Бессмертный на Поводке

Тишина в покоях Чжэнь Мо была не просто отсутствием звука. Это была живая, давящая сущность, сотканная из запрета и отчаяния. Лин Фэн сидел на краю чужеродно роскошной кровати, спиной к комнате, лицом к стене из полированного черного камня. Его собственное отражение в глянцевой поверхности было искаженным, размытым призраком: бледное лицо с запавшими, лишенными огня небесными глазами, иссиня-черные всклокоченные волосы, выбившиеся из хвоста. Белоснежные одежды Нефритовых Вершин, символ чистоты и долга, были запачканы кровью, пылью Святилища и теперь – слезами. Рукава порваны, на предплечье розовел свежий, тонкий шрам – подарок Зубощела и напоминание о его абсолютной беспомощности. Лин Фэн пытался кричать. Снова и снова. Напрягая горло до хрипа, до боли в легких. Но из его уст вырывался лишь беззвучный пар – жалкое подобие дыхания на морозе. Заклятие молчания Чжэнь Мо работало безупречно, как все, что делал этот демон. Оно не просто блокировало голосовые связки. Оно сжимало саму попытку звука где-то глубоко в грудной клетке, вызывая ощущение удушья и глубокого, унизительного онемения в горле. Каждая попытка была пыткой, напоминанием о его положении: немой вещью в золотой клетке. Ярость, еще недавно кипевшая в нем лавой, остыла. Осадилась на дно души тяжелым, токсичным шлаком. Осталась лишь глухая, всепроникающая боль. Она жила в нем множеством точек. На шраме на груди: Ледяное клеймо, вживленное черной кровью демона. Оно не просто болело. Оно пульсировало тупой, глубокой агонией, как вросший в сердце осколок вечного льда. Каждая пульсация отдавалась эхом в костях, напоминая о чужой, монструозной сущности, намертво привязанной к его душе. На руке. Свежий шрам от ножа горел колючим онемением, контрастируя с ледяным пожаром основного клейма. Физическое напоминание о тупой жестокости, которой он подвергся, и о том, что даже эта боль эхом била по его мучителю, делая его еще более ценным… и ненавистным имуществом. В горле. Постоянное, душащее ощущение невидимой пелены, сковывающей речь. Унижение немоты. И в его душе. Самая страшная боль. Чувство загрязнения. Его чистая душа “Небесной Ясности” – источник гордости, дар, данный для служения свету – была осквернена. Пронизана черными цепями ритуала, опутана ледяной пустотой Чжэнь Мо. Он чувствовал его постоянно. Как фоновый гул темной энергии. Как холодное пятно в самом центре своего существа. Как тень, нависшую над каждым его воспоминанием, каждой мыслью. Это было насилие над самой его сутью. Лин Фэн уронил лицо в ладони. Шелк меха под пальцами был мягким, но его прикосновение казалось оскорбительным, напоминанием о ложном комфорте его тюрьмы. Он пытался дышать глубже, но воздух, хотя и чистый, был мертвым, лишенным свежести горных вершин, аромата сосен и снега. А здесь слабым, едва уловимым шлейфом древней пыли, темной энергии и чего-то металлического. Запах власти и смерти. Именно этот запах, смешанный с собственным страхом и болью, стал спусковым крючком. Внутри, сквозь ледяную мглу отчаяния, пробился луч памяти. Яркий. Теплый. Невыносимо болезненный. Десять лет назад. Южные окраины Империи Цзиньтянь, предгорья Нефритовых Вершин. Ветер гнал по пыльной дороге клочья тумана и опавшие листья. Четырнадцатилетний Лин Фэн подтянул потрепанный холщовый мешок с жалкими пожитками потуже на плечо. Его ноги горели от долгой дороги, тонкие башмаки стерлись до дыр. Лицо, еще детское, но с уже проступающими острыми чертами, было перепачкано пылью, но глаза… глаза