Бессмертный на Поводке

Зал Безмолвного Созерцания Едкий, горький дым медленно поднимался над руинами Зала Безмолвного Созерцания. Величественные нефритовые плиты были расколоты, колонны почернели от выжженной темной энергии, фрески с вечными пиками осыпались черным пеплом на священный пол. Воздух висел тяжелым саваном, пропитанный запахом гари, озона и медной сладостью крови. Старейшина Бай Сю, опираясь на обломок своей яшмовой платформы, словно на костыль, неотрывно смотрел в пустоту. Туда, где секунду назад стоял Лин Фэн. Остались лишь жалкие клочья белоснежной ткани – последние лоскуты его ученической одежды – и глубокие царапины на камне, оставленные цепями тьмы, утащившими юношу в бездну. Безупречные белые одежды Старейшины были запачканы пылью унижения и копотью поражения. Его зеленые глаза, обычно холодные, как вершины родных гор, сейчас пылали неконтролируемым гневом и леденящим страхом. Страхом перед тем, что они выпустили в мир. – Он… он забрал его, – хрипло выдохнула старейшина Мэй Линь, ее лицо, обычно резкое как гранит, сейчас было серым от потрясения. Она поднималась с колен, ее темно-карие глаза застыли в немом ужасе, отражая догорающие защитные символы. – Прямо у нас на глазах! Каков нахал! – Чжэнь Мо, – проскрежетал зубами старейшина Гуань, сжимая окровавленную повязку на руке. Его голос дрожал от бессилия. – Его сила… она не от мира сего. Наши щиты, наши стены… для него словно пустота. Он разорвал их взглядом. Старейшина Бай Сю выпрямился, с трудом подавив дрожь в руках. Его взгляд скользнул по уцелевшим мастерам клана – их лица были бледны, глаза потухшие, дух сломлен. По раненым собратьям – символам их коллективной беспомощности. По разрушенному святилищу – оскверненному алтарю их веры и силы. Когда он заговорил, в его голосе не было прежней непоколебимой уверенности – только горечь поражения и тяжесть приговора: – Он взял Лин Фэна не как трофей. А для ритуала… – Бай Сю сделал паузу, его пальцы впились в обломок яшмы. – Я даже не знаю, что теперь с ним. Если этот демон завершил ритуал, то Лин Фэн или мертв, или стал его пленником. Нам надо спасти его, если он жив! – Что вы предлагаете, Старейшина? – голос Мэй Линь дрожал, в нем звучала мольба и отрицание. – Бросить вызов Пустоши Юнхен, демоническим сектам и даже ему? Это гибель для всех нас! – Штурмовать глупо, – отрезал Бай Сю, его взгляд стал жестким, непроницаемым, но внутри него была скрытая боль и переживание за Лин Фэна – ученика, надежду. – Но бездействие погубит юного мастера и мир. Отправьте гонцов в Совет Империи. Предупредите Великие Кланы Озера Синего Дракона и Белой Горы. Лин Фэн… теперь не наш. Его душа, его чистота – отравлены демонической силой. И если Лин Фэн жив… Бай Сю не стал договаривать. Жест его руки был красноречивее слов. – Мы должны быть готовы… к любому исходу. Даже к тому, чтобы вырвать зараженный корень, если он обратится против сада Поднебесной. Последние слова повисли в воздухе тяжело. В глазах Мэй Линь блеснули слезы гнева и горя, Гуань опустил голову, но никто не осмелился возразить. Тень Истинного Демона легла на Нефритовые Вершины, и в этой тени милосердие и долг ученичества умерли. Лин Фэн стал врагом. Целью. Цитадель Хэйан - Святилище тьмы. Время в темной бездне текло иначе. Лин Фэн лежал на алтаре, прикованный цепями из пульсирующей, живой тьмы к запястьям и лодыжкам. Каждое движение, каждая попытка напрячь измученные мышцы отзывались леденящим жжением, проникающим сквозь плоть, сквозь кости, в самую сердцевину души. Оно прожигало нервы. Рубиновый шрам на груди ныл тупой, неумолчной болью, его пульсация сливалась с мерзким биением плененных душ в колоннах. Тук-тук. Тук-тук. Воздух был густым, спертым, отравленным запахом