн Синь хмурится за его спиной. Му Цину даже не надо оборачиваться, чтобы это понять, точно так же, как Фэн Синю не нужно смотреть, чтобы почувствовать, когда Му Цин закатывает глаза. К их обоюдному сожалению, они слишком хорошо друг друга знают.       — Я вообще-то… я хотел извиниться.       Му Цин замирает. Его плечи напряжены.       — Неужели?       Он не строит ложных надежд: за годы их знакомства Фэн Синь извинялся всего дважды, и каждый раз его извинения звучали как новые оскорбления.       — Да. — Фэн Синь тяжело вздыхает и трёт пол носком сапога. — Я… м-м… наш разговор… в общем, я обсудил это с Его Высочеством, и он сказал, что я был слишком резок, поэтому… извини. Наверно.       Му Цин раздражённо закатывает глаза. Ну разумеется, это Се Лянь его надоумил! Испугался, что две его игрушки снова повздорили… как будто Му Цину нужно очередное напоминание о том, что Фэн Синь терпит его исключительно ради наследного принца.       — «Наверно», — едко передразнивает он и наконец оборачивается, подбоченившись. Янтарные глаза смотрят с настороженной надеждой. — Это всё, на что ты способен? Мне похлопать?       Фэн Синь сжимает кулаки.       — Вот опять ты!.. В чём твоя проблема? Я же извинился!       — Да-да, — небрежно отмахивается Му Цин, хотя горло тугим обручем стягивает обида. — Можешь пойти доложить Его Высочеству, что сделал, как он велел, пусть погладит тебя по голове и разрешит сегодня спать в ногах его кровати. Или какую награду он тебе пообещал?       Их взгляды встречаются, и в комнате становится жарче. Му Цин чувствует биение пульса на шее и дышит глубоко и тяжело; в ушах звенит ласковый смех Се Ляня, и к горлу подкатывает тошнота, потому что одна вещь, всего одна вещь, которую он хотел в этой жизни для себя, и она принадлежит другому. Один человек, которому Му Цин — хотя он скорее прыгнет в кипящую лаву, чем признается в этом даже себе — хотел бы принадлежать, и этому человеку он не нужен. Хотя чему тут удивляться — разве он кому-то был нужен? Только маме. Но её здесь нет.       Фэн Синь, предсказуемо, не выдерживает первым — с тихим рычанием хватает Му Цина за грудки и прикладывает о стену. Му Цин морщится: спина у него болит чуть меньше, чем колени, но тем не менее! И кого ещё тут не учили манерам?       — Да пошёл ты! Я сразу сказал Его Высочеству, что из этой затеи ничего не получится, и я был прав! Ты просто неблагодарный кусок дерьма, не могу поверить, что я… что я…       Обида вспышкой молнии пронзает сердце, и Му Цин впивается ногтями в руки, стискивающие его одежду.       — Его Высочество то, Его Высочество это!.. Тебе самому ещё не надоело? Почему он вечно должен быть третьим между нами?       Выражение лица Фэн Синя сменяется с разъярённого на озадаченное. Как очаровательно: в нём, видимо, не помещается больше одной эмоции за раз.       — О чём ты? Мы оба служим Его Высочеству! Конечно, я всегда… эй, даже не смей!       Поздно: Му Цин успевает закатить глаза. На языке горчит. Фэн Синю не нужно произносить это вслух: Му Цин и так прекрасно помнит, что они никогда — даже если бы хотели — не могли бы принадлежать друг другу или кому-то ещё, потому что принадлежат Се Ляню. Они его деревянные солдатики, которых он убирает в коробку на ночь. Фэн Синя такой расклад, как видно, устраивает: ему нравится выполнять чужие приказы, нравится принадлежать. Му Цину принадлежать недостаточно — он хочет ещё и обладать.       — Я знаю, дубина. Но если бы… — Он замолкает, прикусывает губу. Взгляд Фэн Синя на неуловимое мгновение мечется к его рту, и это придаёт Му Цину смелости. Он ослабляет хватку на чужих руках. — Если бы мы встретились вне дворца… без участия Его Высочества, как бы… как ты думаешь, как бы это было?       Фэн Синь хмурится в непонимании. Му Цин позволяет взгляду на лишнее мгновение задержаться на изломе его бровей и скользнуть вниз, по правильном линии носа к упрямому рту. Он сглатывает. Смотреть можно, напоминает внутренний голос. Смотреть на чужие вещи можно, это трогать без разрешения нельзя.       — Я не думаю, что мы бы встретились. Я всегда рядом с Его Высочеством, так что, если бы он не привёл тебя, я даже не знаю, как бы мы… я правда не знаю, — почти виновато заканчивает Фэн Синь.       Му Цин старается не чувствовать разочарование, но оно всё равно накрывает его с головой. Ну разумеется. Разве посмеет сторожевая собака хоть на шаг отойти от своего обожаемого хозяина? Какая глупость, на что он вообще надеялся? Му Цин знает, на что, и это знание жжётся калёным железом.       Скажи мне, что, если бы это были только мы, два ничейных солдатика на мостовой, ты мог бы заметить меня, захотеть меня, выбрать меня, скажи, что мы могли бы принадлежать друг другу, что ты мог бы быть моим, если бы не был уже чьим-то, пожалуйста, скажи, что у меня мог бы быть шанс.       Фэн Синь, видимо, что-то читает на лице Му Цина, потому что отпускает его и отступает на шаг. Му Цин непроизвольно обхватывает себя руками, надеясь сохранить призрак отхлынувшего тепла.       — Наверно, если бы мы просто… — Фэн Синь проводит ладонью по выбившимся из пучка волосам. — Если бы мы встретились на улице, то я…       Му Цин, всё ещё прислоняющийся к стене, следит за каждым его движением. Пульс гулко стучит в ушах.       — То я бы… — Фэн Синь набирает воздуха в грудь, зажмуривает глаза и выдаёт на одном дыхании:       — Ябыпринялтебязадевушку.       Му Цин ожидал чего угодно, но только не этого. Он приоткрывает рот от изумления.       — Что-что?       — Я сказал, я бы принял тебя за девушку! — выпаливает Фэн Синь. Его лицо пылает густым румянцем, хотя сложно сказать, от смущения или от гнева, и он, намеренно не глядя Му Цину в глаза, неопределённо машет рукой в его сторону. — Ты же весь такой… такой… ну сам знаешь!       Му Цин не знает, смеяться ему или плакать.       — Просвети меня.       — Красивый, паршивец! Утонченный! С этими своими… тонкими руками, и шеей, и дурацким лицом, и волосами, от которых пахнет маслом османтуса, о боги, даже во сне слышу этот запах, сколько вообще масла ты на них выливаешь…       Му Цин моргает, пытаясь понять, что ему делать с этим новым знанием, пока стоящий в двух шагах Фэн Синь прерывисто дышит и изучает взглядом пол. Му Цин чувствует знакомое покалывание румянца на щеках. В тесной полутёмной комнате внезапно становится очень душно. Усилием воли овладев собой, он скрещивает руки на груди, приподнимает бровь и проговаривает медленно, перекатывая на языке каждый слог, словно ценную жемчужину:       — Вот как. Не знал, что, когда ты сравнивал меня с императорской наложницей, ты имел в виду… это.       Фэн Синь вскидывает голову. Му Цин любуется тёмным разливом румянца на его раздражённо-растерянном лице.       — Что за чушь ты несёшь! Ничего подобного, я… я просто…       Му Цин хмыкает. Горькое веселье жжёт язык, словно крапива.       — Неужели? Хочешь сказать, ты бы не отправил меня с моим дурацким лицом, и шеей, и волосами прямиком в гарем Его Высочества?       Фэн Синь нервно сглатывает, отводит взгляд и что-то бормочет, едва заметно мотнув головой. Даже так? Му Цин прикусывает щеку изнутри. Что, даже девушкой он был бы недостаточно хорош по стандартам Фэн Синя? Стоило чего-то такого и ожидать. Ему больнее, чем хотелось бы, от этой мысли, от напоминания, что никогда, ни при каком раскладе у него не было бы шансов принадлежать и обладать так, как он жаждет, и Му Цин, передёрнув плечами, язвительно выдаёт, надеясь, что за едким тоном не слышно, как дрожит его голос:       — Или оставил бы себе?       Он бьёт вслепую, не рассчитывая, что удар попадёт в цель — лишь бы что-нибудь сказать, лишь бы не позволить опуститься унизительному молчанию. Но Фэн Синь неожиданно вздрагивает, точно вор, пойманный на месте преступления, весь, до самых ушей, густо заливается краской, поднимает взгляд — и в нём Му Цин читает столько эмоций разом, что у него едва голова не идёт кругом. Пол под ногами качается, как палуба корабля.       — Мы не должны говорить об этом, — тихо произносит Фэн Синь и с явным усилием отворачивается. Му Цину хочется возразить, что нет, им как раз очень даже стоит об этом поговорить, беседа только-только начала становиться интересной. — Это всё… глупости, и я не думаю, что Его Высочеству бы понравилось…       Гнев обжигает Му Цина от макушки до пят, будто на него вылили ведро кипятка, и он до боли впивается ногтями в ладонь. На глазах против воли выступают злые слёзы. Снова между ними маячит призрак Се Ляня, снова ему не дают забыть, что он никогда не получит то, что хочет — проживи они хоть восемь сотен лет, Фэн Синь всё равно моментально прибежит к наследному принцу по первому зову. Он — послушный деревянный солдатик. Что с него взять. Му Цин самую малость ненавидит себя за то, что мог бы пожелать что угодно, кого угодно, Се Лянь бы отдал без раздумий, но нет, ему понадобился этот бестолковый упрямец, отвратительно честный и до тошноты преданный. Лучше бы ему подсвечник приглянулся.       Фэн Синь — это роскошь. И Му Цина никогда особенно не заботили предметы роскоши, но…       — Его Высочества здесь нет, — внезапно говорит он, хватает Фэн Синя за грудки и рывком притягивает к себе, так что тот едва не врезается в него. — А я есть.       Они стоят так близко, что почти сталкиваются носами, и Му Цин при желании мог бы разглядеть своё отражение в чужих настороженных глазах. Первые лучи рассвета прокрадываются в маленькое окно, золотистой вуалью накрывая волосы Фэн Синя. Повисшую хрустальную тишину нарушает только прерывистое дыхание, и Му Цин не знает, чьё именно; его мелко трясёт, ноги будто приросли к полу, и он не смог бы сдвинуться с места, даже если бы хотел. Но Му Цин не хочет. Тёплая рука скользит по его предплечью, накрывает ладонь. Потом — сиплый шёпот:       — Что ты делаешь?       Фэн Синь смотрит на него выжидающе, и в углах его глаз кроется испуг, но ещё больше в них несмелой трепещущей надежды. Му Цин не позволяет себе отвести взгляд и медленно проводит языком по дрожащим губам. У него кружится голова от собственной смелости.       — А на что это похоже?       Он не Се Лянь и никогда Се Лянем не будет, но Му Цин смеет надеяться, что здесь и сейчас его может быть достаточно. Хотя бы ненадолго. Хотя бы пока не рассвело. Если он даст всё, что у него есть, возможно, ему позволят забрать всё, что он сможет унести, и Му Цин хочет так, так многого — всего и сразу и навсегда. Пожалуйста, мысленно умоляет он. Только в этот раз притворись, что мог бы принадлежать мне. Му Цин ничего не произносит вслух, лишь смотрит и неглубоко дышит, заклиная всех богов, в которых когда-либо верил, чтобы Фэн Синь понял намёк. Му Цин не может сделать первый шаг — не посмеет. Фэн Синь — роскошь, чужая вещь, и Му Цин прекрасно знает правила: смотреть можно, трогать нельзя. Поэтому он ждёт, пока дотронутся до него.       К счастью, ждать приходится недолго, потому что на лице Фэн Синя появляется знакомое выражение упрямой решимости и в следующий момент он обхватывает лицо Му Цина тёплыми мозолистыми пальцами и сталкивается с ним ртом. Не ожидавший подобного напора Му Цин, в свою очередь, сталкивается затылком со стеной и случайно кусает чужую губу. В ответ раздаётся взрыв ругательств, но Му Цин, не давая Фэн Синю шанс прийти в себя или, не приведи небо, передумать, подаётся вперёд и, набрав воздуха в грудь, как перед нырком, целует его сам. Его сердце стучит так громко, что вот-вот перебудит весь дворец. Болящие со вчерашнего дня колени подкашиваются. Му Цин действует наугад, плохо представляя, что именно должен делать: стыдно сказать, но на случай, если у него всё действительно получится, он план составить не успел. Приходится соображать в процессе. Он так цепко обвивает руками шею Фэн Синя, словно надеется её сломать, запускает пальцы в мягкие волосы, прижимается всем телом, старается дотронуться везде и разом, чтобы запомнить, закрыть в нефритовую шкатулку памяти и никому не показывать. Му Цин не знает, сколько времени ему отпущено, но не намерен терять даром ни секунды. Второго шанса не будет. Это он хорошо понимает.       