R.R: шёпот мёртвых, крик живых

      

1

      Лиловое пламя без кострища ярко горело, освещая собой плоскую гладкую поверхность. Крошечные искорки задорно разлетались в стороны – и не гасли, а возвращались обратно.       Пламя, подарившее Жизнь Кэртиане и множеству других миров, связывающее Ожерелье единой нитью, завораживало и тянуло к себе Повелителя Скал. Оно будто отражалось в самой душе, растапливало ледяную пустоту, сжигало скопившиеся и застрявшие между рёбер боль, сожаления, сомнения.       Он забыл о том, что рядом стоит вот уже четыре века мёртвый предок, что мгновение и целую вечность назад слышал самый пронзительный голос на свете, что за недолгую жизнь успел совершить страшные злодеяния, что из-за неудачи и глупости забрал чужое проклятие... Зато вспомнил, что в его жилах течёт древняя кровь – кровь другого мира. Погибшего мира…       Дитя, родившееся среди скал и спасённое скалами, столетиями скиталось в одиночестве. Мир погиб. Погибло всё – кроме него и вечных скал, державших на себе небеса и землю. Он потерял всех, кого знал, любил, ненавидел. Враг отравил души жителей каменного мира, разорвал их тела, обрушил дождь из стали и яда, уничтожив города, реки, моря, леса. Но скалы одолеть не вышло. Скалы, державшие мир на себе, преданно и упрямо стояли на месте. Им было кого ещё защищать.       Враг с безразличием повторял, что продолжит уничтожать, что сотрёт оставшееся, что поглотит мир так же, как множество других. Будет лишь пустота.       Дитя Скал не желало сдаваться и понимало, что бой не имеет смысла. Есть лишь он и скалы. Они погибнут здесь, если не случится чудо.       Голос из затухающего лилового пламени ответил, что чуда не произойдёт. Пустота уничтожает Жизнь – ведь Жизнь уничтожает пустоту. Но Жизнь не перестанет бороться – ведь в том Её суть. И дитя Скал может сдаться и приблизить миг победы пустоты. А может продолжать бой за Жизнь.       Скалы ответили, что никогда не сдадутся, пока есть их дитя. Дитя ответило, что готово бороться, пока есть его Скалы.       Он шагнул в огонь и стал первым воином на Рубеже миров. Он не мог вернуть родного дома, но дал обет защищать другие. Он забыл своё имя и взял новое – в память о потерянном мире. И он забрал с собой Скалы, желая подарить им новый дом, который они будут держать на себе.       Лит сражался на Рубеже, ведомый Голосом из пламени Жизни. К нему присоединился другой воин. Анэм тоже потерял свой мир, сохранив лишь Ветер. Потом пришли Унд и Волны. После – Астрап и Молнии. Они стали братьями. Они разделили на четырёх одну мечту. Мечту о доме, который никогда не будет уничтожен.       Четверо боролись за каждый мир, за каждую жизнь. Они забирали с собой тех, кто потерял всё. А затем пришли сюда. И их мечта воплотилась…       Лит принёс в Кэртиану Скалы из утраченного мира и оставил здесь свою кровь – и наказал держать мир на себе, никогда не сдаваться Врагу, бороться даже тогда, когда совсем не останется сил. Скалы простились со своим ребёнком и приняли его детей. Здесь родился Литтион – первый наследник великой силы. И здесь родился Ричард Окделл – последний из детей Скал.       Он родился в этом мире – но не принадлежит ему. Он был убит этим миром и мог отказаться от долга, возложенного Литом.       Он мог бы забыть обо всём и уйти навсегда…       – Ты что делаешь?! – гаркнул в самое ухо мертвец и рывком оттащил назад. – С ума сошёл?!       Ричард моргнул и понял, что практически шагнул в пламя.       – Ну что за дурак? – Алан вытаращил на него глаза и качал головой.       – Дурак! Дурак! Дурак! – провизжал противный детский голосок, которого он не слышал уже довольно долгое время.       Малявка в ночной сорочке прыгала на одной ножке на расстоянии десяти бье от них.       – Как есть дурак, – согласно кивнул Алан. – Ты зачем в пламя лезешь? Сгореть решил?       Но пламя не сожжёт его. Дикон знал это – потому что однажды уже горел…       Горела душа – вернее, то, что от неё осталось. Над головой раскалялось небо. Под ногами полыхала и сотрясалась земля. Голова гудела от бешеной песни камней. Скалы кричали, что нанесённое оскорбление обойдётся Кэртиане очень дорого. Они держали мир, в который пришло и который покинуло их дитя. Но мир погубил последнего их ребёнка. Их сына, который даже пожить толком не успел… Им незачем бороться теперь! Они уйдут и не увидят, как Враг пожрёт этот больной, неблагодарный, неразумный мирок…       Во рту образовался горько-солёный привкус крови и слёз. Тело болело от множества ран. Он до сих пор чувствовал, как острые зубы впиваются в плоть, хоть следов и не было. После смерти человека ждут Рассветные Сады или Закатное Пламя, но Ричард Окделл обречён скитаться во тьме и изнывать от боли.       Тело стало тяжёлым и холодным. Неподвижным. Окоченевшим. Он чувствовал, как ледяной дождь омывает его, как затекает вода в дыру, появившуюся после выстрела, как острый камешек упирается в другую дыру – в спине. И этот камешек впитывал в себя его кровь. После смерти человека ждут Рассветные Сады или Закатное Пламя, но Ричард Окделл обречён лежать на промозглой земле и чувствовать собственное мёртвое тело.       Он слышал голоса живых. Они проклинали его, считали его участь единственно справедливой. Кто-то жалел, но всё же признавал правоту остальных. И Ричарду было мерзко. От чужих ненависти и жалости к горлу подкатывала тошнота и усиливался вкус крови. Он всё знал про себя. Он виноват. Ему не нужны были напоминания об этом. После смерти человека ждут Рассветные Сады или Закатное Пламя, но Ричард Окделл обречён знать, что живые плюют в его могилу…       Но хуже всего становилось, когда он слышал один голос, продолжавший звать:       – Вернись! Умоляю, вернись ко мне!..       Ричард уже не мог кричать, что не вернётся. Он уже сорвал голос, но его продолжали звать… Он отказался, умолял не возвращать его! Но его не собирались слушать… Он хотел лишь исчезнуть.       Лиловое пламя без кострища, возникшее перед ним, обещало подарить покой и забвение.       И если он сейчас захочет, пламя исполнит его желание. Ричард Окделл сможет навсегда исчезнуть. Он сможет забыть…       – Но я не должен забывать, – с безысходностью выдохнул он.       