Твоя рука в моей руке

      Язык танцевал на члене, с особой любовью вальсируя по головке. Шуджи с шипением втянул воздух, зарывшись пальцами в мягкие волосы и заставляя взять наконец за щеку. Чужое мычание приятным гулом ударило по нервным окончаниям, и губы за миг оказались на середине ствола.       Удовольствие, сравнимое с пыткой.       — Как же я завидую тому, кто был у тебя первым, — произнёс он, массируя затылок ритмично двигающего головой Такемичи.       — Мм? — раздалось от него вместе с коротким вопросительным взглядом, брошенным из-под чёлки.       Шуджи убрал её второй рукой, переложив первую под горло парнёра. Тот, поняв махинацию, специально пропустил член в себя по самое основание.       Ощущалось это и внутри и снаружи просто волшебно! Да он настоящий исполняющий желания джин.       На сей раз зрительный контакт длился дольше. Они оба не моргали, пока Такемичи неспешно снимался с чужого достоинства, оставляя за собой влажный блеск от слюны.       Головка, как самая сладкая часть леденца, была трижды обласкана по кругу и получила милый поцелуй на прощание.       Если бы кто-то в этот момент попытался назвать действия этого ангела грязными, Шуджи тот час свернул бы говорящему шею.       — Так почему? — спросил Такемичи, потираясь щекой ему о бедро, словно котёнок.       Шуджи только теперь понял, что и сам продолжает поглаживать это чудо.       — Если бы я был твоим первым, то к этому моменту уже успел немного привыкнуть к твоей сальсе. Сейчас ты вынуждаешь меня вспоминать все способы воздержания, чтобы я не стрельнул быстро, словно подросток.       — Лестно, — язык, мазнув по губам, заставил член возбуждённо качнуться. Новая капля смазки пропала так же быстро, как выступила. И Такемичи вновь облизнул губы. Серьёзно, Шуджи начинает ощущать себя пряничным человечком. Ещё никто не давал ему почувствовать себя таким вкусным. Этот парень всем свои видом показывал, насколько кайфует с происходящего. Он получает реальное удовольствие, отдавая подобное же партнёру. — Но завидовать нечему.       — Разве?       Такемичи посмотрел на него, смешливо сощурившись и закусив и без того красную нижнюю губу.       — Я ему откусил, — милая улыбка на миг стала зловещей. — Он пытался меня изнасиловать. Понимаешь?       — И ты смог стать вот таким после подобного? — Шуджи не собирался сочувствовать: ему было искренне интересно. — В чём твой секрет?       Такемичи прыснул со смеху — настолько чужие слова показались нелепыми. Словно он миллионер, сидящий напротив ведущего и отвечающий на вопросы про свой успешный успех.       — Мне нравятся люди, — отсмеявшись, проговорил он. Одна из рук переместилась с бедра Шуджи на торс. Пальцы скользили по коже так, словно она была самым приятным на ощупь шёлком во всём мире. Если бы подобное было возможно, Шуджи уверен, Такемичи б его и ими облизывал. А сжимая — кусал. Потому что… — Вы очень сочные.       Губы касаются верха, забирая новую каплю.       — Сладкие. И, мм…       Язык проходится широким мазком от основания до головки.       «Вкусные», — слово ускользает от понимания из-за внезапной волны острого удовольствия.       Кажется, Шуджи ещё никогда так не любил, чтобы ему в тело впивались ногтями.       Его смаковали даже в момент, когда он не давал отстраниться и вдохнуть воздуха, переживая оргазм.       Такемичи снимался и отодвигался без спешки, пусть и заметно придушенный. Тяжёлое дыхание мешалось с кашлем, но он всё равно выглядел довольным, как чёрт.       Большие пальцы продолжали массировать внутреннюю сторону чужих бёдер, заставляя мышцы дольше подрагивать в восхитительных судорогах.       Член, качнувшись, начал клонить голову. Словно сам благодарил за проделанную над ним работу. Такемичи посмотрел на него и, поднявшись, довольно красноречиво сел наконец на чужие колени.       — У тебя три минуты, чтобы он встал.       И позволил побыть временным заменителем у себя в заднице чужим шаловливым рукам.

