Почти как в сказке

Однажды в далеком-далеком царстве, далеком-далеком государстве Джейс знал, что природное любопытство когда-нибудь сведет его в могилу. Он только не догадывался, что могилой будет роскошный каменный замок в невиданных Северных далях. Пики его высоких длинных башен путались в тяжелых серых тучах, лестницы и коридоры казались каменным, витиеватым лабиринтом, и каждый шаг отскакивал зычным эхом от стен, словно у самого замка был голос. Широкие залы хранили прохладу и запах старины, мраморные колонны и деревянные полки тонули в в полумраке и захлебывались пылью, а гобелены, расшитые тонкими позолоченными нитями, плавно колыхались при малейшем сквозняке. За ним следили сотни глаз суровых лиц с картин, — наверняка прежние владельцы были не рады случайному лазутчику, — Джейсу мерещилось их осуждение и пристальное внимание. Стоячий, душный воздух его не обманывал: в первом же обеденном зале был богато накрыт стол и горели свечи, плавно вытанцовывая теплым пламенем известный им одним танец. Все в этом замке казалось живым, даже смотревший на него со стола, набитый яблоками румяный поросенок. Джейс вдруг так ясно представил себя на его месте, что страх наконец вернулся, вытеснил остатки интереса и вынудил развернуться к дверям. От увиденного разом перебило дыхание. Из коридора бил лунный свет, но единственный выход перекрывала тень, что тут же дернулась и с плавной грацией двинулась ему навстречу, вырастая в размерах прямо на глазах. Нечто, покрытое каштановой густой шерстью, собранной в клочки то тут, то там, украшали вполне себе приличные синие брюки, плотно обтягивающие кривые животные ноги, и того же цвета выполненный серебром камзол, натянутый на широченную меховую грудь. Джейс зачем-то на неё засматривается, представляя, как мягко было бы зарыться в это местечко лицом, но поднимает глаза ещё выше и натыкается на почти обычную… — Собачью морду? Он не понимает, что выпаливает мысли вслух, пока зверюга напротив не делает того же самого: — Волчью, — бубнит широкая, напичканная белоснежными клыками морда. — Я попрошу. — П-простите… — Джейс зачем-то пятится назад и задницей упирается прямо в резной край столешницы. — Н-не знал, что у волков бывают рога. Зверюга подкрадывается ближе, ступает навстречу аккуратно, бесшумно, шаг за шагом перебирая когтистыми лапами, приближая свою широкую пасть прямо к его лицу. — А у собак бывают, что ли? От его низкого, хриплого, полурычащего тембра у Джейса по спине бегут мурашки, а ягодицы поджимаются сами собой. Тело защищает самое ценное. — Не бывают, — Джейсу отвечать не сложно, его язык — все, что осталось рабочим. Тело застывает под пристальным, слишком внимательным и серьезным взглядом серых глаз. — Эти вообще на козлиные похожи. — Так я козел, по-твоему? — рычит зверюга, и воздух вокруг густеет, наполняется металлическим запахом крови и сладковатого разложения прямо из пасти. Джейс сглатывает, пока мозг кричит выдать что-нибудь умное, что-нибудь умоляюще-плачущее, лишь бы не стать десертом после сочного поросенка. — Пока не решил. И, видимо, что-то этой твари в нем нравится, потому что она — он, на вид точно он — втягивает шумно воздух и отступает, совсем не по-собачьи-козлячьи скрещивая руки на груди. «Ну вот, — думается Джейсу. — Такой вид перекрыл». — Ну так решай быстрее, — зверь хмурится, густые, чуть темнее основной шерсти, брови сдвигаются едва различимо, а верхняя губа приподнимается, демонстрируя весь кусательно-жевательный потенциал. — Я решил, — Джейс вдруг чувствует невиданный прилив сил и понимает: вот сейчас можно попробовать двинуть ногой в сторону открывшегося выхода из столовой. У него получается. — Я, наверное, пойду. Зверь не сводит с него глаз, провожает хищно, пристально, сканируя каждую косточку на предмет жильности и жирности мяса под кожей. Ну, Джейс так думает. Джейс почти уверен, но медленно, крадучись, плавно продолжает пятиться. Тут главное как с медведями: отступать без резких движений и не поворачиваться спиной. Все-таки беречь тыл — это святое. — Ну пойди, — говорит чудовище, но в тоне не слышится одобрения, скорее усталая раздраженность. Но с места тот, тем не менее, не сдвигается, поэтому, как только Джейс скрывается в проходе, тут же переходит на самый быстрый бег в своей жизни.

