Paradise Under Tiles

Жара была липкая и вязкая, будто ты находишься внутри чайника, а не на свежем воздухе. Лавина тепла обрушилась на них сразу, как только они спустились с трапа самолёта. Танос прищурился, глядя на знойное небо, и выдохнул сквозь зубы: — Ну что, брат, приехали. Пхукет. Мать его, Пхукет! Он широко раскинул руки, словно хотел обнять всю эту грязную, шумную, обугленно-красивую землю. За его спиной хрипло засмеялся Нам-гю, держа в одной руке пластиковый пакет, в другой — бутылку с водой. — Ты уверен, что это не Пусан? — хмыкнул он. — Пахнет, как у тётки в квартале — жареной рыбой и бензином. — Не неси хуйню, — Танос хлопнул его по плечу. — Тут воздух, сука, как кисель. И пахнет как жареный рис с носками. Родина, блядь. Рай для обожжённых долбоёбов вроде нас. Их встретил тук-тук, облепленный рекламами и громкой попсой. Шофёр кричал что-то непонятное, а Танос, не разобрав ни слова, просто заорал в ответ: — Брат! Пляж! Жар! Бикини! Гони, ёпта! Поездка была как сон: пальмы мелькали перед глазами, вывески на тайском языке сверкали как новогодние гирлянды, голова гудела. Нам-гю курил, выставив руку за борт, волосы его развевались, а лицо было спокойным, как у человека, который наконец нашёл себя в этом мире абсурда. — Я в жизни не был так близко к спокойствию, — выдохнул он. — Или это таблетки наконец встали как надо? Танос только кивнул, не в силах говорить: его глаза впитывали каждую пылинку, каждое солнечное пятно, каждый вдох свободы. Всё в нём пульсировало, вибрировало, звенело. Он ощущал, как солнце обволакивает кожу, проникая внутрь, расплавляя реальность. Он чувствовал себя так, будто каждая клетка тела впервые за долгие годы вспоминала, что значит быть живым — не просто дышать, а вдыхать смысл, не просто видеть, а замечать. --- Они остановились в отеле, где ресепшн был засыпан песком, а персонал улыбался так широко, как будто вот-вот проглотит тебя целиком. Комната была маленькая, но с видом на море. Или им так показалось. Шторы цвета манго, стены — как будто из плетёного бамбука. В углу стояла бутылка с водой, обёрнутая в мокрое полотенце. Танос крутился по номеру, вытирая пот со лба, пока Нам-гю валялся на кровати, закинув ногу на подушку и шевеля пальцами, будто бы дирижировал невидимым оркестром. — У нас всё есть, брат, — бормотал он. — Море. Жара. Небо, как сваренный леденец. И ты. — И унитаз, — добавил Танос. — Всё, что нужно человеку для счастья. Ну, может ещё вентилятор, и чтобы ноги не прилипали к полу. Они не стали долго задерживаться внутри: разделись почти догола, нацепили цветастые рубашки и побежали к воде. Песок был горячий, словно угли, но это только подстёгивало. Нам-гю закричал: — ЕБАТЬ Я СЧАСТЛИВ! ТАНОС! МЫ СДЕЛАЛИ ЭТО, СУКА! И бросился в воду. Волны обняли его, как мать, которой не было. Соль разъедала губы, солнечные блики били по глазам. Танос прыгнул следом, плещась и смеясь. Они плавали, ныряли, хватали друг друга за ноги, падали, катались в волнах, будто были не наркоманами с адским прошлым, а просто детьми на каникулах. Смех их был громким и настоящим, как будто он отскакивал от самих облаков, и даже чайки, кажется, смеялись с ними. На берегу они купили кокос, сели на полотенце и жевали мякоть пальцами, не зная ложек. — Ты знаешь, — сказал Танос, глядя на Нам-гю, — это, возможно, лучшее, что было в моей жизни. Прямо вот это. Ты. Пляж. Кокос. Пот в заднице. Нам-гю засмеялся, потом стал серьёзным. — Я тоже. Даже если это всё пиздец какой-то. Даже если мы завтра сдохнем. Танос наклонился и поцеловал его. Солёно. Немного больно. По-настоящему. --- Вечером они пошли в бар, где музыка резала уши, а коктейли отдавали бензином. Танос отплясывал так, как будто в нём поселился демон, Нам-гю сидел на стойке и курил сигарету за сигаретой, кидая их в пепельницу в форме лягушки. — Танцуй, ублюдок, пока не развалишься! — кричал он. Танос отвечал средним пальцем и делал пируэт. Потом они убежали на пляж, пили из горла, кричали в небо, лепили хуй из песка и называли его министром туризма. Они даже пытались приделать ему очки из двух окурков и построили вокруг маленький парламент из ракушек. Они играли в карты с тенями от пальм, устраивали голосование, кто из них круче, а потом оба проигрывали и бежали в воду снова, как будто волны могли отмыть прошлое. Они целовались в солёной воде, забывая дышать, а потом лежали на берегу, мокрые и счастливые, пока кто-то из них не сказал: — Нам нужно остаться здесь навсегда. --- Вода в ванной была ледяная. Танос открыл глаза. Пузырь пены прилип к его лбу, волосы мокрые, губы в синяках. Рядом лежал Нам-гю, согнувшись, как эмбрион, держа в руке пустой флакон из-под шампуня. Из раковины текла вода. Лампочка моргала, как и всё это время. На полу валялась рубашка. На плитке — остатки лапши. На зеркале было написано что-то маркером: «Бали, сука!». Свет моргал. Было тихо. Слишком тихо для Пхукета. — Брат... — хрипло прошептал Танос. — Где пляж? Нам-гю моргнул. Улыбнулся криво. — В башке, брат. Мы не летали. Мы даже сраный туалет не покидали. Танос сел, вода хлюпнула. Ванная казалась слишком узкой. Пальм не было. Солнца не было. Только запах затхлой воды и мыла с лимоном. Он засмеялся. Глухо. Глупо. — Значит, всё это... — Всё это было, Танос. Просто... здесь. — Нам-гю ткнул пальцем в висок. — И вон там. — Показал на грудь. — Мы построили Пхукет из фантазий, из остатков памяти, из звуков рекламы и вкуса лапши. И это был наш Пхукет. Настоящий, потому что мы его чувствовали. Потому что мы были там, даже если не ногами. Танос посмотрел на него, потом на воду, потом снова на него. — Давай, блядь, завтра в Японию. Или в космос. — Только не забудь налить горячую воду, долбоёб. — А ещё возьми соль, чтобы она щипала губы. И свет, много света. Чтобы мы снова ослепли от счастья. И они снова рассмеялись. Ванная медленно остывала. Мир возвращался. Но где-то в глубине, там, где остаётся самое главное, они всё ещё были вдвоём. На пляже. Солнце. Кокос. И любовь, пусть и с привкусом хлорки.