***

      Это можно было обозначить тем самым «искра, буря, безумие».       Заселившийся под вечер в отель Шуджи первым же делом решил опробовать местный бар.       Напитки, атмосферу… девчонок.       Но, привет-привет, у барной стойки сидел тот, кто начал сводить его с ума ещё на подходе, заруинив все планы подцепить не говорящую ни слова на его языке смугляночку, тем, как он пил.       Боже…       Как же он вкусно пил.       Шуджи уже тогда представил, как приятно этот язык будет ощущаться у него на стволе.       Дело в том, что мужчина, на тот момент безымянный, облизывал кристаллики то ли сахара, то ли соли, которыми частенько оформляют широкие бокалы для красоты.       Он методично, глядя в глаза бармену, слизывал часть белой крошки со стороны, с которой делал глоток.       Тот же настолько увлёкся созерцанием, что пропустил наличие у себя нового гостя за стойкой. Но Шуджи не стал выдавать никаких обвинений.       Сам залип с удовольствием.       Мыслеобразы подобрали для слова кадр их с Такемичи будущей ночи ещё более развратный, чем предыдущий. Липкие, в сперме, губы, по которым мужчина проводит пальцами, размазывая сильнее, заставляя хотеть Шуджи слизать себя с этих губ. Убеждая одними своими действиями в том, что это будет куда слаще сгущёнки.       Атмосфера бара — десять из десяти. Он готов был бы дать за неё чаевые прямо сейчас этому симпатичному незнакомцу. Таким неправильным казалось то, что он сидит не в одних лишь трусах с чулками, а одетый как самый обычный офисный клерк.       Желание сунуть десятку ему под резинку трусов не отпускало до тех пор, пока мужчина не обратил на Шуджи внимание.       …после его оценивающего взгляда и приподнявшихся в жесте «а ты ничего» бровей, оно изменилось на сотню баксов.       Шуджи подумал тогда: если этот парень и шлюха, то одна из элитнейших. И приготовился распрощаться с любой суммой, кою решит запросить сидящее перед ним чёрное золото.       Золото, как позже выяснится, являлось алмазом. И резать могло не только стекло, но и саму душу.       А как завораживающе он вонзал зубы в сердце? Ммм!.. Через три дня Шуджи будет завидовать его жертве так, словно они с Такемичи женаты уже несколько лет, и тут выясняется, что всё это время Такемичи и сам мог отодрать Шуджи до звёздочек перед глазами, но не стал этого делать, так как счёл недостойным.       А этого, понимаешь ли, гада счёл.       Сучка.       Но сейчас Шуджи ни о чём из этого не догадывался. И их позиции видел лишь в одном варианте. И ему, на сей момент, этого было более чем достаточно.       Такемичи представился ему по всем правилам, протянув после самообозначения руку. И потому-то, как считал Шуджи, дальше он не мог перестать гладить это создание: прелестница покусала его руки в первую очередь, и те перестали подчиняться своему непосредственному хозяину.       То, как Такемичи прошёлся большим пальцем по иероглифу, заставило сердце стучать чаще, кадык дёрнуться, в штанах потяжелеть.       Шуджи даже не стал врать о том, что он ровно такой же планктон из офиса, как сам Такемичи. Знал — не поверит.       Выше татуировки, на запястье, красовались слишком уж дорогого для такой должности вида часы.       Мужчине всегда говорили, что его руки выглядят возбуждающе.       Такемичи одними глазами облизывал их столь откровенно, что кожа под его взглядом кожа буквально горела.       Воображение или нет, но Шуджи физически мог почувствовать, как Такемичи ведёт языком от запястья к локтю, оставляя за собой море — боже — море слюны. Потому что Шуджи был для него вкусным настолько, что контролировать слюноотделение было выше его сил.       Кто-то из них двоих явно хлебнул афродизиака — иначе это напряжение с первых секунд между ними объяснить попросту невозможно.       Такемичи начал стонать уже в лифте, когда его прижали к стене и попытались усадить на никому не нужный (обычно) поручень.       Спрашивали, оставляя яркий след засоса прямо под ухом «как тебе нравится?».       — А как ты думаешь, я люблю? — вопросом на вопрос отвечал Такемичи, чтобы не дать партнёру и малейшей поблажки.       Шуджи подумал.       И потому, после минета вошёл медленно.       Глубоко.       До конца.       Хватая зубами загривок.       И выходя ещё медленней.       Издеваясь.       Смакуя.       Вкушая чужое тело именно так, как его обладатель хотел.       И Такемичи оценивал его старания прекраснейшим образом! Его всего трясло так, словно он не варился заживо в жаре чужой спальни, а карабкался на гору в лютый мороз.       Понимание того, что мужчина начал доходить до кондиции пришло с всё более учащимися толчками навстречу. Такемичи врезался в его бёдра и разьезжался коленями всё дальше и дальше.       Ноги перестали держать его за минуту до извержения. Из-за этого Шуджи буквально насаживал его на себя, оставляя следы пальцев на тазу, талии, бёдрах.       Метил везде, куда мог дотянуться.       Последние секунды Такемичи натурально кричал, сдавленный руками, зубами, напором, желанием так, что оргазм отказывался стихать до тех пор, пока Шуджи не прекратил двигаться внутри вовсе.       В уши не попадало ничего, кроме шума перекачиваемой сердцем крови.       Хотелось лежать, не двигаясь, как минимум вечность.       И Шуджи исполнил эту его прихоть, лишь переместив их так, чтобы лежать на боку.       Такемичи с ленивым удовольствием потёрся щекой о его руку. И запечатлел поцелуй, перешедший в медленное полизывание.       Посасывание.       Пожёвывание.       Шуджи даже не стал приподнимать ему ногу, чтобы войти отвердевшим достоинством заново как можно глубже: обхваченный поперёк живота Такемичи сам прекрасно всё сделал.