Память – отвратительная вещь, приносящая лишь страдания. Тогда он шагнул в пламя. Тогда он действительно забыл обо всех своих преступлениях, о своей обиде, о своей смерти. Он сбежал от правды – но не от самого себя.       – Я не должен забывать.       – Что ты бормочешь? – Ричард посмотрел в точно такие же, как у него самого, серые глаза. Непонимание, раздражение, растерянность, тревога – он и сам так часто глядел.       Ничего не ответив, Дикон вновь устремил взгляд в пламя. Оно звало, ослепляло, очищало... Любой – даже самый страшный грешник – мог очиститься в древнем огне, подарившим Жизнь каждому из миров Ожерелья. Даже тот, чья душа растерзана в клочья, мог исцелиться. Кэртиана – лишь тень бусин Великого Ожерелья, что по глупой затее четырёх мечтателей стала полноценным миром. Уязвимым, жестоким и несправедливым. Последний потомок Лита совершил столько ошибок, пережил столько мучений, предавал и был предан, разочаровывал и разочаровывался. Он был убит Кэртианой. Этому миру нужен Повелитель Скал, но нужен ли мир самому Повелителю?       Шагнув в пламя, он почти сжёг связь с Кэртианой и получил силу, делающей его выше и жизни, и смерти. Такая сила даётся лишь тем, кто приносил обет сражаться на Рубеже, отказывался от прошлого. Дикон никаких обетов не приносил. Он хотел не силы, а покоя. И он этого не получил.       Однако он всё ещё может завершить свой путь здесь. Если ему не нужна Кэртиана, если он не желает оставаться в мире, который причинил столько боли, он может оставить всё. Он может отказаться от себя самого – на сей раз его не будут держать.       Это просто – уйти и забыть…       – Ринальди именно так и выбрал, – прошептал Ричард.       – Да... – Неведомый голос прозвучал из ниоткуда и отовсюду. Близкий и далёкий. Равнодушный и знающий обо всём.       – Ему было тяжело, страшно и больно.       – Тебе тоже тяжело, страшно и больно. – Верно. Только Ринальди не был виноват. Его оболгали. А затем обманули. – Тебя тоже обманывали…       – Обманывали, – согласился Дикон. – Но преступления совершил именно я.       – Ты искупил прошлые ошибки. Ты был прощён.       Прощён... Он и не надеялся услышать такое... Но ему не нужно прощение.       – Ты хочешь покоя... Ты устал…       – Да. Я очень устал…       – Дикон, – Алан говорил очень тихо, – я понимаю, как ты устал. Понимаю, как сложно тебе жить. Я сам много ошибался, оступался, не знал, как правильно поступить. Порой так тошно становилось... Я потерял страну, короля, друга, жену, сыновей, а потом узнал, что от меня скрыли правду – потому что не верили. Я видел страдания и смерть Женевьев, Ричарда, Эдварда – и не мог им помочь. Никому помочь не мог. Столетиями сидел на этой скале и всё думал, а что было бы, поступи я иначе. И злился: на себя, на Рамиро, на Эрнани и Шарло. И на мир я тоже злился. Потом злость сменялась ненавистью, отчаянием и, наконец, пустотой. Порой хотелось просто всё забыть. Она предлагала стереть память, помочь обрести покой. И я хотел согласиться – очень хотел! Чтобы не было никакого Алана Окделла, который своими действиями едва не погубил род и Надор.       – Почему не согласился? – спросил Ричард, не отрывая глаз от манящего пламени.       – Потому что вы ещё оставались в этом мире! Потому что я мог видеть вас! Меня держит надежда, что, даже несмотря на все ошибки, Окделлы могут жить и возвращать по кусочкам былое величие... Подумай хорошенько о своей жизни – разве только плохое с тобой случалось? У тебя такие замечательные сёстры – умные, красивые, смелые. А твоя мать? Мирабелла не самая простая женщина, словно из камня высечена, но она годами защищала вас. Она погрязла в своём горе, заживо хоронила себя, но не сломалась. Когда ей доложили, что с тобой творилось в столице, она сразу же бросилась вызволять. Ты мог бы дать своей матери шанс исправить прошлые ошибки – а заодно и сам бы объяснился. А помнишь Надор? Наши земли здорово потрепало, но разве они не прекрасны до сих пор? Вспомни наши скалы, леса, цветы с прозрачными лепестками и чёрным сердцем. Ты ведь именно такой кулон подарил той девочке… Наши птицы поют только весной и летом – и только на воле... Помнишь, как когда-то в замке пели лютни? Ты же хотел сделать Надор снова великим…       Хотел. Даже в прошлом хотел этого. Вот только Надор он уничтожил.       – Нет, – возразил голос извне, – не ты. Это Кэртиана уничтожила Надор и убила тебя. Ты дал клятву, которую не нарушил, но ты не знал, кому клялся на самом деле. Ошибка – не твоя. Ложь – не твоя. Проклятие – не твоё.       – Зато глупость моя, – хмыкнул Дикон. – Я много других преступлений совершил.       – Всё позади. На тебе больше нет преступлений. Пора всё забыть.       – Дикон... Я знаю, о каких ты преступлениях говоришь. Ты взял слишком тяжёлый груз на себя. В мире не может быть одного, кто виноват во всём. Я понял это очень поздно, а ты не хочешь понимать. Тебя с детства учили, что есть добро и зло, но не смогли донести мысль, что они есть в каждом человеке. И мы делаем выбор каждый день, а не один раз. Мы ошибаемся, а потом поступаем правильно – и снова ошибаемся. Порой – даже слишком часто – не знаем, где будет ошибка, где есть добро, а где зло. Ты совершал зло. И то, что ты помнишь об этом, хорошо. Но ты совершал и добро. Я собственными глазами видел это. И добра ты сделал больше, чем зла. Пройти свой путь, оставшись чистым и безгрешным, очень трудно. Но куда труднее вылезти из зловонной ямы, в которую упал, и очиститься, а ты это смог. Ты сохранил в себе человека, сумел стать лучше, чем был. Я очень гордился Ричардом… И после его смерти лишь один Окделл вызывал такую же гордость – ты.       – Ты меня ничтожеством назвал, – поднял бровь Ричард.       Алан вздохнул.       – Только, чтобы разозлить. Я не считаю так на самом деле. Я собирался вывести тебя из себя, а потом убедить вернуться к живым. Прости…       – Я сам себя куда хуже называл.       – А вот не надо больше! Зачем ты сам себе боль причиняешь? Почему не хочешь простить себя?       