***

Нездоровая озабоченность побеждает здравый смысл, и не проходит и пары дней, как Джейс возвращается. В голове роем клубится много вопросов: а как оно себя называет? У любой здравомыслящей твари должно же быть имя. Ну, кроме лягушек. Кому вообще нужны имена лягушек? И почему это чудище говорит? А как ходит на двух лапах, если все волки, которых Джейс встречал, ничем не отличаются от собак? Ну, кроме продирающей до кости хватки на протянутой наивно руке и отношения к людям. И вообще зачем волку замок? Но самое главное, зачем ему штаны? Он убеждает себя, что переспит с этими мыслями, проснется и спишет увиденное на сон. Но во сне почему-то зверюга облизывает его распахнутую оголенную грудь на том же самом столе, поросенок глядит на них осуждающим мертвым взглядом, а подсвечники, движимые одним им известной силой, отворачиваются, мерцая красноватым пламенем смущения. На утро вопросов становится лишь больше: «Почему это его грудь лижут, а не наоборот?» И возмущенный, невыспавшийся Джейс возвращается так легко, будто его жизнь ничего не стоит. В этот раз наткнуться на замок выходит даже проще: шипастые, припорошенные утренним снегом заросли раздвигаются сами, приглашая на встречу. Прямо как ноги Джейса, когда он с переменным успехом перебирается через небольшое замерзшее озеро, минует богато раскиданные по всему саду мраморные статуи и ступает-таки на ведущие к тяжелым двустворчатым дверям ступени. Последние минуты мнимой безопасности до входа в этот проклятый замок проходят сумбурно, потому что никакой безопасности нет — зверюга выпрыгивает откуда-то со спины, хватает за руку и самолично затаскивает в темный холл мрачного замка. — Со мной будешь жить, раз смелый такой. Вот что бывает, когда проникаешь в чужие замки с заднего прохода. — А как же поздороваться? А «пожалуйста» где? — пыхтит Джейс, пытаясь вырваться из крепкой хватки, разглядывая темные когти графитового цвета, что обернулись вокруг его тонкой кисти и теперь выделялись браслетом на молочной коже. — Представиться и по-человечески познакомиться? Ты хоть знаешь, что такое этикет? — Этикет для людей, — шипит Чудовище и заталкивает Джейса в одну из комнат на самой высокой башне. Самой высокой она была, по мнению Джейса, потому что он чуть не выплюнул легкие, хотя почти не перебирал ногами (болтаться перекинутым на животном плече оказывается на удивление увлекательно). Комната выглядит просторной, хорошо освещенной тусклым зимним солнцем, но все равно преступно холодной и пустынной, необжитой. Его заинтересовывает большая широкая кровать с нежно-красным, полупрозрачным балдахином, но он не успевает посмаковать эту мысль — зверь направляется на выход, а перспектива сидеть в чужом, пугающем замке одному Джейсу внезапно не улыбается. — А у всех зверей манера тащить людей вверх ногами? — он широким шагом возвращается к двери, выставляет в противовес руку, блокируя попытку её закрыть. У него сил немного, но зверюга на одном удивлении останавливается, подбирается весь и устремляет на Джейса всё свое дикое внимание. Глаза у него какие-то грустные, что ли, либо Джейс головой где-то ударился и не заметил, но в серых безднах глубоко-глубоко мерещатся ему отражения собственного одиночества и длительной, нечеловеческой тоски. — Скажи спасибо, что не покусал, — ровный ряд передних клыков клацает у Джейса прямо перед лицом, он почти может почувствовать влажную прохладу черного носа своим. Из-за этого приходится отступить и проиграть в неравной схватке с давящей на дверь звериной силой. Но перед тем, как она с грохотом захлопывается, Чудовище почти примирительно мурлычет: — А то пахнешь очень вкусно. Жар удушающего смущения разливается по щекам и шее, но он сам себя одергивает, глядя на темную, обшарпанную и запертую деревянную дверь. И, хотя легкий страх за собственную жизнь ещё плескается где-то на задворках сознания, а заинтересованность и желание получить ответы позволяют не свихнуться