древнего камня и сладковато-металлической гнили. Шепот стен не стихал – это был нашествие голосов: стоны отчаяния, визги ужаса, хриплые проклятия тысячами губ, сливающиеся в один душераздирающий, безумный гул. Он вползал в уши, скребся под черепом. Мерцание душ в черном льду колонн отбрасывало на его бледное лицо зыбкие, уродливые тени, которые шевелились и корчились. "– Сиди пока тут. Надо понять…"– слова Чжэнь Мо, холодные и презрительные, резали сознание острее цепей. Он был не воином, не человеком. Он был образцом. Проблемой. Вещью, выброшенной в углу. Ярость, черная и густая, как деготь, кипела в его груди, подпитываясь унижением и болью. Но она была бессильна. Бессильна против этих оков, против всепроникающего холода. Он хотел кричать, рвать цепи зубами. Но все, что он мог – лежать и гореть изнутри. Шаги. Громкие, грубые, неуклюжие. Не бесшумная поступь хищника. Лин Фэн напрягся, его сердце бешено заколотилось, посылая новый прилив боли в шрам. Он повернул голову. Из арки в дальнем конце зала вывалились трое. Легионеры Тьмы в грубых доспехах из кожи и кости неведомых тварей, с шипами и ржавым железом. Их лица были картами жестокости и тупого любопытства. Шрамоглазый – здоровяк с мордой, изуродованной старым шрамом. Зубощел – тощий, юркий, с вечной сальной ухмылкой. Гарг – туповатый силач с тяжелой палицей и пустым взглядом. – Ха! Глянь-ка, братва! – гаркнул Шрамоглазый, его гнусавый голос разорвал тягостную тишину. Он пнул сапогом основание алтаря. – Чего это тут, в Святилище нашей секты валяется? Подарочек от Повелителя? – Пацан какой-то, – фыркнул Зубощел, его глаза-щелочки блеснули хищным любопытством. Он сунул грязный палец в ближайшую канавку со светящейся «кровью» на алтаре, потом облизал его, скривившись. – Фу! На вкус как проклятая энергия с гнильцой. Чё, Гарг, узнаешь гостя? Гарг уставился на Лин Фэна своим тупым взглядом. – Не… не знаю. Но в Святилище-то простых не тащат. Может, шпиён? С клана? С ихних блестящих дворцов? – он ткнул толстым пальцем в сторону, где, по его представлениям, была Империя. – Ооо! Шпиён! – заверещал Зубощел, подскакивая к алтарю. Его дыхание, пахнущее гнилыми зубами, ударило в лицо Лин Фэну. – А ну, признавайся, святой мальчик! Кто тебя сюда заслал? А? Чего молчишь? Ты глухой? Он ткнул Лин Фэна грязным пальцем в щеку, оставив сальный след. Отвращение смешалось с яростью. Лин Фэн стиснул зубы, резко отдернув голову. Его лазурные глаза, полные презрения и ярости, метнули в Зубощела молнию ненависти. – Отойди, отродье! – вырвалось у него, голос хриплый от молчания и злобы. – Оооо! Голосок-то есть! – засмеялся Шрамоглазый, подходя вплотную. – Да он нас боится! Смотри, дрожит весь! Он грубо схватил Лин Фэна за подбородок, его мозолистые пальцы впились в кожу. – А личико-то красивое. Чистенькое. Небось, из ихних хрустальных башен, где воздух пахнет розами? – Может, поиграем с ним? – предложил Зубощел, злобно ухмыльнувшись. Он ловко достал из-за пояса короткий, кривой нож с зазубренным лезвием. – Давай пометим шпиона? Чтоб знали свои и чужие! Чтобы сам Повелитель видел нашу бдительность! Острая паника сдавила горло Лин Фэна. Он попытался дернуться, но цепи впились глубже, посылая волну адского, ледяного жжения. Слезы боли выступили на глазах. – Не смейте! – выкрикнул он, но голос сорвался в хриплый вопль. Унижение. – Не смейте! – передразнил Зубощел визгливым голосом. Его глаза сверкнули садистской радостью. Он ловко взмахнул ножом. Лезвие блеснуло тускло. Звук рвущийся ткани и острая боль пронзила предплечье Лин Фэна. Кривой нож оставил глубокую, рваную рану. Теплая, алая кровь, ярким пятном на фоне бледности его кожи, потекла по руке, капая на черный камень алтаря. Каждая капля падала с глухим