Твоя рука в моей руке

      Когда-то он любил смотреть фильмы о перемещениях во времени. Они казались ему интересными и захватывающими, пусть и полнились сюжетными дырами так, словно без них выпускать очередную кинокартину стало бы преступлением, а потому режиссёры время от времени старались особенно сильно.       И огромный шар, и машина, и телефонная будка — идея вспомогательного объекта казалась куда более логичной, чем перемещение человека самого по себе. Но более всего его завораживало перемещение одного только разума — это казалось более правильным для сохранения целостности структуры пространства, в котором мы все обитаем. Но и откатывать день целого мира снова и снова, зациклив время в постоянном повторе событий, как ленту Мёбиуса, также имело вполне себе место быть. Вероятно, именно поэтому способность Такемичи собрала в себе всё, что он так ценил.       Время ограничения — день. То есть сутки. Причём не с события, а чётко от нуля до нуля.       Такемичи мог перемещаться в дне назад так, как ему заблагорассудится, но как только его сознание прободрствует все полагающиеся в этом дне двадцать четыре часа, то отключится само по себе ради сохранения целостности структуры пространства.       Мир проживёт двадцать четыре часа и он тоже, пусть и перепрыгивая с часа на час. Таким образом его могло вырубить даже к полудню, по общим меркам, что означало, что его сознании достигло лимита. За те двенадцать часов, что прошли для обычного человека, он прожил двадцать четыре, то и дело отматывая для всех остальных время назад.       Это происходило ради баланса внешнего и внутреннего ощущения себя во времени мира.       По той же причине переносилось одно только создание. Если Такемичи находился в точке А, а ему нужно было попасть в точку В, то даже после того, как он дойдёт до точки А и откатит время назад в виду обстоятельств, ему придётся проделать свой маршрут заново. Возможно, с каким-нибудь изменениями, ведь просто так откатывать свой путь назад он не будет.       Так мы и подошли к причине того, почему Такемичи вообще вынужден прибегать к своей способности: он попадал в неприятности. И делал это намеренно.       Ранее он разруливал дела между бандами, ведь с детства вращался в кругах гопников. Парня привязывали к себе манипуляциями, запугиваниями, обещаниями. И он в добровольно принудительной форме выручал банду, в которой на тот момент состоял, из таких задниц, что репортёры всей страны себе бы локти кусали, если бы знали, каких громких дел не произошло лишь из-за того, что Такемичи отматывал время назад и предупреждал руководство о предательстве, подлоге, засаде и прочих проблемах. Разбираться в них его не заставляли, но частенько давили на то, чтобы он запоминал как можно больше.       В те годы у него ещё было время на то, чтобы поспать по-настоящему. И именно тогда он познакомился с Шуджи.       Для мужчины парнишка был диковинкой, экзотической птичкой в клетке, Мона Лизой из Лувра. Красивой, немного загадочной, с налётом улыбки, полноценную версию которой каждый мог додумать себе сам, но которая так и не расцветала во что-то большее, чем просто намёк, сколько бы времени не прошло.       Шуджи стал единственным, кто разговаривал с Такемичи без какой-либо стратегически важной цели. Просто ему было интересно узнать, что перед ним за человек? Парнишка изо всех сил старался не быть диким, пусть и получалось с трудом.       Спустя — месяцы? годы! — продолжительный период времени он стал делиться многим. Личным. Достаточно грустным, но тем, через что он заставлял себя проходить ради того, чтобы хоть немного очистить свою совесть.       Говорил, что не счесть случаев, когда его избивали, заставляли отмотать время назад, чтобы он был в порядке, после чего он сообщал своим насильникам, что те с ним уже разобрались и дважды это делать не надо, но те в прошлом ведь были ещё не удовлетворены, поэтому… Такемичи прокручивал свои побои снова, снова и снова. И снова. И снова. И, чёрт побери, снова! Пока суточное время не подходило к концу, и в середине очередного круга боли его тупо не вырубило.       