окончательно, в груди медленно нарастает злость. Да кто он такой вообще, чтобы загребать его своими лапами и командовать тут? А свобода воли? А элементарное уважение? Если эта зверюга думает, что он страшный, то это он ещё не видел маменькиного дракона! Вот кто сожрет его и не подавится! И надо бы маменьке как-то послать весточку, чтобы не хватилась, а то с нее станется найти это ледяное царство и сжечь. Джейс оборачивается, разглядывая новое место обитания и прикидывая варианты. Ничего-ничего, он на любого найдет управу. У него семь братьев и три сестры самых разных кровей. И не таких укрощали. Это не его заперли с Чудовищем, в конце-то концов, это Чудовище заперли с ним. «Ничего, ничего, — думается Джейсу. — Я научу эту зверюгу хорошим манерам». Ему все равно любопытно, насколько мягкая эта мощная, выглядывающая из-под легкой полупрозрачной рубахи с рюшами шерстяная грудь.

***

Криган, так зовут зверя, держит его в четырех хорошо проветриваемых, но все же стенах, запрещая выходить даже в сад, пока он не согласится на совместный ужин. Джейс вопит, что это нарушает его права, а Чудовище напоминает, что никаких прав у еды быть не может. Джейс топает ногой, бьет посильнее кулаками в дверь и продолжает кричать: — А что насчет моего психического здоровья?! Люди без солнца вянут, как цветы. Хочешь, чтобы я заплесневел тут, окислился и протух? Потрясающий будет вкус! После этих слов Криган выпускал его каждый раз как большой, нашкодивший щенок: крепко прижимая к мощной голове уши, стараясь не встречаться взглядом и бубня еле слышно извинения. Хороший мальчик. — Ну, ты сбежишь… — предпринимает Криган последнюю слабую попытку оправдаться. И это Джейс ещё не знает, что он чует его любопытство и упрямство — куда более сильные, чем природный страх. — И буду прав, — тут же добивает Джейс. Чтобы не расслаблялся. — Ты себя-то в зеркало видел? Непричесанный, лапы в грязи, сам в старье каком-то. Мне как с такими видами аппетит нагуливать, ещё и в башне? Вокруг только каменные стены и ты, недоразумение мохнатое. О вкусах не спорят, конечно, но, думается мне, сам ты не стал бы в затхлом чулане жить не пойми с кем! Криган поджимает растрепанный хвост, но уже следующим вечером широко раскрывает дверь его покоев, галантным жестом пропуская вперед. Джейс его не узнает совсем: шерстинка к шерстинке лежит вполне последовательными рядочками, а где-то сбоку за ушами даже болтается пушистая косичка. Рожки поблескивают в свете тусклых свечей, если Джейс вскинет голову ещё чуть-чуть — самолично в них отразится. И пахнет от него не мокрой псиной, а начищенным, проветренным с улицы меховым ковром. Приоделся весь, но не приобулся, когтищи свои демонстрирует с легким напоминанием, кто в доме хозяин, и даже ему вручил кровавый, плотно облегающий, богато расшитый камзол. Разодетый Джейс чувствует себя сочным, размякшим стейком на серебряном блюдечке с золотой каемочкой, но Криган, собака такая, вырядился ещё аппетитнее, накинув на свою широченную грудь полупрозрачную, больше отвлекающую, чем привлекающую, сапфирового цвета рубаху. Она выгодно оттеняет глаза, но Джейс этого даже не замечает, его роста только до груди и хватает. И Джейс вообще-то уходить совершенно не хочет. Здесь его и кормят, и поят, и от незваных гостей, от проблем мира сего защищают, даже развлекают дуростью своей и чудоковатостью, танцами и книгами, но повозмущаться да пригрозить пару раз на дню он просто обязан. Чтобы не подумали, будто он кидается на первого встречного. И даже на зверей. Ужины устраиваются все там же, где они и познакомились. Джейс и рад бы сказать, какой Криган сентиментальный романтик, но кажется, других таких залов просто нет — огромный, с множеством занавешенных окон, из-за которых вечерний сумрак, собранный по неосвещенным углам, все равно давит. В нём тихая музыка из стоящей на ближайшем комоде шкатулки лишь больше навевает зловещности. А нетронутый или даже заново приготовленный