стуком в его сознании. Боль. Унижение. Бессилие. Кабинет Чжэнь Мо Глубоко в недрах Цитадели, в личных покоях Чжэнь Мо, царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь шелестом древних свитков. Кабинет был воплощением мощи: черное дерево, темная сталь, редкие минералы, излучающие тусклый, холодный свет. На столе лежали развернутые манускрипты с кошмарными символами и странные артефакты. Чжэнь Мо стоял у огромного окна, вырубленного в скале, за которым клубился вечный, ядовито-желтый туман Пустоши. Его лицо было каменной маской, но в глубине кроваво-красных глаз бушевала невидимая буря. Рядом, сливаясь с тенями, стоял его верный заместитель – Цзо Лан (左魉 – Левый Демон-Призрак). Цзо Лан был высок, строен, одет в безупречные темные одежды. Его лицо – узкое, бледное до прозрачности, с острыми скулами и тонкими губами – напоминало лезвие. Глаза – холодного, стального серого цвета, лишенные тепла. Он был мозгом Хэйан, стратегом и палачом, чья преданность Чжэнь Мо была безжалостной. – ...и свиток из Архивов Пыльных Костей однозначен, Повелитель, – докладывал Цзо Лан монотонно, его голос был сухим и четким. – Символ «Вечной Пыли» предполагает абсолютное доминирование. Энергетический поток должен был быть односторонним. Твоя душа должна была… – ...а не этой паутиной, что опутала меня! – прервал его Чжэнь Мо, его ровный голос дал трещину, обнаружив ярость. Он сжал кулак. – Я чувствую его, Цзо Лан! Этого мальчишку! Его страх. Его ненависть. Его слабое существование эхом отдается во мне! Это не контроль! Это кандалы! Внезапно Чжэнь Мо вздрогнул всем телом. Не от гнева. Это было физическое ощущение – острая, режущая боль, вспыхнувшая в предплечье. Не от собственной раны. Он схватился за абсолютно целое предплечье. По его лицу промелькнула гримаса боли и шока. В его сознании пронеслось эхо чужих эмоций – паника, ярость, унижение, боль. Цзо Лан мгновенно замер. Его серые глаза сузились. – Повелитель? – его голос был тише шепота, но стальным. Чжэнь Мо не ответил. Он закрыл глаза на долю секунды, его концентрация была пугающей. Он ухватил нить. Ниточку ледяного страха, жгучей боли и чужой жестокости. Идущую из Святилища. Ярость. Чистая, всепоглощающая ярость, затопила его. Она была направлена не на Лин Фэна. На тех, кто посмел. Кто посмел прикоснуться к тому, что теперь было частью его проклятия. Пространство перед Чжэнь Мо разорвалось. Он исчез, оставив после себя завихрение темной энергии и окаменевшего Цзо Лана. – Ха-ха! Видал, Гарг? Как течет! Красненько! – хохотал Зубощел, размахивая окровавленным ножом перед побелевшим лицом Лин Фэна. Кровь продолжала сочиться из раны, окрашивая белый рукав в багровый. Каждая пульсация раны отзывалась стыдом и бессилием. – Давай еще полосочку, а? Для красоты! – М-может, хватит? – пробурчал Гарг, тупо глядя на алую лужу. – А то Повелитель… как бы… – Какой еще Повелитель? – огрызнулся Шрамоглазый, его лицо исказилось агрессией. – Он его сюда бросил! В цепях! Значит, не нужен! Мы просто… проверяем оборону цитадели! На прочность! Он грубо толкнул Лин Фэна в плечо, заставляя его вскрикнуть от боли. Зубощел уже занес нож для нового удара. Лин Фэн зажмурился, тело напряглось в ожидании агонии. Воздух в центре Святилища разорвался с грохотом. Не сгусток тьмы, а сама пустота материализовалась перед алтарем, спиной к Лин Фэну. Чжэнь Мо. Он не пришел. Он возник. Его плащ не колыхнулся. Пространство вокруг содрогнулось и завыло. Давление стало физическим гнетом. Шепот стен умер. Свет плененных душ в колоннах померк. Три демона остолбенели. Ухмылка сползла с лица Зубощела, нож выпал. Шрамоглазый отшатнулся, его морда исказилась животным страхом. Даже Гарг замер. – П-Повелитель! – захрипел Шрамоглазый, падая на