горели. Искренние, яркие искры надежды в сером мире. Он был никем. Сиротой, выброшенным семьей еще ребенком на улицу. Выживал, как мог: подрабатывал на полях, мыл посуду в харчевнях, спал в сараях. До того дня, когда пьяный старый солдат, болтавшийся у кабака, не рассказал о великом отборе. О клане Нефритовых Вершин, что искал учеников с «чистым сердцем и сильным духом». О мастерах, творящих чудеса заклинаний, защищающих слабых от тварей Пустоши. Для Лин Фэна это был не просто шанс. Это был смысл. – “Подальше от этой грязи,” – шептал он себе, карабкаясь по крутой тропинке к вратам клана. “Подальше от голода и страха. Я смогу… я смогу помогать. Как те мастера, что разогнали демонов-налетчиков у деревни Чан…” Врата клана поразили его воображение. Огромные, из светлого, почти белого дерева, с инкрустацией зеленого нефрита в виде пиков гор. За ними открывался вид на чистые, выложенные белым камнем дворы, павильоны с изогнутыми крышами, на горные вершины, укутанные в облака. Воздух был хрустальным, пахнул хвоей, снегом и… возможностью. Отбор был суров. Сотни таких же, как он – тощих, голодных, с горящими или потухшими глазами. Испытания на выносливость, на силу воли, на восприимчивость к духовной энергии. Лин Фэн падал. Поднимался. Стискивал зубы. Он не был самым сильным физически. Но когда старый мастер с бородой, как облако, положил ему на лоб холодный нефритовый определитель энергий ци… …мир взорвался светом. Не внешним. Внутренним. Чистым, ясным, как горное озеро в безветренный день. Он почувствовал, как энергия – линцзи – заструилась внутри него, теплая и живая, как первое весеннее солнце. Нефрит в руке мастера засиял ослепительным бело-золотым светом, залив все вокруг. Гул изумления прошел по толпе кандидатов. Лицо старого мастера, обычно непроницаемое, отразило истинное потрясение. – Небесная Ясность… – прошептал он, и его голос дрогнул. – Чистейшая душа. Редчайший дар, дитя. Лин Фэн не сразу понял значение слов. Он чувствовал только всепоглощающую радость, волну тепла и силы, поднимающуюся из самой глубины его существа. Он смотрел на свои руки – обычные, худые, рабочие руки сироты. И теперь они… творили свет? Его взяли. Не просто взяли – приняли с почестями. Старший Наставник лично пожал ему руку. Ему выдали чистые, бело-голубые одежды ученика, мягкие туфли, накормили досыта впервые за годы. У него появилась комната – маленькая, аскетичная, но своя. С кроватью, столом и видом на заснеженные пики. – Твоя душа – дар Небес, Лин Фэн, – говорил Старейшина Бай Сю на их первой встрече. Его голубые глаза, тогда еще не ледяные, а скорее строгие, смотрели на него с… ожиданием. – Она ключ к великим защитным искусствам, к очищению скверны, к исцелению ран мира. Усердно учись. Развивай дар. И однажды ты станешь Щитом Поднебесной. Твоя чистота – наша надежда в эти темные времена. Щит Поднебесной. Надежда. Эти слова горели в его сердце ярче любого заклинания. Он учился с одержимостью голодного. Постигал сложнейшие мудры, медитировал на ледяном ветру, часами отрабатывал контроль над своей чистой энергией. Он видел, как его линцзи, янтарно-золотая и кристально чистая, могла залечивать мелкие раны на деревьях, рассеивать скопления мрачной энергии, заставлять светиться защитные руны ярче. Он верил. Верил, что его боль прошлого, его сиротство – не зря. Что они привели его сюда, чтобы он стал чем-то большим. Чтобы он защищал. Чтобы он спасал. Чтобы его чистота стала светочем во тьме. Он мечтал стоять на стенах Сияющего Нефрита, его