Путешествия

— Оставайся.       Люмин задумчиво хмыкнула и поднялась, опёршись рукой на мокрую от ночной росы траву, с покрывала. Оно, сложенное вдвое, но всё ещё достаточно широкое, чтобы две невысокие девушки сумели с удобством расположиться на нём, служило им с Аякой постелью на сегодняшнюю ночь. — Я ведь никуда не ухожу.       Аяка тоже села, прижалась к её спине. Обвила тонкими руками шею, сцепила ладони замком чуть ниже, чем на ключицах. Люмин осторожно накрыла этот замок своим прикосновением, ласково провела пальцами по чужим костяшкам. Почувствовала улыбку на чужих губах, хотя эта улыбка упиралась ей в плечо. — Да, — после недолгого молчания ответила Аяка, — Ты никуда не уходишь.       Ветер, внезапно налетевший на утёс, где они лежали и любовались луной, сорвал несколько лепестков с отцветающего дерева сакуры рядом, подбросил в воздухе, как птица или дракон, пытающиеся поудобнее перехватить свою добычу. Лепестки исчезли. — Но мне вечно кажется, что ты всё равно где-то далеко.       Люмин повернула голову, поглядела девушке в глаза, нежно коснулась обветренными и потрескавшимися в путешествии губами её виска, пахнущего сакурой и морозом.

***

      Аяка имела право обижаться на неё. Возможно, даже злиться. Потому что была права: даже лёжа на мягком покрывале, позволяя госпоже Камисато слушать свой сердечный ритм и обнимая её, мыслями Люмин была далеко. Они грызли её день ото дня, не позволяя расслабиться даже ночью, даже во сне, даже в банях, куда Аяка, обеспокоившись состоянием девушки, настоятельно порекомендовала нанести визит.       Но она не злилась. Хотя любая другая на её месте уже давно бы, разобидевшись и заревновав, хорошенько стукнула бы путешественницу по голове. Тоже, конечно, будучи в своём полном праве.       Аяка же этого не делала и тем отчётливее Люмин понимала, что за сокровище по счастливой случайности попалось ей в руки, а затем осталось в сердце. Тем больше чувствовала вину за обиду, которую всё же наносила Аяке. Которая оставалась у неё в кривой складке у губ и печальном взгляде.       Но всё же юная госпожа Камисато была ещё и умной девушкой. А ещё достаточно решительной и упрямой. В конце концов, ей надоело глядеть на то, как Люмин изводит себя, тем самым причиняя боль и ей.       Это было одной из основных причин, почему они и оказались на утёсе. Самой же основной была невероятно красивая полная луна, которая в этом месяце, как предсказывали учёные из Академии, должна была подвергнуться затмению.