колени. – Мы… мы просто… несли службу! Шпиён… Чжэнь Мо медленно повернул голову. Его кроваво-красные глаза были не просто яростными. Они были безумными. В них горел холодный, абсолютный огонь ярости. Он не смотрел на трепещущих демонов. Его взгляд был прикован к Лин Фэну, к его раненой руке, к алой крови, капающей на алтарь. К цепям. И в этом взгляде было личное оскорбление. Оскорбление его воли. Его сущности. – Вы… – голос Чжэнь Мо разрезал тишину, как раскаленный клинок. – …прикоснулись к моему страданию. Он не стал жестикулировать. Не произносил заклинаний. Он просто взглянул на них. Взгляд его красных глаз стал физической силой уничтожения. Темная энергия, в тысячу раз плотнее и смертоноснее, сгустилась вокруг троих демонов. Они даже не успели вскрикнуть. Их тела схлопнулись внутрь себя с ужасающим хрустом. За долю секунды от них остались лишь три бесформенных, дымящихся комка темной плоти и лужи черной жижи. Запах гари и горелого мяса заполнил воздух. Тишина, наступившая после этого, была абсолютной. Лин Фэн смотрел на Чжэнь Мо широко раскрытыми глазами, его собственная боль и страх на мгновение отступили перед чистым ужасом. Это было стирание бытия. Чжэнь Мо медленно перевел взгляд с пятен на Лин Фэна. Его ярость не утихла, но стала сфокусированной, ледяной. Он шагнул к алтарю. Цепи из тьмы, сковывающие Лин Фэна, распались на черный дым. Чжэнь Мо склонился над ним. Его бледные пальцы грубо схватили раненое предплечье Лин Фэна. Прикосновение было ледяным и болезненным. Лин Фэн вскрикнул. Чжэнь Мо не обращал внимания на крик. Он изучал рваный порез. Затем провел указательным пальцем над раной. Из кончика пальца сочилась черная энергия, холодная и живая. Она коснулась краев раны, и плоть стала сшиваться с неестественной скоростью. Боль сменилась мерзким онемением. На месте глубокого пореза остался лишь тонкий, розовый шрам. – Глупое отродье! – прошипел Чжэнь Мо, отпуская руку. Он смотрел сквозь юношу, на ту странную нить, что связывала их. – Эта боль… Твоя боль… – он произнес слова с отвращением и вынужденным осознанием. – Она эхом бьет по моей душе. Как назойливый гул. Он выпрямился, его лицо вновь стало маской ярости, но теперь с расчетом. Оставлять Якорь здесь, где любой идиот мог нанести ему вред – было самоубийственной слабостью. – Это место слишком доступно для болванов. И слишком осквернено. Прежде чем Лин Фэн успел что-то сказать, Чжэнь Мо взмахнул рукой. Пространство снова исказилось. Ледяной камень алтаря исчез под спиной, сменившись относительной мягкостью и теплом. Лин Фэн очутился на низкой, широкой кушетке, покрытой гладким черным шелком и густым мехом темного зверя. Воздух здесь был прохладным, но чистым, без шепота проклятий. Комната была просторной, с высоким потолком, стены из полированного камня. Скупой, но роскошный интерьер: тяжелый стол из черного дерева, массивное кресло, полки с предметами и книгами. На столе горела одна лампа с зеленоватым пламенем, отбрасывая длинные тени. Личные покои Чжэнь Мо. Тюрьма высшего класса. Лин Фэн швырнуло на шелк и мех. Цепи исчезли, но путы унижения и ужаса сковывали крепче. Он откатился на край кушетки, тело дрожало от адреналина, злости и шока. Голубые глаза метались по каменным стенам, зловещей лампе, тяжелой мебели. Каждая деталь кричала о власти его мучителя. Чжэнь Мо стоял у кушетки, его фигура казалась монументальной. Он смотрел на Лин Фэна как на надоедливую, шумную помеху. В его глазах – раздражение, усталость, презрение. Но для Лин Фэна чаша терпения переполнилась. Страх перед расправой отступил перед лавиной гнева: похищение, ритуал, цепи, шепот, демоны, ножи, прикосновения, смех! И этот монстр! Ярость, черная и гневная, поднялась из глубины души. Он вскочил на