чистый щит ограждал бы тысячи от демонических орд. Мечтал найти источник Шэнь Юаня{1} и своей силой запечатать Бездонную Пасть. Мечтал увидеть, как страх уходит с лиц простых людей, потому что он, Лин Фэн, сирота с чистой душой, сделал мир безопаснее. {1. Шэнь Юань - Бездна} Воспоминание ударило с такой силой, что Лин Фэн физически содрогнулся. Он отдернул лицо от ладоней, уставившись в свое искаженное отражение в черном камне. Голубые глаза, теперь широко раскрытые, были полны не ужаса, а невыносимой, режущей горечи. Щит Поднебесной? Мысль пронеслась, острая, как осколок. Надежда? Горькая, беззвучная истерика сдавила грудь. Он посмотрел на свои руки – те самые руки, что должны были творить свет и защиту. Теперь они были пусты. Его духовная энергия… он попытался ее ощутить. Она была там, глубокая, чистая, как родник. Но! Ее опутали, задушили черные цепи связи с Чжэнь Мо. Каждая попытка призвать ее, направить, вызывала лишь жгучую обратную волну – ледяной укус темной энергии, эхо ярости и раздражения того, с кем он был связан. Его дар был запечатан не только внешне, но и изнутри. Этой проклятой связью, Лин Фэн не мог исцелить даже царапину, ни зажечь крошечный светильник. Он был пустым сосудом, в котором тлел лишь дар, ставший проклятием. Спасать мир? Его взгляд скользнул по роскошной, мрачной клетке. По полированным стенам, отражавшим его жалкое подобие. По зловещей лампе с зеленым пламенем. По тяжелой двери, за которой стояла невидимая стража. Я не могу даже спасти себя! – кричало внутри. Я заперт в сердце тьмы, в логове того, кого должен был уничтожить! Контраст между прошлым и настоящим был убийственным. Тогда – бедный, но свободный сирота с миром, открытым перед ним, с чистой силой в руках и надеждой в сердце. Теперь – пленник в шелках и мехах, но скованный по рукам и ногам невидимыми узами и заклятием молчания. Сила его была парализована, надежда растоптана в грязи и крови алтаря Святилища Пасти. Вместо того чтобы стоять на стенах, защищая свет, он валялся на полу в покоях Повелителя Тьмы. Сдавленный, беззвучный стон вырвался из его сжатого горла. Слезы – не яростные, как раньше, а тихие, отчаянные – снова потекли по его щекам. Он не пытался их смахнуть. Он смотрел в свое отражение в черном камне – искаженное, заплаканное, жалкое. Отражение того, во что он превратился. Тени под его глазами казались глубже, черты – резче, старше. В янтарных глазах не осталось ни искры былой надежды. Только пустота, отражающая пустоту того, с кем он был связан. “Кем я стал?” – пронеслось в оцепеневшем сознании. Сирота, мечтавший о силе для добра… превращенный в немую игрушку в руках зла. Моя чистота… моя единственная ценность… обратилась против всего, во что я верил. Лин Фэн медленно поднял дрожащую руку, не к горлу, а к груди. К тому месту, где под одеждой пылало ледяное клеймо. Его пальцы коснулись ткани над шрамом. Даже через материал он чувствовал его мерзостный холод и тупую пульсацию. Это был символ его падения. Его вечного плена. Его превращения из надежды в инструмент тьмы. Он сидел так долго, в гнетущей тишине роскошной тюрьмы, слушая лишь тиканье собственного отчаяния и далекий, ненавистный гул связи с Чжэнь Мо в глубине души. Внезапно, сквозь горечь и боль, пробилась новая мысль, слабая, как первый луч солнца после долгой ночи, но ужасающе ядовитая: Если моя боль причиняет ему боль… Если моя смерть станет его смертью… Мысль оборвалась, не законченная, но повисшая в сознании тяжелым, темным облаком. Это была мысль