***

      Они оба были тут не случайно.       Шуджи следовало догадаться об этом хотя бы по тому звонку, что поступил Такемичи на второй день их секс марафона. Пусть тот и ответил так, словно говорил с другом: «Привет. Я? Загораю, пью, трахаюсь. А у тебя как дела?». Завершающее «понял» в конце должно было насторожить.       Это произнесённое сладким тоном слово. Пока рука поглаживала его член. Оно должно было…       Да кого он обманывает? Какая там настороженность? Его тупо вштыривало и он забывал обо всём, словно секс случился с ним первый раз в жизни и надо было насытиться им побольше и побыстрее, пока кран внезапного источника удовольствия не перекрыли со словами «гуляй, мальчик, благотворительность кончилась».       Но она, слава богам, не кончилась даже тогда, когда Такемичи выложил карты на стол.       Вместе с инструментами пытки.       Не его, если судить по связанному на постеле мужчине.       Измена?       Да, блять, она самая!       И плевать, что они знакомы друг с другом без году неделю.       Шуджи был ранен в самое сердце. Смотрел на связанного мудилу, которого ему, так-то, поручалось спасти или убить, и тихо ненавидел его за то, какими глазами на него смотрел Такемичи.       Он клянётся, что не мазохист, но чисто ради ознакомления с таким видом трапезы его до безумия обожаемого сейчас парнёра хотел бы пройти всё, что тот предложит, на свой шкуре.       — Ты убьёшь его? — спросил он в конце концов, когда Такемичи так и не нанёс ни одной травмы, развлекая себя одним только тем, что водил холодными инструментами по голому телу жертвы.       — Ты что?! — ужаснулся тот. — Человеческая жизнь очень ценна! Его нельзя просто так взять и убить, — он посмотрел на пойманного преступника с жалостью, а потом его взгляд заледенел. — В нашей с тобой профессии допросов, увы, не избежать. И именно поэтому для своих я выучил один занимательный трюк. Он мне нравится тем, что я могу со спокойным сердцем его использовать, ведь ни один из моих жизненных принципов не нарушается. А вот сердце этого человека…       Он открыл один из боковых кармашков, что висели сейчас на его поясе, и достал оттуда шприц. Снял колпачок с иглы и ударил пару раз, избавляясь от воздуха.       — Тебе когда-нибудь в жизни разбивали сердце? — он с искренним интересом заглянул в лицо того, кто продолжал молчать а виду кляпа, однако ж обращался к своему секс-партнёру. — Мне вот однажды разбили. Боль была адская! Я не мог нормально дышать, мои руки и ноги словно отрезало, по телу одновременно проходил жар и холод. То, что он испытает сейчас, будет больнее в несколько раз. Потому что при разбитом сердце нам кажется, что мы умираем. Но у этого парня через минуту появится невероятная по своей уникальности возможность узнать, как ощущается настоящая смерть.       — Что ты собираешься делать? — Шуджи прожигал «праздничный торт» ревностным взглядом. — Думаешь, угрозы подействуют на него?       — Что? Нет, конечно, — Такемичи рассмеялся и в дружеском жесте стукнул мужчину. — Сначала я убью его. Потом реанимирую. И после этого он может начать говорить… если захочет, конечно. Я не настаиваю, на самом деле. Раз уж он твой компаньон, то мы можем договориться о разглашении информации через тебя.       — Нет, — хмыкнул Шуджи.       Такемичи ни на йоту не огорчил этот отказ. Безразлично пожав плечами, он изрёк:       — На нет и суда нет. Тогда, с твоего позволения, я начну.       — Это бессмысленно, — нахмурился Шуджи, однако ж, не принимая никаких попыток помочь бывшему коллеге. — Как только человек начинает испытывать боль, то соглашается со всем, о чём его не спроси.       — О? Но… я не собираюсь его о чём-либо спрашивать, — Такемичи посмотрел в глаза жертве и ободряюще улыбнулся. — От него не требуется отвечать. Лишь рассказывать.       То, что он говорил о человеке в третьем лице, при этом смотря ему прямо в глаза, заставляло последнего напрягаться в неведомом страхе ещё больше.       Он хотел начать говорить уже прямо сейчас. Хотел. Не всю правду, да, но это ведь уже будет многого стоить!       Однако Такемичи ввёл ему непонятную жидкость, так и не удосужившись вынуть кляп.       Ложь или недосказанность были ему ни к чему.       Повернувшись с Шуджи, мужчина отложил шприц и развёл руки в жесте фокусника.       — А теперь магия милосердия!