Любопытные руки Фэн Синя болезненно ласково скользят по его бёдрам к талии, ложатся на плечи. Му Цин крупно вздрагивает всем телом, когда чужая ладонь нежно опускается ему на щёку и поглаживает, словно уговаривая успокоиться и не спешить. Му Цин от неожиданности даже распахивает глаза и теряет бдительность. Фэн Синь, паршивец, моментально пользуется этим — толкает его, припирает к стене, наваливается так, что между их телами и лист бумаги не протиснуть, и целует с новой силой, отчаяннее и глубже. Му Цин задыхается — от новых ощущений и пьянящей радости. Он никогда не брал чужого, — ни золотой листок, ни коралловую серёжку — но сейчас ощущает себя вором, под покровом ночи пробравшимся в царские покои и вынесшим самое ценное сокровище. Какое, оказывается, головокружительное чувство — упиваться тем, что тебе не принадлежит. Му Цин тихо и нервно смеётся, и Фэн Синь глотает его смешок, а потом слегка надавливает большим пальцем на нижнюю губу, заставляя приоткрыть рот, и быстро проводит языком по зубам и нёбу. Сразу видно, не вбивали ему в голову угрюмые монахи суровые заповеди о терпении: выдержки никакой. Му Цин делает мысленно пометку закатить по этому поводу глаза в обозримом будущем и закидывает Фэн Синю ногу на бедро.       — Какой же ты… засранец… — раздаётся слабый стон.       Му Цин мстительно улыбается в поцелуй.       — Сам ничем… ничем не лучше…       Фэн Синь подхватывает его под колени, приподнимает, и Му Цин тут же оплетает его руками и ногами, как осьминог — не отодрать, сколько не пытайтесь. Му Цин не жадный человек. Наверно. Ему чужого не надо, но своё он никому не отдаст. Он весь пылает, словно в раскалённой печке; ему хочется сбросить кожу, чтобы избавиться от всепоглощающего жара, хочется сбежать и замереть одновременно, но куда он ни поворачивается, его всюду встречают упрямые горячие губы. Му Цин издаёт слабый вздох, когда они прослеживают линию его челюсти и прихватывают кожу на шее. Он закрывает глаза и откидывает голову, ощущая, как его горло украшают ожерельем из влажных кусающих поцелуев. Ему самую малость хочется умереть. В нём слишком много чувств, и он понятия не имеет, как с ними справляться.       — Только не урони меня, — хрипло предупреждает он больше по привычке. Фэн Синь, припавший полуоткрытым ртом к его шее, фыркает, и его дыхание щекочет чувствительную кожу.       — Ещё бы я тебя уронил. Ты почти ничего не весишь.       Му Цин из чистой вредности бьёт его пяткой по пояснице; Фэн Синь охает, от неожиданности теряет равновесие, и они оба грохаются на пол — хорошо хоть не на постель, где лежат аккуратно сложенные вещи Се Ляня. Му Цин, ударившийся больной спиной, шипит. В падении виноват он, но злиться всё равно тянет на Фэн Синя. Тот заползает на него сверху, отводит со взмокшего лба прядь чёрных волос и опять целует, пылко, последовательно, так, будто Му Цин для него что-то значит, будто он хотел бы принадлежать ему и владеть им одновременно. От одной этой мысли у Му Цина кружится голова и перехватывает дыхание. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, слишком нежно, слишком близко, слишком, слишком, слишком… Его накрывает волной паники. Он не знает, как с этим справиться, и не справляется. Му Цин отвечает на поцелуй с лихорадочной страстью, шаря руками по спине Фэн Синя, сгребая ткань его одежды; тело слегка трясётся, в горле встаёт комок, и Фэн Синь, очевидно, чувствует, что что-то не так, потому что отстраняется и внимательно смотрит ему в лицо.       — Эй, ты чего?.. Ты… ты что, плачешь?       Му Цин дотрагивается до собственной щеки — на пальцах остаётся мокрый след. Какое унижение. Он готов провалиться сквозь землю от стыда.       — Я что-то не так сделал? — Фэн Синь не даёт ему отвернуться — поддевает под подбородок пальцем и разворачивает к себе. Янтарные глаза глядят с неожиданной и грустной серьёзностью. — Я не… мне казалось, ты тоже этого хочешь…       Му Цин изо всех сил мотает головой и, неловко схватив Фэн Синя за шиворот, приподнимается на локте и находит его губы своими. Поцелуй выходит мокрый и неловкий, но Му Цина это сейчас не слишком беспокоит — лишь бы Фэн Синь замолчал, лишь бы не бередил душу ненужными вопросами, на которые всё равно не получит ответа.       — П-п-пожалуйста, только с-с-сегодня… — прерывисто шепчет он в чужие губы. Слова вспархивают с языка, будто перепуганные птицы, раньше, чем он успевает остановить себя. — Тольк-к-ко сейчас… я хочу те… я хочу…       Фэн Синь, кажется, не до конца понимает смысл просьбы — и слава богам — но с готовностью кивает.       — Всё, что угодно.       Му Цин знает, что это ложь, но проглатывает её, слизывает с уголков рта Фэн Синя, когда они снова припадают друг к другу в долгом томительном поцелуе, который на вкус как безнадёжность, соль и рассвет. Всего один раз, говорит он себе. Всего один раз, и он сможет жить дальше. Это тоже ложь, но ложь привычная, и Му Цин с лёгкостью забывает о ней, когда смуглые пальцы проворно развязывают его пояс, а шепчущие ничего не значащие бессмыслицы губы оставляют нетерпеливые поцелуи на груди. Он не может лежать спокойно, ёрзает, пытаясь спрятаться от себя и непрошенных мыслей. Не получается. В отчаянной попытке Му Цин обхватывает ногами чужую талию, вскидывает бёдра и с тоскливым удовлетворением чувствует, как кожа на плече вибрирует от приглушённого стона. Это моё, думает он, закрывая глаза. Это только моё и ничьё больше. Он запускает пальцы под одежду Фэн Синя, впивается ему ногтями в спину в эгоистичном желании оставить след, чтобы Фэн Синь не смог о нём забыть, чтобы Се Лянь видел, что его любимая вещь принадлежит не только ему. Глупые фантазии, но Му Цин позволяет себе придаться им. Только сейчас. Пока не взошло солнце.       — Да что ты царапаешься, как кошка? — ворчат сверху. Вместе ответа Му Цин поворачивает голову и кусает Фэн Синя за ухо. Наградой ему служат острый вздох и заковыристое ругательство, пробормотанное куда-то в ключицу, и Му Цин с гордостью думает, что его догадка всё-таки подтвердилась.       Кусать с самого начала следовало сильнее.       Фэн Синь в отместку прихватывает зубами его кожу под ухом, и Му Цин издаёт жалобный, дрожащий стон. Прикосновения тёплых ласкающих рук прожигают до костей, и он мечется, не зная, куда себя деть. Никто и никогда не трогал его так. Никто больше и не тронет. Он весь натянут, как тетива лука, и Фэн Синь со знанием дела касается его в нужных местах, заставляя звенеть от напряжения. Если бы Му Цин мог трезво мыслить сейчас, наверняка сгорел бы от смущения, но вместо этого сгорает от желания. Он целует Фэн Синя с безрадостной жаждой, как обречённый на смерть припадает к последней чашке воды, и надеется, что его поцелуи смогут передать то, что он никогда не решился бы высказать словами.       Пожалуйста, стань моим.       — Я… — тяжело произносит Фэн Синь, осторожно сталкивая их лбами. Пальцы его правой руки бездумно гладят пряди чёрных, как смоль, волос Му Цина. — Я…       Му Цин слизывает каплю пота с его верхней губы. Только сегодня, отчаянно думает он. Фэн Синь медленно, пробуя ритм, подаётся вперёд бёдрами, и Му Цин запрокидывает голову и прижимает ладонь ко рту, чтобы заглушить всхлипывающий стон.       — Я…       — Фэн Синь! Где ты?       Они оба застывают, верные давней привычке повиноваться при звуке этого голоса. У Му Цина пересыхает в горле. Нет. Нет-нет-нет. Чужие янтарные глаза, подёрнутые дымкой, мигом становятся ясными и сосредоточенными.       — Фэн Синь?       