Потому что Ричард Окделл не хотел прощения. Он не просил об этом. Ему не нужно чужое прощение – очередная милость, очередная подачка. Он не хотел, чтобы мир его принимал и любил таким, каким видел в этой жизни – сильным, смелым, безгрешным. Он хотел, чтобы все знали, какие преступления совершил герцог Окделл, но видели, что он искренне раскаивается и готов всё исправить. Вот такое прощение имело бы ценность.       – Те, кто подчиняются времени, не могут помнить о прошлом, которое уже стёрто. То, что случилось, уже изменилось. Для них жизнь была и остаётся одной.       В таком случае мир может подавиться своим "прощением"!       – Он ведь помнит… – сухо сказал Дикон.       – Он вернулся вместе с тобой. Он взывал и умолял вернуть тебя и поклялся сделать всё, чтобы на сей раз ты выжил. И я согласился…       – Это ты меня вернул, значит... – Ричард даже не знал точно, кем именно был этот "ты". Создатель? – Я не скажу тебе "спасибо".       На душе было очень спокойно – слишком спокойно. Будто разум опьянел, но не от вина, а от чего-то более крепкого. И тело казалось лёгким. Но знакомое чувство уже медленно и лениво просыпалось. Это чувство всегда придавало ему сил.       – Знаю, – безразлично ответил голос. – Ты отрёкся от меня уже давно. И ты не желал возвращаться. Я сделал подарок Кэртиане, и несчастному, что так отчаянно молился – впервые в жизни. Я решил дать этой бусине последний шанс. Но тебя слушать не стал.       – Значит, я не зря отрёкся от тебя, – процедил сквозь зубы Ричард.       Он вспомнил, как это было. Он вспомнил всё.       Дикон вырвался из лап своих похитителей и пытался сбежать. Из-за бешеного сердцебиения он не услышал выстрела…       В один миг всё погасло. Дикон открыл глаза и не сразу понял, что уже мёртв.       Он бродил по Лабиринту и не знал об этом. Но за ним наблюдали изначальные твари.       Литово отродье! Как же они устали от этих мертвецов, что по милости синеглазой чужачки, возомнившей себя владычицей Лабиринта, приходили сюда. Как же они ненавидели потомков вероломных захватчиков, которые отобрали их дом, топтали его, уродовали… Но этот выродок не похож на других…       Странно… Как странно! Он мёртв, но они чувствовали его кровь! Кровь…       Зеленоглазый мерзавец напоил своей гадкой кровью их сестру. И Она пропала. Они сгорали от ярости и ненависти, желали сожрать всех, кто погубил их мир! Но они помнили ещё, что когда-то радовались. Они танцевали, пели и с любопытством смотрели в Пламя. И Она смотрела чаще и внимательнее остальных. Она сделала свои глаза синими. А потом чужачка забрала Её глаза себе! Мерзкие выродки, захватившие их мир, отобравшие их сестру! Чужаки напоили Её своей кровью… Их кровь могла что-то сделать…       А этот дурак всё ходит – и не понимает, что уже мёртв! Какой забавный. Но он красив… И он не похож на других мертвецов. Они чувствуют его кровь…       Две изначальные твари решили подобраться ближе, поиграть. Какой бы облик принять? Может, обратиться матушкой юного Повелителя? Или его хитрой возлюбленной? Но ведь он уже не любит, не подойдёт к ней. А может?..       Одна тварь приняла облик потомка Анэма и Ракана. Вторая – потомка Унда. Кого из них выберет дитя Лита?       – Ты мне нужен, Ричард Окделл, и это не шутка.       – Идите или оставайтесь. Для меня это ничего не изменит.       Тварь с лицом Рокэ схитрила – притворилась слепой, чтобы вызвать жалость. И она пришла раньше, чтобы провести больше времени рядом. Но это не помогло. Не мил Повелителю Скал потомок Ракана и Анэма. Ещё и вести себя приходится так, что никто в здравом уме не выберет его – ну что за дурак этот Рокэ Алва?       – Выше голову! Мы возьмём то, что принадлежит нам по праву!       Тварь с лицом Альдо ликовала – разумеется, юный Повелитель выбрал своего короля, своего друга. Потомок Унда был к нему добр и щедр. И совершенно неважно, что тот Раканом не являлся... Что такое?       Ричард покинул Рокэ, ведь он не был нужен бывшему эру. Никогда не был нужен ему... А вот Альдо эорий необходим. Но Альдо мёртв. И Ричард тоже мёртв. Лишь теперь он понял это...       В голове закрутилось множество мыслей. Он убил Катарину. Карваль со своими людьми вывезли его к границе Надора и застрелили. А Надор рухнул… Почему это произошло? Катастрофы случались, но древний замок на горе столько времени простоял. Надор принадлежал Окделлам – Повелителям Скал. Скалы хранят Повелителей и их земли… Но если древняя кровь нарушала клятву…       – Дикон? – прозвучал над ухом весёлый голос Альдо. – Чего застыл?       Ричард смотрел перед собой и не увидел ничего. Он нарушил клятву? Он дал клятву Ракану перед лицом Кэртианы. Он сказал – и его услышали. Но ведь он не нарушал клятвы! Он до самого конца хранил верность Альдо Ракану – даже вынес приговор Рокэ, хоть и знал о его невиновности.       – Ты не Ракан… – Догадка пришла сама собой.       Он клялся Альдо, но сказал "Ракан". Он сказал – и его услышали... Альдо собрал все реликвии, но не смог вызвать древней силы. Они решили, что жезл – фальшивка. Но что, если фальшивка вовсе не жезл?       – Ты мёртв, – пробормотал Дикон. – И я мёртв.       Уже неважно, Ракан Альдо или нет. Неважно – ведь они оба мертвы. Но почему он встретил здесь Рокэ? Неужели?       – Что ты там бормочешь? – возмутился Альдо. – Идём уже!       Не став отвечать, он развернулся и пошагал в противоположную сторону.       – Дикон! Куда ты?! – кричал вслед его сюзерен, но Ричард не оглядывался.       – Нет! Нет! Нет… – Ноги сами несли обратно. – Ты не мог умереть. Только не ты!       Его сердце пробила пуля. Оно уже не могло биться и болеть. Но в образовавшейся дыре что-то выло и ворочалось. Страх? Надежда?       Он бежал. За ним бежал Альдо. Они не так уж и далеко успели уйти, но отчего-то особняка не видно.       – Стой! – Альдо схватил его за локоть и остановил.       Ричард никак не мог объяснить, почему в этот момент разозлился и резко оттолкнул сюзерена. Он знал лишь то, что должен вернуться – и убедиться, что Рокэ на самом деле жив.       Альдо упал на землю и вдруг зашипел. Его фиолетовые глаза сверкнули обидой и гневом. Фиолетовые? Но у Альдо голубые глаза.       – Ты что такое? – Дикон застыл на месте и внимательно вгляделся в чужое лицо.       Это точно не Альдо. Черты очень похожие, но какие-то звериные.       – Я сожру тебя! – зарычала тварь с лицом Альдо.       Золотые волосы взлетели вверх и стали темнеть и удлиняться. Верхняя губа искривилась, обнажая клыки. Лицо напоминало кошачью мордочку. С угрожающим рыком тварь вскочила и бросилась на него.       Чужие когти вцепились в его руку. Ричард вырывался, но тварь была сильнее. Острые зубы пробили кожу на плече и впились в плоть. От боли потемнело в глазах. Кажется, его сейчас сожрут, как и рассказывала Анна…       – Бей! Ломай! – провизжал противный голосок. – Сожри его!        Ричард выхватил шпагу из ножен и ударил. Тварь отлетела назад.       Дикон оглядел укушенное плечо. Крови не было. А вот на губах страшного существа его кровь осталась...       Она стала такой безобразной, и теперь невозможно было разобрать, мужчина это или женщина. Красивое лицо Альдо расплывалось и всё сильнее становилось кошачьей мордой, руки и ноги удлинялись и превращались в тени. На голой груди образовалась косая рана.       – Я же просто поиграть хотела! – обиженно разревелась тварь. – Больно ты мне нужен!       – Сожри его! – Дикон обернулся и увидел маленькую некрасивую девочку в сорочке и с блестящим обручем на голове.       – Жрать такого – да вот ещё! – возмущённо выла тварь.       Верно, такого жрать не стоит – отравиться можно. Его можно только выбросить, чтобы сам сгнивал.       Собственно, его и выбросили. Ричард почувствовал, как его мёртвое тело омывает холодный дождь. Его тело осталось лежать на промозглой земле. Никто даже хоронить не стал… И из его ран вытекала кровь, которую пили камни…       – Тогда просто искусай! – захихикала мелкая паршивка.       Ричард узнал её. Маленькая ювелирша из разграбленной лавки. Девочка в короне, за которой он бежал в той давке…       Малышка кружилась на месте, поправляя корону и разглаживая складки на своей сорочке, ехидно кривляясь и показывая язык.       Ричард поморщился и вновь посмотрел на притихшую тварь. И не поверил глазам.       На земле теперь сидело не безобразное существо, а красивая обнажённая девушка с рыжими волнистыми волосами и золотисто-бледной кожей со множеством веснушек. В ней оставалось что-то кошачье, но на чудовище она уже не походила. И в её лиловых глазах читалось изумление.       – Ты вылечил меня… – прошептала девушка, стирая тонкими пальчиками кровь с губ. – Унд вылечил нашу сестру своей кровью, а ты вылечил меня…       Дик ничего не понял. Как он вылечил тварь? И от чего? И откуда у него кровь, если он уже мёртв? При чём здесь Унд?       Тварь вновь вскочила и бросилась к нему. Дикон приготовился, что на него сейчас опять нападут, однако этого не произошло.       – Помоги нам! – рыжеволосая девушка вдруг упала на колени. Её глаза смотрели на него с мольбой. – Помоги! Помоги!       Ричард сделал шаг назад. Девушка подползла ближе.       – Помоги! Отдай нам свою кровь!       Отдать кровь? Он мёртв! У мертвецов нет крови. Ничего уже нет… Альдо тоже мёртв, но эта тварь – не Альдо. Она лишь приняла его облик. А Рокэ?       – Рокэ тоже?.. Это тоже не он? – Дикон хотел знать сейчас только это.       – Не он! – быстро кивнула девушка. – Мы взяли их лица из твоей памяти, чтобы поиграть. Мы не собирались уничтожать тебя. Мы не знали, что ты можешь помочь…       – Рокэ жив? – перебил Ричард.       – Жив! – нетерпеливо воскликнула тварь. – Помоги нам!       Дикон выдохнул с облегчением. Рокэ жив. Жив! А он-то испугался... Ничего с Вороном не стрясётся. А вот Ричард Окделл подох. Его песенка спета…       – Помоги! – опять повторила своё странное требование рыжеволосая и потянула к нему руки. На тонких пальцах были острые когти.       – Уйди! – скривился Дик, вспомнив, как несколько мгновений назад эти когти цеплялись в него.       Тварь вскрикнула и дёрнулась, будто от боли, и побежала прочь. Она послушалась его?       Ричард удивлённо смотрел ей вслед. Тварь, которая могла разорвать его на куски и сожрать, просила о помощи, а затем покорно сбежала? Или это ещё один обман, и она приведёт к нему таких же тварей? Наверное, следовало уходить отсюда подальше – но куда ему теперь идти?       В затылок что-то резко и больно врезалось – и глухо упало на землю. Камень.       – Такой тупой, что даже башка не разбилась! – захохотала противная девчонка.       Дикон разозлился, быстро поднял камень и запустил им в мелкую дрянь.       – Ай! – Попал. – Я же поиграть хотела!       Ричард дотронулся пальцами до ушиба на затылке. Нащупал шишку. Но крови не появилось.       Маленькая ювелирша с обидой глядела на него. И совсем неожиданно расплакалась. Громко, визгливо и пронзительно. Дик почувствовал укол вины за то, что бросил в неё камень. Это ведь ребёнок. Очень противный, уродливый, вредный – но ребёнок.       – Прости, – вздохнул он и подошёл к девочке. – Я не должен был…       – Отстань! – взвизгнула малышка. – Уйди! Ты мне не нравишься!       Дик вспомнил, как когда-то плакала Айрис. Она была таким шумным ребёнком, вздорным. Сестра повзрослела, возненавидела его и погибла. Из-за него.       Ричард проглотил появившуюся во рту горечь. Он мёртв. И его родные мертвы. А возиться с малявкой ему ни к чему. Пусть себе ревёт…       Он уже собирался развернуться и уйти, как ювелирша разразилась рыданиями такими громкими, отчаянными, душераздирающими, что уши едва не заложило. А на душе стало очень тяжело. Дикон тоже хотел бы разреветься. Не сделал этого не потому, что это недостойно и некрасиво – просто не получалось.       Его рука сама потянулась к маленькой головке, погладила по чёрным волосам. Девчонка не отстранилась – наоборот, вдруг прижалась к нему.       – Ну что ты? – тихо спросил Дик, стараясь гладить как можно нежнее. Он и забыл уже, какого это. А ведь раньше часто приходилось утешать Айри. Старшая из его сестёр плакала реже всех, но зато и горше... – Почему ты так плачешь?       – Я некрасиваяяя! – взвыла малышка, уткнувшись лицом ему в плечо. – Уууроддиинааа! Страашнаааяя!       Ричард замер от удивления. Он бы рассмеялся, да не получалось.       – Меня не люююбяяят! – А маленькая ювелирша продолжала горевать. – Ммм… Ма-мааменька тоолько Селинуу любиит – а ведь она дура! Дуураа! А паапенькааа уушёёл... У неегоо онаа теперь есть. А я не нуужнаа! Никоомуу не нуужнаа!       В горле образовался ком. Дикон очень хорошо понимал чувства девочки.       – Ну тихо, тихо... – бормотал он, не зная, как утешить. – Не надо так…       – Я уууродинаа! И злюююкааа! Поэтому меня не любяят…       – Кто тебе это сказал? – Ричард осторожно отстранил девочку от себя и внимательно посмотрел в покрасневшее и мокрое от слёз личико.       – Матуушкаа! С-селинаа! Амалияя! Жуууль! – От признаний девочки, которой едва ли больше шести лет исполнилось, стало не по себе. – И бааабуушка! И Гераааард! Меня только паапенькаа любил. Но всё равно ушёёл!       – Ты красивая. – Лгать он не любил и не умел, но сейчас сказать что-то другое просто не мог. – Они все врали тебе. Ты красивая. И совсем не злюка. Ты очень добрая, славная девочка.       – Ты врёшь!!! – Для своих лет девчонка была слишком умна.       А может, просто Ричард Окделл был бездарным лжецом.       – Лгали они, – упрямо продолжил он убеждать. – А я говорю правду. Ты красивая.       А может, малышке так часто говорили об уродстве, что иным словам она просто боялась верить?       Девочка шмыгнула носом:       – Если ты считаешь меня красивой, значит сам – дурак! – и рассмеялась.       – Дурак, – кивнул Дикон. – Но ты всё равно красивая. И все это увидят, если кривляться и реветь не будешь. Лучше улыбайся.       Девочка вытерла ладошкой слёзы.       – Тот дурак тоже так говорил. Тоже посоветовал улыбаться.       – Может, тогда он и не дурак вовсе? – Дик и сам хотел бы улыбнуться.       Не получалось.       – Дурак! – стояла на своём малышка. – Ещё какой дурак! Мне почти удалось утащить его. Не знаю даже, кто из вас дурак больший!       Ричард не знал, о ком говорит малявка, но был готов пред всем миром признать, что именно он является первым дураком. Он никогда и ни в чём первым не был. Кроме дурости…       – Как тебя зовут?       Девчонка отошла назад и гордо задрала головку.       – Я – королева!       Королева? Перед глазами появилась истекающая кровью Катарина. С королевами ему больше не стоит общаться…       – Как тебя зовут? – повторил Дикон вопрос.       – Дурак! – топнула ножкой паршивка. – Я – королева! Королева!       Видимо, ответа он не получит. Что ж…       – Ты куда?       – С меня достаточно королев, – хмуро бросил Ричард. – Королевам рядом со мной опасно.       Катарина лежала на полу. На розовом кровь смотрелась просто ужасно… Он ударил её кинжалом. Он убил её. Он убил ещё и Розалин Дрюс-Карлион. Чудовище…       – Подожди! – малявка побежала за ним. – Я скажу! Меня зовут…       – Верните его! – прозвучавший из ниоткуда и одновременно отовсюду голос заставил забыть об имени, которое он только что услышал. – Верните его!       Этот голос он узнал бы из множества других. Этот голос пробирал до дрожи.       – Верните его! Без разницы, кто, без разницы, как – верните! Он не должен был умирать…       Ричард почувствовал, как на его заледеневшую кожу падают горячие капли. Это не дождь. Это слёзы.       Подле его мёртвого тела находился тот, кто не мог и не должен был. И этот человек прижимал его тело к себе, рыдал в самое его ухо и шептал:       – Это моя вина. Заберите мою жизнь, но верните его!       Ну какой же бред ему чудится! Даже умерев, Ричард Окделл оставался дураком. Правильно малявка сказала… Он так хотел, чтобы о его смерти жалели… Только ведь никто не станет жалеть.       Он услышал множество чужих голосов. Они не звучали так громко и отчётливо, как его́ голос, но Дикон понимал – они проклинают его.       Отвращение, неприязнь, брезгливая жалость и ненависть будто четыре скалы обрушились на него. Он не разбирал слов, зато различал среди бесчисленных голосов знакомые. Карваль. Дювье. Придд. Йоганн. Норберт. Ричард Окделл не заслуживал ни единого доброго слова. Даже от тех, кто когда-то называл его другом.       – "Но я же вам ничего не сделал!" – хотел крикнуть он в ответ, но получалось лишь бессвязно хрипеть.       Боль в простреленном сердце парализовала его. Дикон не мог пошевелиться. Не мог закричать. Как же все его ненавидят… Каким же монстром он стал…       – Какая ужасная трагедия…       Трагедия… Ричард жил, не зная, как следует поступать. Он не мог посрамить честь отца, честь рода, честь Скал… И он опозорил себя, отца, род, Скалы. Он стал клятвопреступником, убийцей… Никто не станет жалеть о нём. От него отвернулись все…       – Кэртиана не переживёт потерю последнего Повелителя Скал. – От этих слов в нём загорелось раздражение.       Альдо много говорил о силе Повелителей и Раканов. Альдо верил в избранность потомков Четырёх. Альдо погиб. Ричард тоже погиб. Не нужен Кэртиане Повелитель Скал, раз его смогли так легко убить. Никому он не нужен…       – Помоги нам! – Перед ним вновь оказалась рыжеволосая тварь.       И она привела за собой других, как он и думал.       Их было много. Лиловоглазые, бесформенные, жуткие. Они проносились мимо него, кружились, ползли. И выли.       – Помоги моим братьям и сёстрам! – молила рыжеволосая. – Кровь Лита ещё есть в тебе. Она ушла в скалы, но принадлежит тебе, держит тебя! Отдай её нам! Ты мёртв, но кровь осталась. Ты можешь исцелить нас!       Лиловоглазые тени вторили своей сестре. Они не нападали. Они просили о помощи.       – Четверо отказались нас исцелять, когда забрали наш мир! – со злостью воскликнула девушка. – Они заперли нас здесь и отвернулись. Унд лишь одну излечил, а нас оставил изнывать от боли и ярости. Помоги нам! Не отворачивайся от нас, как они!       Его кровь могла исцелить изначальных тварей... Чем они больны? Почему Четверо отказались помочь?       Ричард Окделл был мёртв. Ему не было больше дела до чего-либо, до кого-либо… Пусть с ним делают, что хотят.       