***

      Когда человек пришёл в себя, то начал рыдать. Обмочился он ещё с минуту назад, пока был на этапе своей смерти.       Боже… он умер!       Это было ужасно! Это было жестоко!       Такемичи — убийца! убийца! — пожелал ему «добрейшего утречка» и дал отдохнуть.       Мужчина хотел начать говорить. Хотел!       Но кляп всё ещё был в его рту.       Никто. Никто. Боже, никто! Не стремился спасти его из патовой ситуации.       Шуджи смотрел на его жалкие подёргивания, сидя в кресле. Там же, но у него на коленях, умостился Такемичи, дав облапать себя, пометить и начать тереться через одежду.       Эти двое издевались над ним!       Им было плевать. Боже, плевать!       Зачем он вообще затеял этот побег? Почему думал, что найдёт кров под крылышком новой банды? Как так вышло, что встретивший его Ангел Тосвы оказался Демоном во плоти? Ему ведь говорили, что Ханагаки Такемичи ласков настолько, что сам глава называет мужчины единственной причиной, почему до сих пор не обагрил весь мир кровью.       …Через четверть часа Такемичи подошёл к нему с тёплой улыбкой и вторым шприцем.       Это шутка какая-то? Ему не смешно! Не смешно!       — Давай-ка второй раз для надёжности, — произнёс нежным тоном этот волк в обличье овцы и вогнал иглу под кожу рядом с первым уколом.       Мужчина забился, рыдая.       И умер.       И снова вернулся назад.       Такемичи дружелюбно похлопал его по лицу и даже смочил губы водой.       Он готов был говорить! Всё, что угодно! Он всё расскажет! Всё!       — Ещё один разик на всякий случай. Всегда лучше перестраховываться.       Нет! Нет! Нет, боже, НЕТ!

***

      — Теперь понятно, почему тех, кто служит фавориту Манджиро, называют собаками.       Шуджи воочию мог наблюдать момент трансформации, когда, наговорившись, человек опустел полностью, обмякнув без сил, без мыслей. Он был рад просто тому, что он жив.       И Такемичи принялся возиться с ним, как с новорождённым щеночком.       Развязал. Обмыл. Гладил по голове и лицу, успокаивая. Продолжал осторожно поить, прикладыя мокрое чистое полотенце к губам.       Полностью лишённый сейчас разума как такового, мужчина бездумно сосал воду из полотенца, чем лишь сильнее закреплял ассоциацию с соской.       Шуджи завидовал ему пиздец как.       — Не слушай его, маленький. Ты просто очень напуган. И очень — ну очень — устал. Я тебе помогу. Со мной ты больше не будешь страдать. Больно не будет. Будет светло. Хорошо. Будет приятно. Ты понимаешь меня, да?       Как с маленьким.       Новорождённым.       Шуджи понимал, что именно таковым мужчина себя и ощущал в настоящий момент.       Разум ушёл: осталась одна оболочка. Чистая, невинная, безгреховная. Достойная чьей-то абсолютной любви. И Такемичи убеждал его в том, что может дать ему это. Любовь. Поддержку. Себя.       Они выглядели в точности как семья.       И Шуджи, да, пиздец как завидовал.       Может ему тоже Кисаки предать? А то тут такое добро почём зря пропадает.       Такемичи уже влез в его тело приятной истомой. Но что такое секс случайных знакомых против семейных уз? Шуджи бы хотел испытать, как будет ощущаться, когда Такемичи своими ловкими ручками и хорошо подвешенным языком вскроет ему черепушку.       Мозги ему ещё никто не вылизывал. Пусть лишь и в фигуральном значении. И никто не подойдёт для такого занятия лучше, чем встреченная им Искра. Буря. Безумие.