не о спасении. Это была мысль о мести. Окончательной. Ценой собственной жизни. Но мог ли он? Хватит ли у него сил ненавидеть так сильно, чтобы убить и себя, и чудовище? Или эта связь, эта проклятая зависимость, уже съела и эту последнюю возможность… Спустя пару часов. Лин Фэн не мог нормально думать, он попытался уснуть, чтобы с надеждой проснуться и понять, что это все был кошмар. Но сон все не приходил. Он все размышлял только об одном: о самоубийстве – о последнем, отчаянном ударе по Чжэнь Мо через их общую агонию. Эта мысль пустила в душе Лин Фэна ядовитые корни. Она не была благородной жертвой. Это был акт чистейшей ненависти, грязный и отчаянный, как плевок в лицо вечности, которую искал демон. Пусть смерть станет его адом. Его дрожащие пальцы полезли за воротник белоснежной, ныне запачканной и порванной рубахи. Там, приколотая изнутри к прочному холсту, надежно спрятанная от чужих глаз, была его единственная оставшаяся связь с прежней жизнью, с миром света. Нефритовая заколка. Простая, изящная шпилька, выточенная из кусочка горного нефрита светлого, почти молочного оттенка, с едва заметной прожилкой бледно-зеленого. Подарок Старейшины Бай Сю в день его официального принятия в ряды учеников клана. “Пусть чистота камня напоминает тебе о чистоте твоей души и долга, Лин Фэн,” – сказал тогда старейшина, и в его глазах еще не было ледяной подозрительности, а лишь строгая надежда. Теперь этот камень, символ чистоты и долга, он вытаскивал как последний кинжал. Его пальцы сжали холодный, гладкий нефрит. Он ощущал его форму – заостренный конец, достаточно прочный… достаточно острый, если вонзить со всей силы. Он поднес шпильку к груди, туда, где под тканью пульсировало ледяное клеймо ритуала. Сердце бешено колотилось, смешивая страх смерти с ядовитым предвкушением мести. Он представил, как острие вонзается сквозь ткань, сквозь кожу, сквозь ребра… прямо в сердце. Представил волну своей агонии, умножающуюся в тысячу раз и обрушивающуюся на Чжэнь Мо через их связь. Представил его лицо, искаженное не яростью, а чистым, животным ужасом перед неожиданным концом и вечной пустотой, которая последует. Да… Он зажмурился, готовясь к последнему, отчаянному движению. Весь его мир сузился до острия нефрита, до пылающего шрама, до гудящей в ушах собственной крови. Ярость и отчаяние слились в единый, разрушительный импульс. Его рука напряглась, мышцы сжались… Ти-ти-тик! Звук. Резкий, высокий, настойчивый. Как камешек, брошенный в стеклянный колокол. Он врезался в гнетущую тишину покоев, разорвав концентрацию Лин Фэна. Он вздрогнул, глаза рефлекторно открылись, рука с заколкой замерла в сантиметре от груди. Звук шел не от двери. Не из стен. Он исходил из складки его одежды, у пояса. Туда, куда он автоматически сунул свои немногочисленные вещи после похищения, не глядя, в полубессознательном состоянии от шока. Сердце Лин Фэна пропустило удар, потом забилось с удвоенной силой, но уже по другой причине. Нет… Не может быть… С дрожащими руками он сунул пальцы в складку ткани, нащупывая знакомый округлый, гладкий предмет. Он вытащил его. Голубой круглый камень связи. Артефакт размером с куриное яйцо, выточенный из редкого лазуритового сланца, испещренного тончайшими серебряными прожилками-контурами. Подарок Сяо Жуй перед ее отъездом на поиски древних артефактов в опасные Горы Сунши. Девушка младше него на несколько лет, внучка старейшины Бай Сю. Она была шумной головной болью у всего клана, в особенности у своего деда. То взрыв в ее