очередной запеченный поросенок все так же внимательно следит за тем, чтобы разговор протекал в дружелюбном тоне. Все вокруг чрезмерное: на столе еды на десяток-другой голов, вина столько, что хватит на небольшое озеро на заднем дворе, бокалы сверкают неестественно ярко, отражая плавающее пламя расставленных то тут, то там свечей, и в центре всего этого театра абсурда Криган, что питается одним лишь взглядом на него. А Джейс в своем камзоле как игрушечный солдатик из сказки с единственной защитой в виде вилки в руке и развязности на языке. — Я не ем ничего, что так жалобно пялится, — заявляет он, пихая в бок многострадального порося. Глядишь, вот-вот выплюнет яблоко из распахнутого рта и возмутится. — Свежий, значит, — невозмутимо отвечает Криган, но животину послушно убирает. Джейс содрогается на секунду, потому что звучит совсем не дружелюбно, но победный взгляд на порося бросает. Нечего тут подглядывать. И пока они едят, Криган что-то бормочет про прошлую жизнь, старуху какую-то — не то ведьму, не то колдунью, черт их разберет, Джейс не слушает. Он всё промахивается взглядом мимо его глаз туда, где рождается дыхание и мерно опускается и поднимается каждая мышца. Грудь Кригана — первое, куда не стоит смотреть, чтобы сохранить самообладание, но Джейс никогда не следовал правилам, поэтому кусок хлеба встает поперек горла, он его вином запивает, да так и давится, а Криган, — совсем ручной стал, — тут же оказывается рядом. И это ужасно, это совсем не вовремя — она же у него широкая, как у воина, но нечеловеческая, покрытая коротким, густым мехом, что в свете огня отливает теплотой жидкого шоколада или цветом намокшей после дождя коры деревьев. И, когда он вот так подается вперед, вся его шерсть движется: мех чуть раздвигается в ложбинке между крепкими мышцами, являя вполне себе гладкую, светлую, притягательную кожу. Джейс пьянеет от одного этого вида и захлебывается воздухом, который разом как-то сгущается вокруг них. А может быть, это Криган делится всем своим теплом и мощью, накрывает его грудной клеткой, как одеялом, обнимая вот так — просто будучи рядом. И грудь у Кригана в движении постоянно. Дышит. Смотрит. Когда он смеется, редко и низко, но протяжно, почти завывая, по всему телу идут волны, грудь вибрирует от ребер до ключиц, и Джейсу думается, что, если он положит вот так на неё голову, зароется носом, уснет самым крепким и счастливым сном под звук животного мурчания. Джейс сдуру протягивает руку и пытается оттолкнуть Кригана от себя, просто чтобы вдохнуть, да так и остается, лишь глубже зарываясь подушечками пальцев в бархатную, струящуюся шерсть. Где-то под мехом бьется что-то не просто сильное и теплое, а мягкое, хрупкое даже и драгоценное. Что-то, что хочется сначала заполучить, а потом поставить на полочку, сдувать пылинки и трепетно беречь. Его взгляд наконец находит непроходимый туман серых глаз, и в них больше нет ничего хищного, холодного, наигранно нелюдимого. На радужке Джейс даже различает всполохи золотого и зачаровывается окончательно и бесповоротно. Какая магия, какие долгие ухаживания, он пропадает в Кригане уже просто от того, что видит в звере человечного больше, чем в людях, которые встречались ему на нелегком жизненном пути. — Я должен тебя бояться, — шепчет Джейс. — Должен, понимаешь? От возникшей тишины звенит воздух, а их дыхания смешиваются без всякого спроса и разрешения. И шкатулка играть перестает, и взгляд у Кригана теплеет так сильно, что Джейса вот-вот расплавит. Зверь его совсем не трогает, нависает просто и глаз не сводит, но ощущается так, будто его широкая лапа-ладонь уже притягивает к себе, устраиваясь на щеке. — А я должен был тебя съесть, — также тихо добавляет Криган. — Но стою вот. — Может, просто… Ещё не время? — выдыхает Джейс. Здоровая морда кивает, а серые глаза блестят по-человечески уязвимо. И тишина между ними уже совсем другая, мягкая, как патока, и сладкая, как самый дикий горный мед.