Дик молча кивнул тварям. Лиловоглазые тени с ликованием зарычали и бросились на него. Они схватили его и потащили куда-то. Земля осталась внизу, а он, находясь в плену теней, вдруг полетел. Это напоминало бешеный поток. Он и твари летели вверх, но казалось, что падали вниз…       Его положили на холодную и твёрдую поверхность…       Острые зубы впивались в шею, плечи, руки, ноги, живот, грудь. Кто-то кусал его лицо. Боль оказалась такой страшной, что не получалось даже думать. Он словно сходил с ума. Дикон видел тысячи фиолетовых глаз, слышал тысячи голосов, что продолжали бессвязно проклинать его. И понимал, что от его плоти медленно отрывают мелкие куски. Вот он – Закат…       Твари сменяли друг друга. Стоило одной напиться и отойти, как тут же появлялась другая. И это продолжалось бесконечно…       Он лежал на земле и бездумно глядел в раскалившееся небо. Боль отступила, когда последняя изначальная отошла от него.       – Я умоляю тебя, Ричард, вернись. Вернись. Вернись ко мне…       Нет… Нет. Он не вернётся туда. Пусть его тело будут раздирать из раза в раз, но он не вернётся. Он не желает видеть тех, кто проклинает прямо сейчас…       – Вернись, Ричард! Вернись, пожалуйста. Я всё сделаю. Всё…       Ричард был мёртв и не мог возразить. Не мог разозлиться.       Ричард разозлился. И, втянув побольше воздуха, заорал:       – Зачем мне возвращаться?       Его крик разнёсся по горящей земле. Его злость пробудила камни, что так долго спали... Пошла дрожь.       – Ты можешь вернуть его?       Ричарда трясло от ярости. Он умер. Умер! Он не вернётся. Не хочет возвращаться! Надор разрушен. Любовь оказалась обманом. Все мечты рассыпались. У него нет ни семьи, ни друзей. И Чести больше нет. Его самого – нет. Зачем пытаются вернуть? Камни разъярённо гудели, сыпались с вершин, дрожали на земле… А земля вдруг начала гореть под ногами.       – Это место слышит тебя… – пробормотала рыжеволосая девушка, изумлённо распахнув свои фиолетовые глаза.       – Ты отдал нам свою кровь, – тихо сказала другая девушка. У неё были длинные белые волосы. – А мы отдаём тебе себя…       Изначальные твари окружали его. Они смотрели на него. Они вернули себе свои обличья. Красивые юноши и девушки, звероподобные существа с шерстью, когтями, крыльями, чешуёй, хвостами…       – Вернись…       Ричард рывком оторвался от земли. И чуть не упал вновь, но его успели подхватить: тонкая женская рука с левой стороны и похожая на кошачью лапа с правой.       – Ты не должен уходить, – склонив голову набок, сказала рыжеволосая. – Твоё место теперь среди нас. У нас нет главных, но ты станешь нашим королём. Нашим солнцем.       Дикон невесело ухмыльнулся. Окделлы – не короли, а слуги. И слуга из Ричарда Окделла паршивый.       – Не оглядывайся туда! Забудь обо всём! Им ты не нужен. Ты нужен нам!       Нужен… Он был готов пойти за любым, кто говорил, что Дикон нужен. И пришёл к своей смерти.       – Вернись…       – Не слушай! – разом зарычали изначальные твари. – Не возвращайся к нему! Не слушай его! Он не придёт сюда!       Не придёт… Ричард это понимал. И он не хотел слышать его голоса…       – Ты можешь остаться здесь. – Спокойный печальный голос прозвучал рядом. Дикон поднял голову и увидел невыразимо прекрасную женщину с чёрными косами и яркими синими глазами. Она так походила на него́… – То, что случилось с тобой, так страшно… Так несправедливо…       – Это отродье твоего создания виновато! – взревели твари. – Ты заперла одного из нас в чужом теле, чтобы те идиоты перестали рушить наш мир, а в результате погибнет всё.       – Да… – Синеглазая печально вздохнула и вновь обратилась к нему: – Ты исцелил моих братьев и сестёр, сделал то, что не смогли Четверо. Спасибо тебе…       – Не впускай его сюда! – воскликнула девушка с белыми волосами. – Он заберёт его! Он не хочет сдаваться!       – Оставь Повелителя Скал здесь. Он теперь с нами, а мы – с ним.       Синеглазая не успела что-то ответить. Неведомый голос объявил, что Повелитель Скал будет жить. И мир перевернётся.       – Нет… – с ужасом прошептал Ричард. – Не возвращайте меня!..       – Я бы оставила его здесь, – произнесла Синеглазая, устремив взгляд в никуда. – Я устала верить, что этот мир можно спасти…       – Не возвращай меня! – Дикон бросился на колени перед Ней. – Дай мне умереть! Я уже столько успел натворить… Я сам себя ненавижу, я не могу жить. Больше не могу…       – Оставь его с нами! – вопили изначальные. – Не отдавай его!       – Вернись, Ричард!.. Вернись…       – Нет! Нет! – Дикон схватился руками за ноги Синеглазой и с мольбой глядел на Неё. – Дай мне умереть! С меня уже хватит!..       А неведомый голос лишь повторил, что мир перевернётся, а Повелитель Скал будет жить…       – Прости, – с сожалением сказала Синеглазая, погладив его по голове. – То дитя кричит слишком громко и отчаянно. Он обещал, что сделает всё, лишь бы ты жил.       – Но я больше не могу!       – Прости, – повторила черноволосая женщина. – Дай этому миру последний шанс…       – Не впускай его! – рычали изначальные твари. – Не отдавай его им!       – Всё уже решено.       Всё уже решено. И решили, как всегда, не интересуясь мнением Ричарда Окделла…       Он остался один посреди холодной и пустой земли. И не земля это, а камень. Гладкий и бесконечный камень… На нём не осталось следов чужих зубов, но дыра от пули продолжала зиять в теле.       Он шёл, не разбирая дороги. Чувствовал, что тысячи фиолетовых глаз наблюдают за ним, но не смотрел в ответ. Показалось, что мимо пробежала, что-то крикнув ему, маленькая ювелирша, но он не обратил внимания. Он умер, но ему велели жить. Снова жить. Снова видеть тех, кто проклинал его. Смотреть на них и терпеть плевки в спину – а то и в лицо. Отвечать за преступления и знать, что ни оправдаться, ни искупить вину не получится…       Перед глазами возникло лиловое пламя. Оно тускло горело без кострища, едва освещая собой плоскую гладкую поверхность. Крошечные искорки отделялись от пламени и тут же гасли… Пламя медленно затухало…       Ему сказали жить. Но он хотел умереть. Исчезнуть… И он решил сгореть прежде, чем его вернут.       Лиловое пламя охватило всё его тело. Но оно не обжигало. Ричард горел, но не сгорал. От досады он едва не рассмеялся. Даже так умереть не получится…       – Ричард… Ричард!! – прозвучал голос, от которого бежали мурашки по спине.       