лаборатории, где она изучала опасный артефакт и случайно отвлеклась, и тот сломал крышу и напугал многих. То едкий горький дым, вырывающийся из дома травников, когда она выбежала после эксперимента по цвету своих волос и теперь ходила с яркими огненными кончиками волос. За последнее она получила десять плетей лично от Бай Сю, ведь волосы так и не вернулись в свой прежний оттенок. И ее приключения по поиску редких артефактов каждый раз заставляли всех старейшин угрюмо качать головой. – Держи, глупый брат! – весело сказала она, сунув камень ему в руки перед своим недавним отъездом: – Если вдруг соскучишься или попадешь в переделку – просто сожми его и крикни мое имя! Я услышу! Ну, почти услышу… если не буду в зоне искажения реальности. Но попробовать стоит! Камень в его ладони вибрировал, излучая слабый, теплый лазурный свет. Рисунок серебряных прожилок на его поверхности пульсировал, как живой. И снова: Ти-ти-тик! – настойчивый, требовательный сигнал вызова. Лин Фэн замер, как парализованный. Нефритовая заколка забыта в другой руке. Весь его мир, еще секунду назад сжатый до точки самоуничтожения, распахнулся с мучительной, обжигающей надеждой. Сяо Жуй… Она жива! Она звонит! Слезы – уже не от отчаяния, а от невыносимого облегчения и новой волны горя – хлынули из его глаз. Она не знает. Не знает, что он здесь! Камень снова затикал, настойчивее. И затем из него, чистый, звонкий, наполненный тревогой и силой, прозвучал голос. Ее голос. – Лин Фэн? Лин Фэн, ты слышишь?! Эй, глупый брат, отзовись! Сяо Жуй. Ее голос был как глоток родниковой воды в пустыне. Но в нем не было обычной веселой дерзости. Была сдавленная паника, дрожь, которую она пыталась скрыть под напором. – Я только что вернулась на окраины Вершин… Лин Фэн, что здесь произошло?! Весь Зал Безмолвного Созерцания… он… он разрушен! Как после битвы божеств! Я чувствую остатки… его энергии! Темной, как сама Бездна! И Старейшины… – голос ее дрогнул. – Дедушка говорит… говорит что-то страшное. Что Чжэнь Мо взял тебя. Что ты… что ты связан с ним! Что ты теперь угроза! Она сделала паузу, ее дыхание в камне звучало учащенно, прерывисто. – Лин Фэн, это ложь, правда? Отзовись! Скажи что это ложь! Скажи, что ты жив! Скажи, что ты… не с ним! Каждое слово било Лин Фэна по душе, как молот. Правда. Вся правда, озвученная ее голосом, была в тысячу раз ужаснее. Он был с ним. Он был связан. И он не мог ответить. Заклятие молчания, как ледяной ошейник, сжимало его горло. Он открыл рот, изо всех сил пытаясь выдавить хоть звук, хоть хрип. Напряг мышцы гортани до судорог. Но ничего! Только беззвучный выдох и ощущение удушающей ледяной плиты, перекрывшей голос. Слезы текли по его лицу, капая на камень в его руке, заставляя его серебряные прожилки мигать тревожно. – Лин Фэн? Ты слышишь меня? Почему ты молчишь?! – в голосе Сяо Жуй прорвалась настоящая паника. – Он… он сделал что-то с тобой? Ты ранен? Ты не можешь ответить?! Он сжал камень связи так сильно, что гладкий лазурит впился в ладонь. Он кивал безумно, как будто она могла его видеть, тряся головой, пытаясь всем телом передать: Да! Да, я слышу! Да, я здесь! Да, я не могу говорить! Помоги! Но камень связи не передавал жесты. Только голос. Голос, которого у него не было. – Слушай, я не знаю, слышишь ли ты меня… но если слышишь… Держись, понял? – ее голос стал резче, в нем зазвучала стальная решимость, знакомая по часам, проведенным над сложнейшими схемами формаций. – Я найду способ. Я что-нибудь придумаю. Я не верю ни дедушке, ни