Paradise Under Tiles

Прошло 3 месяца после той курортной ночи. Каждый из них уехал, не оставив следа. Но иногда даже одно тело помнит сильнее, чем память. И возвращение — не всегда о билетах и перелётах. Иногда возвращение — это запах, взгляд, случайное столкновение. Или выбор.

--- Аэропорт Сеула был переполнен. Нам-Гю шёл по залу прилёта с рюкзаком, сигаретой за ухом и утомлённым взглядом, хотя не спал уже почти сутки. Он не должен был быть здесь. Всё должно было пройти тихо — слетать в Пусан, подписать бумаги, вернуться в одиночество. Но судьба решила иначе: рейс отменили, и его пересадили на ближайший. Он направлялся к выходу, когда остановился. Остановился — потому что увидел его. Танос. Такой же высокий. Такой же небрежно роскошный — тёмная куртка, толстовка с капюшоном, очки в волосах. Он стоял у кофе-стойки, держал стакан и, судя по раздражённому выражению лица, спорил с баристой. Их взгляды пересеклись. Гром среди бела дня? Нет. Это было похоже на ту жару из джакузи — накатывающую мгновенно, тихо, без звука, но обжигающую до корней. Ни один не пошевелился. Ни один не отвернулся. Нам-Гю первым пошёл вперёд. Медленно, будто проверяя, не галлюцинация ли. Танос опустил кофе, выдохнул и встретил его без тени удивления — будто знал, что это произойдёт. — Ты должен был быть на Бали, — первым сказал Танос. — Ты должен был быть миражом, — парировал Гю. — А оказался у стойки с латте. — Тебе капучино? — Нет. Мне причина, почему ты здесь. — Бизнес. — И? — И ты. --- Через полчаса они молчали в номере дешёвого отеля неподалёку. Ни поцелуев, ни секса. Ни даже прикосновений. Только взгляд. — Почему ты не оставил номер? — нарушил тишину Нам-Гю. — Потому что надеялся, что мы встретимся вот так. Случайно. Без обязательств. Без игры. — И вот мы встретились. — Да. — И что теперь? — А теперь я скажу тебе: пошли со мной. — Куда? — Куда угодно. Мне плевать. Только не исчезай снова. --- Нам-Гю смотрел на него. На того самого мужчину, с которым не было ничего — кроме ночей, шепота, секса. И сейчас... не было ничего, кроме этого пульса в висках, глупой надежды и злой тоски, которую он прятал два месяца. — Только одну ночь, — выдохнул он. — Я не буду настаивать. — Но если ты снова исчезнешь — я убью. — По рукам. --- Номер в дешёвом отеле оказался удивительно чистым. Всё — от стены до занавески — будто существовало только для одного: не мешать. Не мешать дыханию, не мешать желаниям, не мешать двоим, которые снова оказались наедине после слишком долгой паузы. Нам-Гю сидел на краю кровати, голый по пояс, с влажной салфеткой в руках. Он протирал шею, как будто пытался смыть чужое прикосновение до того, как оно снова появится. Танос стоял у окна, смотрел вниз — на машины, огни, на город, который был чужим им обоим. — Ты не хочешь обниматься, — сказал он вдруг. — А ты хочешь? — бросил Гю, не оборачиваясь. — Я хочу знать, на что имею право. — Ни на что. — Но я снова здесь. — А значит, ты снова — чужой. Танос медленно повернулся, подошёл, встал сзади, касаясь только дыханием. Не руками. Не телом. Только дыхание на коже. Только тепло. — А что, если я пришёл, чтобы остаться? — Ты всегда приходишь для ночи. А утром превращаешься в билет на самолёт. — А если я отменю рейс? — Тогда я первый выгоню тебя из этого номера. Он обернулся. Глаза у него были злые, голые. Без масок, без фраз. Это не был флирт. Это было всё, что в нём накопилось за месяцы: похоть, разочарование, тоска, ненависть, острое желание снова — и, возможно, впервые — принадлежать. Танос наклонился. Медленно. Без слов. Их губы встретились не как в кино. Не как в клише. Они врезались друг в друга, как два куска железа под током. Грубо, с хрустом челюсти. С языком. Со злостью. Он толкнул Нам-Гю