Сколько раз нужно было повторить, что он не желает возвращаться, чтобы его услышали? Неужели нельзя наказать его иначе?..       А почему он не хочет возвращаться? За что его должны наказать? Почему он в огне?       – Ричард! Ричард!! – Кто зовёт его?       И почему кричат камни? Ричард вспомнил, как впервые услышал их голос в подземелье родового замка. Камни оплакивали свою потерю. Потеря была общей. Потом Дикон узнал, что отец погиб…       – Умоляю, вернись со мной! Давай вернёмся домой? Возьми мою руку!..       Вернуться домой? Но ведь Ричард и так скоро вернётся в Надор. Квентин Дорак запретил брать в оруженосцы сына мятежника... Возвращаться сейчас не хотелось…       – Пожалуйста… Я всё сделаю, только вернись со мной!       Голос кажется очень знакомым. Ричард принялся вслушиваться, пытаясь узнать…       – Ричард! Я не отпущу тебя! Я верну тебя, даже если… – Дикон раскрыл глаза и увидел того, кто звал его.       Перед ним стоял мужчина. Очень красивый. Синие глаза, чёрные волосы, бледное лицо с ровными и резкими чертами. Высокий, стройный. Пожалуй, более красивого человека Ричарду видеть не приходилось. И более несчастного – тоже. Зачем этот мужчина хочет его вернуть?       – Зачем мне возвращаться? – И почему у самого Ричарда так безжизненно звучит голос?       Синеглазый красавец ничего не стал отвечать. Он сделал один шаг, приблизившись вплотную, схватил Дикона за локоть и потащил за собой…       Ричард Окделл открыл глаза, обнаружив себя в унарских покоях. Он не помнил, что ему снилось, но понимал, что сон не был приятным и лёгким. А ещё чудовищно болела рука. Точно, его же укусила крыса. А потом он прижёг укус... Нужно вытерпеть унижение на церемонии, а после уже будет с рукой разбираться...       – Дикон! Дикон! – Алан держал его за плечи и слегка потряхивал, пытаясь вернуть в реальность. – Ричард! Я тебе сейчас снова пощёчину отвешу!       – А я тебе снова голову отсеку, – ответил Дик, продолжая смотреть в пламя. – Прекрати меня трясти. Я понимаю, на каком свете нахожусь.       – Дерзишь? – нервно рассмеялся предок. – Ну, значит, всё в порядке.       – Не в порядке, – скривился Дикон. – Меня то трясут, то кусают, то убивают, то возвращают. И никогда не спрашивают!       Он считал пустоту, поселившуюся внутри с момента возвращения воспоминаний, за благо. И лишь сейчас – когда она внезапно растворилась – понял, насколько страшным было это чувство. Но пустота исчезла, а боль, ненависть, сожаления уснули. Вместо них проснулась злость. Окончательно проснулась. И так тепло и приятно разливалась по телу. Злость – это хорошо. Злость всегда придавала ему сил! Ричард и не знал, как соскучился по этому чувству. Не знал, насколько живым его делала злость…       – Теперь гораздо лучше, – сам себе кивнул он.       – Теперь ты вспомнил всё, – сказал неведомый голос.       – Всё, – подтвердил Дикон. – Я умолял не возвращать меня. На колени вставал. Но ты вернул меня, чтобы дать шанс Кэртиане, хотя закрывал глаза на гибель других миров…       – За Кэртиану боролись столь отчаянно, что я не мог закрыть глаза. И я дал этому миру последний шанс, вернув тебя.       – Зря возвращал. Я всё равно среди мёртвых оказался.       – Ты слишком полюбился изначальным обитателям этого мира. А ещё ты так не хотел жить, что Лабиринт продолжал тянуть к себе. Я мог бы закрыть для тебя все пути сюда, но решил, что раз возвращаю тебя, вопреки твоему желанию, то следует оставить выбор.       – Выбор? – Ричард поднял бровь и ухмыльнулся. – Как интересно: сначала ты выбрать мне не позволил, а потом решил всё-таки выбор оставить? А если я выберу ничего не спасать? Если останусь здесь навсегда? Или прямо сейчас убью себя?       – Ты что болтаешь? – возмутился мёртвый предок.       Дикон поднял руку, прося не отвлекать.       – Убить себя ты не сможешь – изначальные признали тебя своим королём. Они не позволят тебе погибнуть. Остаться в Лабиринте ты можешь навсегда. А можешь уйти из этого мира и присоединиться к воинам на Рубеже – или просто одиноко странствовать по Ожерелью. Ты можешь дать Кэртиане погибнуть.       – Замечательно ты сбрасываешь ответственность на меня, – почти прошипел Дикон. – Да только я не собираюсь решать. Раз прежде решали без меня, то и теперь справляйтесь сами!       – Дикон, тебе уже не двенадцать... – Пришлось ещё раз поднять руку, чтобы заткнуть мертвеца. – Ещё раз дёрнешь рукой, я её тебе сломаю! Ты должен вернуться к живым.       Ричард спокойно посмотрел в серые глаза, что так походили на его собственные.       – Мне с двенадцати лет только и говорили, что я должен. Каждый день по нескольку раз. Я жил и очень старался следовать долгу. В итоге предал всех, кого только мог. Я с двенадцати лет слушал о долге и о том, как поступить будет правильно. В итоге сделал неправильно всё. Я больше не стану слушать кого-либо, кроме себя. Уж лучше я ошибусь, делая, что хочу, а не то, что якобы должен.       Он вновь посмотрел в пламя.       – Я отрёкся от тебя уже давно. И я снова отрекаюсь от тебя. И не только от тебя, но и от Четырёх, которые по собственной прихоти захватили чужой мир и перестроили его под себя, а потом бросили Кэртиану, своих детей, свою любовь. Я отрекаюсь от связи с остальными Повелителями. Я отрекаюсь от всех Раканов – их с меня точно хватит. Отныне у меня нет богов, королей и долга. Отныне я сам по себе и, что делать, как поступать, решаю только по велению собственного сердца. Я сказал…       – И я тебя услышал. Да будет так, – тихо ответил голос. – Но напоследок я открою знание, которое даст тебе ответ, если ты примешь решение. Это не долг и не клятва. Ты сам решишь, как поступить. Протяни свою руку.       Лиловое пламя охватило его левую руку от пальцев до локтя прежде, чем умерший предок смог остановить. Оно не обжигало, но дарило тепло. А ещё казалось, что кто-то мягко коснулся его ладони.       – Ты вспомнишь о том, что сейчас узнал, когда придёт время.       Голос затих, касание оборвалось. Ричард Окделл стоял, объятый пламенем и ощущал злое удовлетворение. Впервые за две жизни он был свободен.       