ноги, шатаясь, голос хриплый загремел: – Доволен?! – он выкрикнул слово, как плевок. – Твой великий ритуал! Твоя драгоценная вечность! И что ты получил, Истинный Демон? Лин Фэн истерично засмеялся, звук был горьким, надломленным. Он схватился за пылающий шрам на груди. – Цепи! Ты сам себя приковал к тому, кого презираешь! Ко мне! Ты искал силу, а нашел якорь из плоти! Ты хотел бессмертия, а получил вечную связь с тем, кого ненавидишь! Он сделал шаг вперед, глаза горели безумием. – О, да ты сильный? Могущественный? Но посмотри на себя! – он раскинул руки, указывая на стены. – Ты прячешься в этой каменной гробнице! Ты окружен рабами и страдающими душами! – Лин Фэн резко указал пальцем в сторону Святилища. – Где твоя слава? Завоевания? Свобода? Ты просто... ОДИНОКОЕ ЧУДОВИЩЕ В БАШНЕ ИЗ КОСТЕЙ! И теперь ты застрял со мной! Со связью, которая тебе же доставляет дискомфорт! Но я тут причем?! Я лишь жертва твоего желания бессмертия! Каждое слово било точно в цель. Лицо Чжэнь Мо оставалось каменным, но в его глазах вспыхнула настоящая, опасная ярость. Не холодная, а белая, раскаленная. Его пальцы сжались, по комнате пронесся ледяной ветер. Воздух наэлектризовался, зеленоватое пламя лампы погасло, погрузив покои в полумрак, освещаемый лишь его светящимися красными глазами. Он мог раздавить Лин Фэна. Но... боль. Он снова почувствовал ее. Отголоски ударов, свежая боль от раны на руке Лин Фэна, жгучая волна его ярости. Причинять боль этому мальчишке значило причинять ее себе. Унижение. – ЗАМОЛЧИ! – рык Чжэнь Мо сотряс камни. Его рука вскинулась, пальцы сложились в мгновенный, кошмарный знак из тьмы и багровых молний. Темная энергия, похожая на ядовитый дым, вырвалась и вонзилась Лин Фэну в горло. Эффект был мгновенным. Лин Фэн открыл рот для вопля... но не издал звука. Только беззвучный, судорожный выдох. Его голос исчез, запечатан. Глаза расширились от шока, ужаса и ярости. Он схватился за горло, пытаясь выдавить хоть хрип, но встретил онемение. Он задрожал. Чжэнь Мо наблюдал за этим, его дыхание учащенное от гнева. Вид безмолвного, трясущегося юноши немного удовлетворил его. Он небрежно махнул другой рукой. В воздухе перед Лин Фэном материализовалась фляжка из темного стекла с вязкой жидкостью цвета мутного нефрита. Она пахла горькими травами, озоном и магией. Зелье Исцеления. Приказ. Фляжка ударила Лин Фэна в грудь и упала на шелк. – Выпей это. Или истекай. Мне все равно, – голос был ледяным, но с глухим раздражением. Он повернулся к выходу. – Ты останешься здесь. Еда будет. Попытка бегства… Он не закончил, лишь бросил через плечо взгляд, полный абсолютной угрозы. Лин Фэн инстинктивно отпрянул. – ...будет крайне болезненной. Для нас обоих. Не испытывай мое терпение. Иначе привяжу снова, и тогда не отпущу. Он шагнул в густую тень у массивной двери. Тень поглотила его. Лин Фэн чувствовал – за дверью теперь стояла стража. Тишина стала оглушительной. Лин Фэн стоял, дрожа, руки сжимали горло. Ярость билась о стену заклятия. Он посмотрел на фляжку. Символ его рабства. С горечью он понял: причинять себе вред – значит причинять его ему. Отвратительная власть. Но пользоваться ею... значило уподобиться ему. Сдавленный беззвучный стон. Ноги подкосились. Он рухнул на колени у кушетки, плечи затряслись от беззвучных рыданий. Слезы текли по щекам, оставляя темные дорожки на шелке. Он был один. В сердце вражеской твердыни. Связан мучительными узами с самым страшным существом. Лишенный голоса. И единственное оружие – мучить мучителя, мучая себя. Первая ночь в покоях Чжэнь Мо прошла в ледяной тишине заклятия и соленой горечи слез. За дверью стояли стражи, а в груди Лин Фэна, рядом с ледяным шрамом, тлел уголек надежды на месть и горел стыд от этой надежды.