записки.

      Меня били по всему телу, кроме головы, точнее реже, били по всему, ногами и руками, сапогами, и даже розгами и револьвером. К виску также был приставлен холодный металлический револьвер. Веревками я туго привязан к стулу, руки, туловище и ноги - находились под контролем ВЧК.       — Говори, писака, ты ж за белых служишь, да?! За контрреволюцию?! Знаешь ли ты, что мы сделаем, если ты не скажешь правду? — кричал офицер. Он был низкого роста, казах. Интересно, почему он такой агрессивный?       — Нет, товарищ, я всегда был за Ленина!! — сквозь боль отвечал я.       Это продолжалось некоторое время, кости хрустели, кожа становилась цвета главенствующей партии. Пока двое офицеров меня обрабатывали — третий, самый сильный на вид — высокий, широкоплечий, на вид славянин, но не русский, сидел и спокойно разбирал все бумаги, что они у нас забрали, и мое личное дело.       — Сознавайся. Поддержка белогвардейцев — это измена. Мы спрашиваем последний раз. — продолжал офицер.       Это точно был не последний раз. И признаться — значит обречь себя на смерть.       — Я не могу найти ничего, чтоб было незаконным и противоречило партии — в конце концов сказал третий офицер.       — Да не может быть так! Я сам проверю! И если найду – тебя тоже врагом народа признают!! — и побежал тот самый агрессивный офицер к бумагам.       Покачивалась лампочка. Покачивалась моя голова. Сильно пахло ванилью.       Меня бил третий офицер, от души. Кости ныли, и я уже чувствовал, как появляются синяки и ушибы. Внушительными кулаками, сапогами, дубинками и даже револьверами меня избили так, что сил не было, хотя я ничего и не делал. Офицер-казах забрал бумаги и вышел наконец из кабинета.       — Так надо было. — сказал, словно выдыхая высокий офицер.       Там был еще один офицер, которого я не заметил. Его бы никто не заметил. Он был самым обычным и невзрачным. Бил средненько, не говорил. Кажется, русский.