Говорил, что проходил подобную процедуру в каждой банде, в какую его затаскивали. Где-то босс велел и пальцем не трогать его после трёх раз, кому-то не хватало и десяти, пока, в конце концов, не способный отматывать более время назад Такемичи не сорвал им своей бесполезностью несколько операций (конечно, ведь кого ещё надо винить в своих проёбах, как не его?). В последней банде хватило одного раза. Всего одного. Поэтому здесь ему нравится больше, чем где-либо «до». И, вероятно, если его и уведут в другую, то только волоком, потому что добровольно он не пойдёт. Опять же, он готов повториться: ему нравится иметь возможность поспать по-настоящему, а не так, что только снаружи кажется, будто он отдыхает.       Шуджи узнал, что для Такемичи нет ничего хуже, чем провести на ногах все двадцать четыре часа, а потом тут же включиться в следующий день. Для других он спал, для себя он был на ногах энное количество суток подряд. И, да, его тело могло отдыхать во время отключек. Но эмоционально он был истощён уже к третьему дню. А продержавшись без нормального сна где-то с неделю, начинал говорить, что сходит с ума.       Сейчас он сходил с ума второй месяц. И всё потому что… добро победило?       Оружие массовой помощи перешло из рук нарушителей к борцам за справедливость.       Такемичи ранее говорил ему, что такое может произойти. Он боялся этого. Отодвигал подобный исход всеми силами.       Но даже ему не может вести бесконечно. Потому Кисаки, с которым он смог выстроить достаточно хорошие отношения, мёртв, а Такемичи двадцать четыре на семь под наблюдением в одном из самых охраняемых штабов страны.       Шуджи знал, что в той перестрелке он выжил и был похищен, потому как продолжал проживать отмотку времени вместе с ним.       «Как?» — спросите вы.       Это произошло случайно. С внезапными последствиями для них обоих. Такемичи никогда не думал, что способен кого-то заразить своей способностью или, по крайней мере, обречь на страдания перепроживать день снова и снова, как он.       Никогда не говори никогда, ёптэ!       У судьбы нередко пиздец какой чёрный юмор.       С той ночи, когда их прервали в разгар полного душевного и физического соединения, Шуджи перестал забывать первые варианты событий. По правде сказать, благодаря этой метаморфозе он чувствовал себя особенным, чуть ли не избранным. То, что послужило причиной глюка, с того момента монополизировалось. Как и тело принцессы. Захват драконом красавицы в башне, как оно есть.       Шуджи даже ставил эксперименты с тем, удастся ли после какого-нибудь раза начать управлять временем ему самому. Но нет. Единственное, чего он добился, это просматривать чужие воспоминания. Не целиком, а также в течении обозначенных суток (с полуночи до полуночи), но даже с ограничениями ему удалось подменить Такемичи, когда того забрал «добрый дядя» Манджиро Сано.       Шуджи стал чаще пожимать людям руки, да и в целом касаться окружающих. Именно благодаря этому он потихоньку собирал информацию о том, как устроено место, в котором Такемичи держали, искусственно заставляя выдавать КПД в сто процентов.       Такемичи проживал в закрытом помещении с кучей компьютеров, на которых он мог наблюдать за камерами, мониторить новости, собирать сплетни, подслушивать разговоры. Он был одновременно самым всемогущим существом в этой комнате, и самым беспомощным в здании. Всякий раз, как начиналось что-то особо плохое, он отматывал время и сообщал о происшествии, готовом вот-вот обернуться белой, если не катастрофой. Шуджи знал, что Такемичи предотвратил уже несколько терактов, раскрыл положение и представителей множества группировок; воскресил более сотни копов, военных, пожарных и медиков, задетых пулями или погибших при взрыве во время внезапной атаки; помог избежать похищения многих детей и подростков, угона дорожного транспорта, перевозящего деньги или важные документы с охраняющими их далеко не последними в стране важными лицами. И потому вырубался частенько не дождавшись и шести (по общепринятым меркам) вечера. Иногда раньше. Никогда позже.       