Му Цин ничего не произносит вслух — знает, что эту битву он проиграл ещё до того, как она началась. Взгляд Фэн Синя мечется к двери, и он открывает и закрывает рот, явно раздираемый на части. Му Цин не позволяет себе надеяться. Надежда — это роскошь. Он лишь слабо сжимает чужое предплечье, приковывая к себе взгляд растерянных глаз, и говорит беззвучно, одними губами: не надо. Пожалуйста, не надо.       Пожалуйста, пусть хоть в этот единственный раз нас будет только двое.       — Фэн Синь, ты здесь? — В голосе Се Ляня прорезаются едва заметные нотки паники, и Фэн Синь решительно отстраняется. Ему хватает совести выглядеть виновато, но Му Цин в любом случае на него уже не смотрит: закрывает глаза и отворачивается.       — Да, Ваше Высочество?       — Ты тут? — с нескрываемой радостью и облегчением восклицает Се Лянь. — Как хорошо! Вы там с Му Цином? Мне можно войти?       — Нет! — в унисон выкрикивают они, обмениваясь полными ужасами взглядами. Му Цина окатывает паникой, словно кто-то плеснул ему в спину ледяной водой из колодца. Не дай небо принц застанет их в таком виде! Он осматривает себя — весь красный от поцелуев, со свисающей с пояса одеждой, припухшими губами и растрёпанными волосами… стыд, да и только! Истины ради, Фэн Синь выглядит ничем не лучше, и Му Цин, бросив в его сторону взгляд, моментально вспыхивает от накативших воспоминаний вперемешку с фантазиями и отводит глаза. Нет, такого Фэн Синя он никому не хочет показывать. Это тоже — только его.       — Тут… тут жуткий бардак, Ваше Высочество! Я помогаю Му Цину убираться.       Му Цин закатывает глаза и шевелит губами: «Какая убедительная ложь». Фэн Синь лишь кривится, машет рукой в ответ, словно отгоняет надоедливого комара, и прочищает горло. Му Цину остаётся только наблюдать за происходящей на его глазах переменой. От былого распаляющего жара не остаётся и следа — сейчас Фэн Синь весь собран и предельно сосредоточен, готовый сорваться с места и броситься защищать наследного принца от кого и чего угодно.       — Что-то случилось? Вы в опасности?       — Нет-нет, — фальшиво смеётся Се Лянь. — Я просто… мне… мне приснился кошмар. О матушке с отцом. Они были… они… Словом, я проснулся и не нашёл тебя, и я подумал… ох, это такие глупости, правда, прости, что побеспокоил…       — Я всё понял, Ваше Высочество, — энергично кивает Фэн Синь, хоть Се Лянь его и не видит. Зато видит Му Цин — и снова отворачивается. Так проще. Жаль, уши заткнуть воском не получится. — Я сейчас приду, не беспокойтесь.       Се Лянь рассыпается в благодарностях и уходит. Фэн Синь, отползя подальше, проворно поправляет одежду и волосы. Му Цин садится, но собственные одеяния, сползающие с одного плеча, приводить в порядок не торопится. Просто смотрит. В упор и значительно.       Как жаль, что он не умеет убивать взглядом.       — Послушай, я… — Закончив, Фэн Синь поворачивается, поджимает губы и неуверенно протягивает руку — с ласковой осторожностью, будто раздумывая, гладить или нет дворовую кошку. — Я должен… ты сам понимаешь, Его Высочество…       Му Цин резко отталкивает чужую руку и поднимается, торопливо запахивая одежду. Ну вот и всё. Он дал Фэн Синю последний шанс, которого тот не заслуживал, и Фэн Синь этот шанс упустил. Как и следовало ожидать. С чего Му Цин вообще решил, что у них может быть хоть что-то хорошее? Он закрывает на секунду глаза, делает рваный глубокий вдох. Его руки дрожат, и он сжимает их в кулаки, пряча в рукавах. Боги точно его ненавидят. Всего раз он решил, что может получить то, что хочет, и, разумеется, Се Лянь появился и снова напомнил, кому принадлежит всё в этом дворце. Может, оно и к лучшему. Никакая иллюзия не длится вечно, и чем раньше она развеется, тем легче.       — Я всё понимаю. Хозяин поманил пальцем, и ты готов бежать на его зов, как верный пёс.       Фэн Синь тоже встаёт на ноги, привычно хмурясь. В прорезанном робкими солнечными лучами полумраке видны следы румянца на его лице.       — Следи за языком! Ты его слышал, он напуган и…       — Он взрослый мальчик! — шипит Му Цин, тихо, чтобы никто, кроме них двоих, не услышал. Даже в приступе ярости он не позволяет себе забыть, что у дворцовых стен есть уши. В конце концов, возможность забывать — тоже роскошь. — Мог бы сам справиться с кошмарами!       Что-то сжимает сердце в тисках, и Му Цин запоздало понимает, что это ревность. Глупость, да и только. Как можно ревновать кого-то, кто никогда тебе не принадлежал? Но сейчас у него нет ни времени, ни желания размышлять над такими тонкостями.       — Но, разумеется, — продолжает он, глядя в темнеющие от гнева глаза напротив, — иди, вытри ему слёзы, подай носовой платок. Уверен, он будет благодарен. Может, даже разрешит тебе согреть его постель, ты ведь об этом всегда мечтал, правда?       — Закрой рот!       Однажды, оглянувшись назад, Му Цин признается (правда, только себе), что эту пощёчину он заслужил. Но это будет потом. А сейчас — в голове слегка звенит от удара, и он прикладывает холодные пальцы к щеке, пульсирующей горячей болью. Фэн Синь громко дышит и буравит его колючим негодующим взглядом.       — Как ты… Как ты смеешь так говорить о нём? После всего, что он для тебя сделал? Ты окончательно забыл своё место?       Му Цин думает, останется или не останется синяк.       — Забыл, — говорит он и морщится: двигать мышцами лица больно. — Спасибо, что напомнил.       Он поднимает на Фэн Синя усталые глаза и ненавидит его, весь мир и заодно — себя. Что угодно. Му Цин мог выбрать что угодно, но захотел его. И одно это служит веским доказательством, что, сколько бы он не бранился на Фэн Синя за его тупоголовость, самый главный идиот здесь — он сам. Так вляпаться — это надо ещё уметь.       — Одна вещь, — произносит Му Цин, и глаза предательски щиплет. Фэн Синь хмурится в недоумении. — Всего одна вещь, ко-ко-которую я хотел для с-с-себя… и… и это… поч-ч-ч-ему это должен б-б-был быть ты…       Плечи Фэн Синя опускаются, и он, мигом сбросив воинственный вид, делает неуверенный шаг вперёд. В его глазах мелькает что-то, похожее на жалость, и Му Цин готов задушить его. Подачку в виде жалости он никогда и ни от кого не примет.       — Я не думал… послушай, то, что между нами было… мы всё ещё можем…       — Я тебя ненавижу, — выдавливает Му Цин, проглатывая заикание. Фэн Синь останавливается как вкопанный. — Ты всё испортил. Я ничего и никогда не хотел так, как… но ты… я знаю, он всегда будет на первом месте, ты всегда будешь его, и я не… я не могу делиться. Я так хотел те… я так хотел этого, и ты всё, всё испортил.       Молчание дрожит между ними, как натянутая струна. Му Цин не двигается с места. Возможно, если он простоит здесь достаточно долго, то превратится в статую и ему не придётся разбираться со своими чувствами. К сожалению, Фэн Синя такая перспектива не устраивает, потому что он вдруг подаётся вперёд, врезается в Му Цина и целует его открытым, ищущим, умоляющим ртом с таким отчаянным жаром, что всё тело занимается огнём. Му Цин не отталкивает его, но и не размыкает губ. Это стоит определённых усилий, но он бы никогда не выбрался из трущоб, если бы не умел отказываться от того, что хочется, ради того, что нужно.       Левую половину лица всё ещё саднит от удара, и Му Цину больно, но это необходимая, правильная боль. Урок на будущее. Возможно, он наконец разучится хотеть вещи, которые никогда не будут ему принадлежать, и людей, которые никогда не будут хотеть его в ответ. Давно пора.       В какой-то момент Фэн Синь наконец отстраняется, и в его глазах читается раненое непонимание. Му Цину почти его жаль. Почти. Он выпрямляет спину, выжидает напряжённое мгновение, а потом коротко сплёвывает на пол и вытирает губы рукавом — медленно, не отводя взгляда от чужих глаз. Фэн Синь меняется в лице. Му Цину самую капельку хочется умереть.       Входная дверь громко хлопает, и Му Цин остаётся один в своей тесной комнате, наполненной стиранным бельём и лучами восходящего солнца.       Он падает на пол, и его тошнит.