на кровать. Резко. Так, что тот коротко выдохнул и тут же прикусил губу. — Хочешь показать, что ты всё ещё главный? — прошипел он. — Хочу показать, что я скучал. — Показывай. --- Всё происходило быстро. Простыня скользнула под телами, одежда — долой, а под ней — всё то же: тело, которое Танос помнил наизусть. Углы бёдер. Ямка на животе. Шрам под ключицей. Его пальцы прошлись по ним, как будто проверяя: не изменилось ли. Всё на месте. Нам-Гю выгибался, будто не давал права на контроль, но всё же — позволял. Только Таносу. Только сейчас. — Сильнее, — выдохнул он. — Быстрее. Или ты стал нежным за три месяца? — Хочешь жёстко? — Танос облизал его ухо. — Я выебу тебя так, что утро покажется сказкой. И он не врал. Тело двигалось, как в танце. Их стоны глохли в подушках, пальцы оставляли следы, ногти царапали плечи. Гю кусал, вцеплялся, выгибался — но не от боли, а от жадности. Он хотел почувствовать всё, до костей. До того, чтобы боль завтра напоминала, что это было реально. --- — Ты всё ещё тот же, — выдохнул он, лёжа на спине, весь вспотевший, с затуманенными глазами. — А ты всё ещё пьянеешь от злости. — Лучше от злости, чем от иллюзий. Танос замолчал. Он смотрел на потолок, как будто там был экран с ответами. — Я не обещаю, что останусь, — сказал он наконец. — Хорошо. — Но я обещаю, что завтра не исчезну без слов. — Ладно. — Я скажу, если уйду. — Скажи. — Но, может, я не уйду. Нам-Гю не ответил. Он закурил. Глубоко затянулся. И бросил сигарету в пустой стакан. Это была ночь. Только одна. Но в ней было больше, чем в любой жизни до. --- В гостиничном номере пахло телом, вином и табаком. Простыни были скомканы у края кровати, один из подоконников испачкан пеплом, а лампа на тумбочке еле держалась в креплении. Утро пришло — тихое, пасмурное, со слабым ветерком из приоткрытого окна, но оно не принесло тишины. Оно принесло вопросы. Нам-Гю проснулся первым. Он лежал на животе, спиной к Таносу, и какое-то время просто не двигался. Не потому что устал. Потому что не знал — что делать. Не знал, хочет ли он, чтобы Танос был здесь. Но и точно знал, что не хочет, чтобы его не было. Он сел. Потянулся. Увидел в зеркале на стене на своей шее отпечаток зубов. Вчерашний. Один из многих. — Ты опять наделал меток, как собака, — пробурчал он, глядя в отражение. — Могу поставить кольцо, если хочешь, — раздался за спиной хриплый, ещё сонный голос. — Только если ты приедешь с ним в ад. — Я уже там. — Танос протянул руку и коснулся его поясницы. — И, похоже, это твоя постель. — Моя постель давно сгорела. Как и все мои ожидания. Он встал, накинул рубашку, закурил, и, подойдя к окну, замер. Улица была мокрой. Шины машин шуршали по асфальту, прохожие торопились под зонтами. Танос сел на краю кровати, не сводя с него взгляда. Тихо, внимательно. Словно ждал чего-то. — Что теперь? — наконец спросил. — Что ты хочешь? — Хочу поесть с тобой завтрак, не трахаться при этом, не драться и не прощаться. Пока нет. — Это ты называешь “хочу”? Это звучит, как будто ты просишь. — Может быть. — Тогда ладно. Я тоже голоден. Но предупреждаю: если в ресторане будет овсянка, я устрою там бунт. --- Завтрак оказался почти нормальным. Почти — потому что Танос сидел напротив, читал новости с планшета и выглядел так, будто никогда не трахал тебя в джакузи на вилле под тропическим дождём. Нам-Гю смотрел на него и жевал медленно. Он чувствовал, как всё внутри него шевелится. Медленно. Опасно. — Мне предложили контракт, — бросил Танос, не поднимая головы. — Где? — В Сеуле. На пару месяцев. — И? — Я думаю согласиться. Нам-Гю отодвинул тарелку. — Не ради меня же? Танос поднял глаза. Долго молчал. Потом сказал: — Нет. Ради себя. Ради нас — возможно. Если ты не будешь пинать меня каждый