2

      – Да вытащи уже руку! – Алан орал в самое ухо.       Ричард понял, что уже в самом деле пора отойти от огня.       – Да что же тебе всё неймётся?! – негодовал мертвец. – Ты что сейчас опять наболтал? Что значит "нет богов, королей и долга"?       – Это значит, – равнодушно и терпеливо объяснял Ричард, – что у меня отныне нет богов, королей и долга. Окделлы слишком долго служили кому-то... Мы даже отреклись по чужой воле от настоящего имени – Надорэа... Впрочем, мне без разницы, какое имя. Я теперь настоящий отступник – по собственной воле.       Ричард-Отступник... Неплохо звучит. И подходит ему.       – Отступник? – Алан скептически поднял бровь. – И что же ты собираешься делать?       Дикон ещё раз посмотрел на лиловое пламя. Оно всё так же ярко горело без каких-либо дров. Искорки задорно отлетали и запрыгивали обратно.       – Я пришёл сюда, потому что хотел перепрыгнуть через костёр... Меня отвлекли.       Алан усмехнулся и прикрыл глаза.       – Как же здорово ты умеешь выводить из себя... Вот так потомок у меня появился. Ну что за дурак?       – Дурак! – согласно провизжала маленькая паршивка, продолжавшая кривляться и прыгать на одной ножке. Ещё и язык высунула. – Дурак-дурак-дурак! Дурак!       Ричард пошёл прямо к этой малявке. Девочка замерла и попыталась убежать.       – Люцилла! – воскликнул Дикон. – Люцилла Арамона! Подожди! Не убегай.       Малышка подпрыгнула от изумления и распахнула глаза. Большие, наивные…       – Откуда ты знаешь моё старое имя? – испуганно прошептала девочка.       – Ты сама мне его назвала. – Дикон присел на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне. – Просто ты забыла, а я долго вспомнить не мог. Люцилла... Цилла – должно быть, родные так тебя называли? Красивое имя.       Наивные глаза наполнились слезами, но плакать девчонка не стала. Вместо этого скривилась и задрала подбородок.       – Теперь я королева!       – Ты маленькая девочка, которая плачет от того, что никому не нужна.       – Я не плачу!       – Плачешь. – Ричард аккуратно дотронулся до щеки малышки и стёр скатившуюся слезинку. – А когда ты плачешь, становишься некрасивой.       Люцилла всхлипнула.       – А тебе легко говорить! Сам-то красивый – вот и смеёшься надо мной! Как Селина, эта ду... дуурааа!       Дикон погладил разрыдавшуюся малышку по голове.       – Я не смеюсь над тобой, – тихо сказал он. – А ещё я плохо знаю Селину, но она не показалась мне дурой. Зачем ты её обзываешь?       – А она? – с обидой прокричала Цилла. – Она-то что? Дура-дурой! Считает, раз она красивая, то лучше меня – уродиныыы!!!       – Но ты не уродина.       – Врёшь! – провизжала малышка. – Сам только что сказал…       – Я сказал, что ты становишься некрасивой, когда плачешь, – перебил Ричард. Как же трудно общаться с женщинами. Даже с такими маленькими. Хотя с Корриной говорить всегда легко. И с Кончитой, и с Мэри. Да и с Марианной... – Все становятся некрасивыми от слёз.       Кроме Рокэ… Дик с трудом сдержал дрожь от непрошенной мысли.       – Я всё равно уродина! Страшила! Пугало! – горевала девочка.       – Кто тебе такое сказал?       – Ммм... – от обиды Цилла уже с трудом говорила. – Маменька! И баабушка! И Селина, Амалия, Жуль, Герард... Я слышала!       Люцилле было не больше шести, а она успела узнать, какого это – когда родные не любят.       – Меня только папенька любил!       Арнольд Арамона любил дочь настолько, что утащил её за собой, оборвав столь юную жизнь, превратив в живого мертвеца.       – Но даже ему я теперь не нуужнаа! – У Дикона сердце почти разрывалось от жалости. – Он ушёл куда-то! Ууушёёл... Увидел тётку – и уушёл! Я никому не нужна!!!       – Оставайся со мной. – Ричард не стал лгать и говорить, что маленькая девочка нужна ему.       Он верил чужой лжи, испытывал радость и гордость – а потом жизнь скорчила ему такую уродливую рожу, открыв правду, что только умереть и оставалось. Дикон не станет лгать подобным образом. Но он не хотел оставлять малышку в одиночестве. Девочка, преданная собственной семьёй, уже слишком долго была одна. Наверное, потому она и находила Ричарда из раза в раз и кричала ему. Одинокий ребёнок – это страшно и неправильно.       – Зачем оставаться с тобой? – Цилла с подозрением смотрела на него.       Дикон пожал плечами.       – Я знаю, какого тебе. Я тоже никому не нужен.       Всем нужен только Повелитель Скал. Либо "правильный" Ричард Окделл – разумный, сильный, безгрешный. Настоящий Дикон никому не нравился и ни для кого не представлял интереса и ценности.       – Дурак! – возмутилась девочка. – И врун! Ты точно смеёшься надо мной, а я ещё уши развесила!       – Кто тебя научил таким выражениям? – Ричард с осуждением покачал головой. – Разве может такая юная и красивая девочка так выражаться?       Люцилла скривилась от злости и ударила своим кулачком его по плечу. Совсем не больно.       – Дурак и врун! Дурак и врун! – С четвёртого удара боль уже появилась.       – Хватит! – Дикон перехватил кулачок и заставил девочку замереть. – За что ты меня бьёшь?       – А за что ты надо мной издеваешься?! – прокричала Цилла.       – Но я не издеваюсь. И не вру.       – Тогда просто дурак! – топнула ногой малышка. – Говоришь, что не нужен никому, а ведь тебя по всему свету ищут. И тот, другой дурак, почти в подушку ревёт. Другим спать мешает. А сестра – так и в самом деле ревёт порой. И твоя маменька тебя любит – молится каждый день.       – Мои маменька и сестра просто забыли, как однажды прокляли и отказались от меня, – горько усмехнулся Дикон. – А ищут меня… Точно не потому, что любят.       – Дурак!       – Дурак... – согласился Ричард. – Но не будем обо мне. Не верь тому, что тебе сказали. Они лгали. А я говорю правду: ты красивая. Только перестань плакать и кривляться. Лучше улыбайся – тогда все увидят, какая ты красивая. И прекрати уже бегать туда-сюда. Лучше присоединяйся к нашему празднику.        Глаза девочки загорелись.       – Празднику?       – Да, – кивнул Дикон. – Я собираюсь устроить праздник с друзьями. Ты когда-нибудь прыгала через костёр?       Люцилла замотала головой.       – Хочешь попробовать?       Девочка с восторгом улыбнулась, а потом посмотрела за его спину и нахмурилась.       – А он? – спросила шёпотом. – Он тоже останется?       – Кто? – Ричард обернулся и увидел, как на них с недовольством глядит Алан Окделл. – Ты о моём предке?       – Да. Он жуткий…       Дик почти рассмеялся.       – Он не обидит тебя. Ты видела, как я ему голову отрубил?       Цилла хихикнула и кивнула.       – Если он будет плохо себя вести, я ещё раз отрублю.       – Я очень хорошо слышу тебя! – возмутился легендарный рыцарь.       – Ну хорошо! – с важным видом кивнула Люцилла. – Я останусь на праздник, так уж и быть. И буду чаще навещать тебя, раз ты такой несчастный и никому не нужный. Но я сама буду решать, когда приходить. У меня и другие дела есть!