Кисаки, поняв природу действия чужой способности, поставил условие: максимум три дела в день. В девяноста процентах случаях Такемичи решал и вовсе по одному, дабы не перегружаться. Кисаки умел ценить доставшиеся ему потом и кровью ресурсы. Как и всякий член Мёбиуса, Такемичи был важен, и имел право на отдых и уважение от главы, напарников и подчинённых.       Сейчас Такемичи терялся в том, скольких десятков ситуаций удалось избежать благодаря его силе. И с одной стороны его это радовало. То, что он мог вот так помогать людям. Множеству людей по всей стране! А с другой он всё чаще начинал тормозить.       Шуджи не просто чувствовал, он уже видел — да, черед чужие глаза, но это скоро изменится — Такемичи с каждым днём всё больше падает в пропасть. И у него оставалась неделя на то, чтобы успеть схватить парня за руку, не дав окончательно сломаться. Не дав умереть.       Следовало спасти этого подключённого к куче датчиков, запертого в пространстве без окон и возможности поговорить нормально с людьми хоть минуточку, парня.       И единственное, что могло спасти его от разрушения, смерть.       Такемичи следовало умереть для этого мира, чтобы мир наконец позволил ему стать свободным.       Часики тикали.       Шуджи специально попадался под камеры, давал Такемичи услышать себя через рацию, дабы сообщить о своих планах, оказывать хоть какую-то поддержку, держать в курсе грядущих событий. Тот эти разговоры и видео, конечно же, тут же стирал. Когда датчики фиксировали изменение его пульса, он тут же давал своему надзирателю наводку, полученную при разговоре от запасливого на такие моменты мужчины. Шуджи никогда не связывался с ним не подготовленным ради безопасности парня. Такемичи старался помочь закладывать время на то, чтобы давать Шуджи возможность на пробу проникать в здания.       После двух попыток, обмотанный назад временем мужчина делал вид, что проходил здание мимо. И, уходя во второй раз, он понял, что с третьего за ним, странным типом, гуляющим возле входа, станут следить пристальнее. Слишком уж заметная он фигура: его внешность и рост тут играли против него. Потому стоило подготовиться к штурму.       Попытка у них будет только одна. И всё должно было быть распланировано посекундно. Эти люди, медленно но верно убивающие Такемичи, как ранее Шиничиро, обладающего той же особенностью, не дадут второго шанса спасти парня. Он считался как самым полезным в их деле, так и мега опасным, окажись он в чужом подчинении. Потому при неудачном побеге Майки не пожалеет сил, дабы убить Такемичи.       У этого человека через всю жизнь красной линией тянулся девиз «не мой — значит ничей».       В день спасательной операции… у него тряслись руки.       У них не было права на ошибку. Если всё пойдёт не по плану, то Шуджи всё это время скрывал остатки их банды с Кисаки зря. Если их налёт не увенчается успехом, Такемичи запрут в бункере где-нибудь под землёй, где-нибудь на военном объекте, откуда и вовсе его не достать. Патрулировать его станут чаще. И продлится это до тех пор, пока он сам не повесится… если ему вообще позволят двигаться,а не прикуют к стулу по рукам и ногам.       Если Майки не убьёт его в этот день, сочтя потерю столь ценного ресурса максимально оправданной.       Все были готовы.       Некоторые люди уже были внутри на позициях местного персонала.       Шуджи ждал с основной группой снаружи.       Ждал, когда Такемичи переместит время назад для сообщения о каком-то преступлении, как обычно. А потом ещё раз всего на секунду назад. Для него.       Все. Ждали. Сигнала.       13:45:43       13:33:15       16       17       1… 16       — Вперёд! Вперёд! Вперёд!       Это напоминало воду, в которую бросили камень. Показавшиеся в процессе волны мигом схлопывались в точке падения раздражителя.       В качестве ряби выступал такой же мгновенный ответ с атакованной стороны.       