***

      Аяка достала из прихваченной из поместья сумки гребень. Люмин вопросительно вскинула брови. — Я тебя причешу, — сказала Аяка, — А ты расскажи мне про то, что видела. На своём пути. Ты ведь об этом думаешь, верно?       Путешественница кивнула и легко — вопреки всем слухам о её недоверчивости — повернулась. На самом деле, всё было проще — слухи не лгали, но от Аяки она была готова принять всё, что та пожелала бы ей дать. В том числе, пусть даже этого никогда не случится, и удар узким кинжалом в тайное местечко между лопаток, попадание в которое гарантирует, что холодное остриё пробьёт сердце насквозь.       Наверное, у нормальных людей это звалось любовью. Люмин не числила себя нормальной, после того, как долгие годы скиталась по Тейвату, в надежде встретить брата. Поэтому говорила, что Аяка для неё — светлейшее счастье и нечто большее, которое нельзя выразить словами. А сердечным ритмом — можно. И доверяла ей спину, сонную артерию и левую сторону грудины беззаветно и безоговорочно.       Аяка никогда, ни разу её доверия не разрушила.       Сейчас мелкие зубья сандалового гребня мягко проскользили по коже головы путешественницы, посылая вдоль позвоночника табун мелких щекотных мурашек и следующую за ним приятную дрожь расслабления. — Говори, — напомнила Аяка, перебирая светлые пряди, — О путешествиях. — Путешествия…       … Море колотилось о борт Алькора, когда он вышел из Гавани Ли Юэ. Первое время Люмин жуть как укачивало, она даже не могла простоять на ногах пару минут. Была бледна и неразговорчива, потому что все силы тратила на то, чтобы оставаться в сознании. Паймон не доставала её, а Кадзуха, в своё время прошедший такие же испытания моря, глядел с пониманием.       Потом стало легче. Ушла выматывающая слабость, делающая тело неподъёмно тяжёлым. Люмин смогла есть, не опасаясь, что при качке её тут же начнёт тошнить, приноровилась ходить по палубе корабля. До Кадзухи, пляшущего с мечом на тонких перегородках, установленных специально для него, ей было далеко. Впрочем, смешивать их школы владения клинком она и не стремилась — всё равно бы не успела выучиться такому стремительному удару наискось за время плавания.       Она повидала шторма, во время которых команду, убирающую паруса, едва не смывало за борт огромными чёрными волнами, и штили, а Бэй Доу научила её плести рыболовные сети, потому что удочек она не признавала. — Это, — говорила госпожа капитан, — Оставь уважаемой Воле Небес. Она в удочках получше моего разбирается.       Люмин казалось, что в такие моменты о Нин Гуан женщина вспоминала с лёгкой тоской. Как о чём-то без меры дорогом и нужном. Как… Сама она — об Итэре.       Да, путешественнице многое довелось увидеть в море. Как-то раз, после особенно жестокого шторма — «Запомни, девочка — могу ведь я называть тебя так, верно? — чем сильнее бушует море, тем дольше потом оно станет молчать.» — наступил такой же жестокий штиль. Ни единое дуновение ветерка не шевелило паруса, не было на воде даже самой мелкой ряби. Показалось, что море превратилось в гигантское зеркало, прозрачное почти до самой песчаной глубины. Тогда Бэй Доу разрешила команде купаться, чтобы не было так жарко, велела сбросить якорь и первой прыгнула за борт, с брызгами плюхнувшись в воду.       В тот день Люмин, ныряя, увидела, как серебрились в глубине стайки рыб. Потом, суша волосы, различила приближающихся к Алькору дельфинов. Красивые, изящные создания, совсем не боявшиеся людей. Они прыгали у носа корабля, играя с моряками, а люди гладили их по плавникам и радостно смеялись.       Да, море было ласковым и свирепым. Пустыня была похожей на него.       Там были песчаные бури, завораживающие своей смертоносностью. Дикая стихия, ветер и песок, объединившись, пугали так же, как и шторма, как метели на Драконьем Хребте. Но в Пустыне Сумеру росли сладкие красноплодники, которые Люмин научилась сбивать с помощью длинного меча — кактусы, на которых они росли, всё же были слишком колючими, чтобы лазать по ним, как по деревьям.       Были среди песков оазисы, с хрустальной и холодной водой, которой, казалось, невозможно напиться после целого дня пути, но в то же время легко потерять разум в опьянении после первого же глотка. Над водой лениво шептались о чём-то пальмы. На них залезать было сложно, но зато плоды, которые они давали, были очень сытными, большими и сладкими. Хватало на две-три остановки. Как раз до следующего оазиса.       Даже Лес, огромный тропический лес, дикий и почти непроходимый для неподготовленных путников, поражал её. В противовес Пустыне, иссушающе жаркой, в Тропиках было душно от влажности. Водяная взвесь никогда не оседала там, хотя растения старательно брали жидкость и из воздуха, и из земли.       Хотя, тамошним зверям эта духота ни капли не мешала. Смело и легко порхали между лианами огромные цветастые бабочки, иногда до ужаса пугавшие Паймон своими размерами и неожиданностью того, как они появлялись. Рычали от удовольствия тигры-ришболанды, нежащиеся на солнечных полянках, кричали птицы, предупреждая своих соседей о нежданных гостях. Люмин, проходя через Тропики, всегда удивлялась, насколько буйно здесь цветёт жизнь, как сильно она стремится к свету, небу, к… Самой себе. Тропики были восхитительны.       Всё, что она видела, так или иначе было восхитительным. Торговые площади Ли Юэ, скалы Заоблачного Предела, зелень Долины Чэньюй… Пустыня и Тропики, Драконий Хребет и вечнозелёные луга и виноградники Мондштадта, где она всегда ощущала себя необъяснимо легко, будто оказалась в давно потерянном доме спустя сотню лет скитаний.       С Аякой она чувствовала себя так же… — Продолжай…       Гребень давно уже не ходил по светлым волосам. Аяка уткнулась ей в спину и, мелко дрожа, крепко обнимала. Люмин боялась услышать, как она плачет, поэтому развернулась, прижала её к груди. Девушка уложила голову ей на плечо, задышала ровнее. Люмин чувствовала, как сильно о рёбра, будто сейчас проломит их, стучит её сердце. Маленькая птичка, которой тоже хочется свободы. — Продолжай, — прошептала Аяка. — Продолжаю…       …Прекрасен был Фонтейн, прекрасна была Инадзума. Прекрасен был весь мир, который ей довелось обойти, запечатлеть в своём сердце. Люди, с которыми она познакомилась: от вольнолюбивого архонта Анемо, который ел яблоки с кожурой и косточками до Странника, который вырезал из них кроликов для Нахиды. Лакомка до новых сенсаций Шарлотта — «Для друзей просто Шарли!» — и беспечный Аякс, угодивший в стране Справедливости за решётку. Арлеккино, её подопечные, странный дуэт из Кавеха и Аль-Хайтама, которые, на первый взгляд, на дух не переносят друг друга, но на самом деле отлично ладят. Пусть не без колкостей…       Всех не перечислить, но каждого, включая болтушку-Паймон и пугающего своими внезапными появлениями Дайнслейфа, путешественница запомнила навсегда.       Но чего она не нашла нигде, в отличие от верных друзей — ни следа брата. Ни единой подсказки. Ничего. Совсем… — …Путешествие бессмысленно, — сказала она горько, уткнувшись в светлую макушку Аяки. Необъяснимым образом это дарило ей успокоение после путешествия. И неважно, по глубинам ли собственной памяти, по земле ли Тейвата.       О Натлане Люмин вспоминать не любила. И на этот раз говорить о нём не стала. Слишком уж явственно отдавало на языке горечью пепла это название.       Аяка отстранилась, посмотрела ей в медовые глаза. Провела ладонью по щеке, даря нехитрую ласку. Люмин не отказалась от неё. — Оставайся, — снова сказала Аяка, — Не нужно бежать от меня. Тебе легче?       Ей было легче. Отступила боль, усталость, свалился с плеч огромный камень одиночества. Теперь она поняла, о чём говорила Аяка, прося её остаться.       Она никогда не пыталась привязать её к себе, всегда готовая ждать из любых странствий. Однажды, быть может, она отправится в одно из них с ней… — Я остаюсь с тобой, — ответила Люмин, — Я остаюсь, — прошептала она перед поцелуем прямо в приоткрытые мягкие губы Аяки.       Они уснули в обнимку на покрывале, тесно прижавшись друг к другу, греясь своим теплом. Но раньше, чем это случилось, увидали наконец обещанное учёными из Академии лунное затмение.