старейшинам! Ты не стал бы злом! Не мог бы! Этот демон… он что-то сделал. И я это исправлю. Только… ДЕРЖИСЬ! Сигнал стал прерывистым. Голубой свет камня замигал, серебряные нити поплыли, как в тумане. – Проклятье… искажение… Лин Фэн… если ты… – голос Сяо Жуй распался на помехи, на статические щелчки. Ти-ти-тик! – последний отчаянный сигнал. И камень погас. Тепло ушло. Вибрация стихла. В ладони лежал просто красивый, холодный голубой камень с серебряными узорами. Тишина снова обрушилась на покои. Но теперь она была другой. Не давящей пустотой отчаяния, а глухим, оглушающим грохотом обрушившихся надежд и нового осознания. Сяо Жуй знала. Она верила в него. Она пыталась связаться. Она будет искать способ. Но она не знала главного – что он заперт в клетке не только физически, но и в тишине заклятия. Лин Фэн медленно разжал пальцы. Нефритовая заколка выпала на черный шелк кушетки, безвредно сверкнув молочным блеском. Самоубийство… оно казалось теперь не просто актом мести, а предательством. Предательством Сяо Жуй, которая верила в него и рвалась на помощь. Предательством того самого света, который он когда-то хотел защищать. Держись, – эхом звучал в его голове ее голос. Он посмотрел на потухший камень связи, потом на дверь, за которой скрылся Чжэнь Мо. Ярость никуда не делась. Она клокотала под грудью, смешанная с болью и новым, острым чувством – необходимостью выжить. Чтобы дождаться Сяо Жуй. Чтобы дать ей шанс. Чтобы не умирать немым рабом в логове врага. Но чтобы выжить и ждать… ему нужен был голос. Хотя бы шепот. Хотя бы возможность сказать я здесь в камень связи в следующий раз. Первая, непреложная задача: снять заклятие молчания. Мысль о необходимости просить Чжэнь Мо о чем-либо вызвала в нем приступ тошноты. Унижение горело на щеках. Просить своего мучителя, тюремщика, источника всех своих страданий? Но выбора не было. Сяо Жуй позвонит снова. И он должен ответить. Он начал лихорадочно думать, перебирая в уме все, что знал о Чжэнь Мо. Холодный расчет. Железная логика. Прагматизм, граничащий с жестокостью. Он не снимет заклятие из жалости или доброты. Только если будет практическая выгода. Или… если угроза. Лин Фэн поднял голову. Его янтарные глаза, еще влажные от слез, потеряли тупую пустоту отчаяния. В них зажегся новый огонь – не надежды, а расчетливой, холодной решимости. Огонь выживания. Огонь будущей мести, отложенной, но не отмененной. Он стер слезы тыльной стороной ладони, оставив на коже солевые дорожки. Он аккуратно поднял нефритовую заколку и снова приколол ее изнутри одежды, к груди, рядом с ледяным шрамом. Символ прошлого рядом с клеймом настоящего. Затем он взял потухший голубой камень связи, его тепло давно ушло, и крепко сжал в кулаке. Он встал. Ноги дрожали, но выдержали. Он подошел к массивной двери из черного дерева. Стражи за ней были невидимы, но он чувствовал их присутствие – сгустки холодной, внимательной темной энергии. Он поднял кулак с камнем связи, готовый постучать, привлечь внимание… но остановился. Стучать? Как немой нищий? Нет. Вместо этого он вдохнул глубже, превозмогая сдавливающее ощущение заклятия в горле. Он собрал всю свою волю, все свое презрение, всю свою боль и мысленно, с такой силой, как будто хотел пробить скалу, крикнул вглубь возникшего канала духовной связи между ними: – ТЫ! МНЕ НУЖНО ГОВОРИТЬ! СНИМИ ЗАКЛЯТИЕ! ЭТО В ТВОИХ ЖЕ ИНТЕРЕСАХ! Голос был первой линией обороны в этой новой, немой войне. И Лин Фэн был готов сражаться за него. Даже если придется разговаривать с Дьяволом.