***

Однажды в далеком-далеком царстве, далеком-далеком государстве Джейс знал, что это должно было произойти. Он крепко зажмуривается и резко подается вперед, неловко клюет губами на ощупь с громким причмокиванием и мажет по чему-то солоноватому. На губах остается холод и влажность, будто он слизнул росу с широкого листа растения. Он делал так в детстве. Но сейчас Джейс испуганно раскрывает глаза и натыкается все на такую же волчью морду с каштановой, приглаженной шерстью. Только сбитое с толку выражение выдает в ней проблески человеческого. — Зачем?.. — недоверчиво тянет Криган. — Ты лизнул мой нос? Джейс чувствует, как вспыхивают неловкостью щеки. — Я-я… Не лизал. — А что ты делал? — Хотел поцеловать. Что-то неуловимо меняется. Как Джейс уже понял, все в этом замке подстраивается под желания Кригана: вот тебе и зажженные как по волшебству свечи во всем танцевальном зале, вот и распахнутые, красиво собранные занавески. И либо пыль исчезла сама собой, либо, пока Джейс спал, его ласковый и нежный зверь примерял на себя роль горничной. В любом случае что-то ощутимо меняется. Криган вытягивается весь, расправляет широкие плечи, его глаза блестят влагой и толикой неверия, но так, в этом синем костюме с цветочным обрамлением, чудится в нём невероятная живость. Криган подается мордой вперед, плавно опуская голову, ласково тычется влажным носом прямо в щеку, а потом внезапно раскрывает пасть и в ту же секунду проводит шершавым языком от самого подбородка и до лба. Вот так вот просто: одним длиннющим, широким волчьим языком покрывает всё лицо. Джейсу мокро и холодно от количества влаги на лице. Он застревает где-то между счастливым ликованием от полученной взаимности и желанием помыться. Но просто застывает и смотрит выжидающе. Вот сейчас. Джейс чувствует, как мерцает вокруг воздух, как бешено колотится сердце зверя под его рукой. Криган, кажется, тоже чувствует подвох, потому что заметно мрачнеет, когда выпаливает в замешательстве: — Что-то не так? — Я жду, — терпеливо отвечает Джейс. — Ждешь?.. Чего? Джейс вдруг спохватывается и отступает на шаг. — Ой, тебе, наверное, нужно пространство, — он чувствует, как плескается в груди взволнованное предвкушение. — Может, мне отвернуться? Криган хватает его за плечи, и широкие волосатые лапищи обхватывают тонкие кости рук, а длинные темные когти привычно давят. Джейс, как и от каждого его прикосновения, чувствует, что ткань под их остротой натягивается и рискует разорваться. Его это не беспокоит. Ему нравится сила зверя, нравится его пронзительный, по-человечески сбитый с толку взгляд. И даже нравится этот легкий, уже совсем писклявый, слабый голосок рационального — он слабо пытается напомнить, что, сожми эта зверюга чуть сильнее, кости превратятся в крошки, которые Криган легко смахнет с обеденного стола. Или развеет по ветру, поделится с птичками в своих садах… Джейсу плевать. Джейс свой внутренний голос не слушает, ему нравится это щекотливое чувство дышащей в затылок опасности. — Джейс, — напряженно выдыхает Криган. — Объясни мне, что происходит? — Я жду, когда ты превратишься в прекрасного принца. — Почему?.. — он мотает головой, мордой, словно не может осознать его слова. — С чего ты вообще взял, что я должен? — Ну я подумал, раз это сделала ведьма… — к горлу подкатывает ком, когда Джейс понимает, что облажался. Когда медленно, но верно догоняет ужасное осознание. — Это проклятие… И поцелуй истинной любви все исправит, — убито заканчивает он. — Ты думал, что от поцелуя я превращусь в принца? — неверяще переспрашивает Криган. В каштановой морде Джейсу все больше мерещится человеческое. Наверное, потому что ни один зверь, даже самый одомашненный и ручной, не сможет выдать смесь таких сложных эмоций. И вот только сейчас, только в этот момент Джейс решает спросить себя: «‎А что дальше?»