раз, когда я рядом. — А если буду? — Тогда всё будет по-старому. Грубый секс, сигареты и пустые номера. Нам-Гю медленно выдохнул. Встал. Окинул Таноса взглядом — и в этом взгляде было всё. Сложность. Злость. Привычка. Жажда. — Ладно. Можешь остаться в городе. — Можно у тебя? — Нет. Но можешь звать меня на ужин. И я не всегда скажу “нет”. — Уже прогресс. — Не обольщайся. Это не про нас. Это про то, что я голодный. Всё ещё. Танос усмехнулся. И в этой усмешке впервые не было победы. Только облегчение. --- Позже, у выхода из гостиницы, они стояли под навесом. Нам-Гю застёгивал куртку, Танос крутил в пальцах зажигалку. — Ты правда не уезжаешь? — спросил Гю, не глядя. — Пока — нет. — Тогда иди домой. Отдохни. И не пиши мне. — Почему? — Потому что если ты напишешь, я отвечу. А если ты ответишь — мне будет хотеться снова. А это... чёрт, это начало. — Может, и не худшее начало, — пробормотал Танос. — Молчи, пока я не передумал. Он поцеловал его резко. Один раз. Почти сердито. И развернулся, уходя в дождь. --- А Танос остался стоять. Мокнуть. Улыбаться. И впервые за много лет — не бежать. --- Прошла неделя. Ровно семь дней с того утра, когда Танос остался в городе, а Нам-Гю ушёл без оглядки, в дождь, как будто между ними не было ни прошлых касаний, ни новых обещаний, ни секса, который дрожал в коленях до утра. Они не писали друг другу. Ни одного слова. Ни одного "как ты", ни одной бессмысленной смайликовой глупости. Они оба держались. И каждый день, в разных районах города, под разным небом, среди разных дел, оба думали. О том, как странно легко забывается всё — кроме голоса. --- На восьмой день Танос был в баре. Один. Тот самый, куда советовали “заглянуть, пока работаешь в Сеуле”. Он не пил — только сидел. Смотрел в бутылку, как в окно. Он не ждал. Просто... позволял себе ничего не делать. И тогда дверь открылась. Вошёл Нам-Гю. Неуверенно. Оглянулся. Увидел. И сделал шаг вперёд. — Ты сказал, не будешь писать, — бросил Танос, криво усмехнувшись. — Я и не писал. Я пришёл. Сам. — Почему? — Потому что скучал. Не по тебе. По ощущениям. По тому, как ты смотришь. По тому, как я не знаю, на что ты способен, пока не начнёшь. — А если я начну снова? — Тогда не останавливайся. --- Они молчали всю дорогу. Не было ни спешки, ни жадности. Только напряжение, тонкое, как волос, натянутое между взглядами. Когда оказались в квартире Таноса — ещё полупустой, с коробками, с матрасом прямо на полу, без штор и даже без занавесок — не раздалось ни одного слова. Нам-Гю прошёл внутрь, скинул куртку. Танос молча подошёл и поцеловал его в висок. Потом в щёку. В губы — чуть позже. Это не был тот секс, который случается в джакузи, в душной гостинице или между сигаретой и вызовом такси. Это было тише, медленнее. Без мата. Без хватки за волосы. Только кожа, влажная от пота. Только дыхание в шею. Только пальцы, которые держались, будто боялись, что это сон. Они двигались, как двое, которые знают: это может закончиться. Но всё равно идут до конца. Потому что иначе — никак. --- — Я не знаю, как это назвать, — прошептал Танос, лёжа на боку, скользя пальцами по ключице Нам-Гю. — Не называй. Просто останься. — Я и так здесь. — Я серьёзно. — И я. — Ты будешь завтра? — Да. — Послезавтра? — Буду. — Через месяц? Танос не ответил сразу. Он подумал. Впервые — по-настоящему. Потом наклонился, коснулся губами его уха и сказал: — Я не знаю. Но я хочу. — Этого достаточно. --- Они заснули под утро. Вместе. Без драм, без финала, без "люблю" и "навсегда". Только так, как умеют те, кто один раз уже прощался, но всё же нашёл путь обратно. Мир не стал другим. Курорты остались где-то в прошлом. Но тела — тела помнили. И теперь у них была вторая попытка. Не идеальная. Не навсегда. Но реальная.