Шуджи продвигался с людьми всё дальше вглубь. Действовать приходилось одними своими силами. Если Такемичи перемотает время ещё раз и датчики дадут об этом знать, Майки поймёт, что штурм не стихийный, а потому Такемичи о нём знает и действует заодно с нападающими.       Мужчина так и видел с каким беспокойством тот сейчас заставляет себя смотреть по камерам только на город, а не внутрь базы, делая вид, что ему до сих пор неизвестно о нападении.       Он не в курсе.       Он не при делах.       Всё ради того, чтобы он выжил.       После спасения наверняка расплачется, сказав, что он непростительный эгоист.       Его Мичик.       Охрана на всех уровнях работала до ужаса хорошо. Но куда устоять даже таким, когда на них на полной скорости нёсся берсерк, обвешанный патронами, как ёлка гирляндой.       Первый этаж.       Лишь бы Майки в этот момент не был на этаже Мичи.       Минус первый этаж.       Судя по командам противников, его надежды на лучшее были растоптаны.       Минус второй.       Он уводит его! Этот гад уводит его!       Минус третий.       Он на месте.       Он опаздывает.       Он не успевает!       Такемичи, протаскиваемый к воротам, смотрит на него с таким доверием, от которого в груди сжимается так болезненно, что хочется взвыть.       — Прости меня.       Он поднимает пистолет, целясь дулом точно ему в голову.       — Это единственное, что может помочь.       Он стреляет.       Всё замирает.       Замирает.       Продолжает двигаться, но на месте.       Последние миллисекунды до того, как пуля врежется в голову Такемичи тот проигрывает снова и снова.       Тратит весь свой остаток на сутки.       И смотрит на то, как Шуджи смотрит в ответ.       Боже.       Прости его.       Прости Шуджи.       Прости за то, что тебе пришлось пережить весь этот кошмар.       Да прибудет…       Зацикленность пули становится меньше.       …спасение.       Голова дёргается от удара назад и в сторону, и Майки с неверием смотрит сначала на Шуджи, а потом на оседающее в руках тело.       Лицо Такемичи заливается кровью от места, куда угодил выстрел.       Майки даже не сажает сокровище, что только что потерял. Он весь преисполняется бешенством и, отбросив балласт — ублюдок — как что-то ненужное, сходится с живой горой в рукопашную.       Сколько всего он потерял из-за этого психа! Он убьёт его! Он убьёт того, кто забрал у него дарованную самим богом возможность спасти куда больше людей, чем когда-то он потерял.       Оставаясь незаметными, Такуя с Чоджи, аккуратно подняли тело бывшего парня их босса, и понесли к выходу.

***

      — Моя головааа!..       Парень проснулся с болезненным стоном и глаза открыть не спешил.       Того, что его руку сжимала чужая — большая. Шершавая. До слёз и крика родная и нужная — уже приносило невероятное облегчение.       Где-то рядом раздалось испуганно-радостное оханье. И все, кто находился в машине, разразились овациями.       Пусть босс и посвятил их в детали, видеть своими глазами ту сцену в базе было для них болезненно.       Пуля-обманка, разбившись о голову, пусть и не нанесла вреда, как настоящая, и кровь была в колбе оной, а не вытекала из самой головы, падение и смерть Такемичи вышли более чем натуральными.       Такуя, пока нёс тело друга, беззвучно ревел в три ручья. Его парень сейчас сидел рядом, потирая плечо своей заплаканной белочки, и сам украдкой снимал выступающие одинокие капельки с уголков глаз.       — Куда мы теперь? — Такемичи надеялся на то, что все люди, давно успевшие стать ему товарищами, а то и вовсе друзьями, живы и переежать на новое место будут с Шуджи всем скопом.       — На корабль, — мужчина поднёс исхудавшую за время заключения руку к губам и прижался к костяшкам. — И подальше отсюда. Вся эта страна получила от тебя уже более чем достаточно. Пришла пора для тебя начать проживать время своё собственное.       Пришло время замедлить его часикам свой скоростной бег, превратившись из секундомера в обычные ходики.