‎ Что делать, если Чудовище не станет принцем? — Я думал… — запинается он. — Ты говорил что-то про ведьму… И я подумал… — Джейс, — Криган отступает на шаг, волшебство их вечера и покалывающее притяжение исчезает вместе с возникшим между ними расстоянием. — Ты меня не слушал. Я говорил, что ведьма спасла меня от смерти, превратив в волка. Криган складывает руки на груди, и у Джейса снова в голове срабатывает перемычка. Строгий тон проходится по телу не снизу вверх, а сверху вниз, в голове особо не задерживаясь. Взгляд опускается на автомате. — Но у волков нет рогов… — Джейс! — Криган щелкает перед глазами пальцами, и за счет когтей звук становится похож на безжалостные садовые ножницы. Но внимание Джейса возвращается ему на лицо, как по команде. — Я же рассказывал! Она была подвыпившей и нечетко произнесла заклинание. Да, Джейс запомнил. Эта история была где-то между левой грудной мышцей и правой. Он махнул головой, пытаясь сосредоточиться. — Так ты… Навсегда останешься в таком виде? — А что, ты надеялся на кого-то другого? — его голос падает почти до рычания. Обиженного рычания. Джейса пробирает до самых костей, он встряхивается весь, представляя, как, должно быть, выглядел с таким допросом, и подбирается весь, вытягивая вперед руки. Криган смотрит недоверчиво — ну точно брошенный, забытый людьми щеночек, — но все равно медленно и аккуратно берет его крошечные руки в свои (Джейс хотел наоборот, но у самого получается только обхватить ладонью пару звериных пальцев, а не всю руку). И ждет. Преданно так, уязвимо. У Джейса от этого ноет сердце: Криган доверчивый такой и искренний, ранимый и нежный, просто очерствел немного в одиночестве, но с Джейсом каждый день раскрывается, как самая пышная роза. И живность он любит, не злой совсем и не убийца, как успел уже Джейс убедиться, а самый настоящий санитар леса. И вообще Джейс же никогда не мыслил стереотипами! Это все первоначальный страх голову забил опилками, вот он с дуру и испугался его. Инстинктивно. Но Джейс никогда не хотел его обидеть. — Криган, нет! — выдыхает Джейс, виновато заглядывая в собственное отражение в бездонных серых глазах. — Я тебя любым целовать хотел. — Принцев тут не водится, — бубнит Криган все так же недоверчиво. Но Джейс уже знает, что тот отходчивый, быстро успокоится. — Но могу и в человека обернуться. — Не нужно, нет, — взгляд снова падает вниз. Ну тянет Джейса магнитом, что он может с собой поделать? — Просто… Хочу тебя обнять и никогда не отпускать. Криган притягивает его одним резким движением, выбивая из горла тихий восторженный «‎уф»‎. Джейс замирает, сжимает в кулаках мех на его груди и утыкается носом в горячую, колышущуюся ложбинку. — Не нужно никакого принца, — шепчет он так тихо, что слова растворяются в их общем дыхании. — Хочу тебя, такого, какой есть. Здесь и навсегда. Криган не отвечает, только гладит его по спине тяжёлой, осторожной лапой, утыкаясь в черные кудри, и этого уже более чем достаточно. И даже если принцем в их истории оказывается один лишь Джейс, то ничего страшного. Он как-нибудь объяснит это матушке. А Криган пусть остается диковатым, когтистым Чудовищем, но, пока Джейс чувствует его низкий ритм сердца под своей рукой и слышит запах леса с его шерсти, окутанный долгожданным теплом и мягкостью, у них будет их собственное «долго и счастливо».