R.R: шёпот мёртвых, крик живых

      

1

      Было сыро и холодно, по телу скользили свистящие потоки воздуха. Сквозняк. Сквозняки и сырость здесь обитали на одних правах с хозяевами.       Совсем рядом трещал разожжённый камин. Слуги не поскупились на дрова, однако огонь никак не согревал Ричарда. Вернее, он не согревал стены, с которыми Ричард соединился…       От камина расходились длинные тени. Три фигуры стояло рядом. Матушка. Эйвон. И капитан Рут.       Дик их видел не глазами. У камней нет глаз. Он видел их всем своим существом. Слышал их дыхание. Чувствовал их тревогу, смятение, неверие. И надежду? Радость?       Мирабелла Окделл читала какое-то письмо. Она стояла прямо, уверенно, гордо – так, как стояла всегда. Тверда и незыблема, будто Окделл по рождению, а не по замужеству. И всё же от матери исходила едва ощутимая дрожь. Браслет из белого золота украшал её запястье. Изумруды чувствовали присутствие Повелителя и шептали ему:       – "Ваша мать ошеломлена. Её сердце колотится столь сильно…"       Чем матушка ошеломлена? Что она прочла в этом письме? Дурные известия?       С Айрис всё в порядке. Она оставалась в доме госпожи Мэтьюс, плохо спала и ела, но была жива и здорова. С ней Луиза Арамона и Селина Арамона. Скоро Ричард придёт, чтобы забрать её, увезти домой. Но сперва нужно очистить столицу. Нижний город избавился от скверны и раттона, но зло пока не покинуло Олларию.       Раттоны затаились, скверна ослабла. Солдаты оставили горожан в покое. Но люди требовали справедливости. По какому праву их убивали, грабили? Почему солдаты заявляли, что исполняли волю короля? Как посмел король уничтожать народ, которым желал править?       Ричард спал. Он вымотался, убивая подонков, уничтожая раттона, устраивая землетрясение, исцеляя заражённых. Он спал крепко. Столь крепко, что слился с городскими стенами и мостовыми и видел и слышал всё…       Кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап…       На Олларию сошёл холодный осенний дождь.       Шшууу-ууу-шшш-шуухх…       С дождём явился ветер. Такой же холодный, такой же осенний. В городе стало промозгло, мокро, серо и правильно. Так, как и должно быть.       Но зло не ушло. Опасность не миновала. Люди очень сильно боялись. И ждали спасения.       – Создатель не оставит детей своих, – наставлял епископ Левий.       Умудрился же попасть в Олларию до того, как армия Эмиля перекрыла все пути в город. С ним были и другие эсператисты. Тот самый Пьетро околачивался всегда поблизости. И ещё некто, чьё лицо скрывал капюшон.       Они приходили к горожанам, чтобы утешить, подарить надежду.       Горожане смотрели на них, слушали. А потом переглядывались.       Резня в Нижнем городе потрясла всю Олларию. Не только простолюдины, мещане и торговцы, но и дворяне хотели получить ответ. И они получили.       Альдо Ракан в бело-золотых одеждах вышел на площадь и объявил, что случившееся преступление – не его воля. Он клялся, что те солдаты действовали по приказу Уолтера Айнсмеллера и Ги Ариго, которые, в свою очередь, следовали приказу Эмиля Савиньяка. Это измена.       – Их цель состояла в ослаблении Раканы, которая слишком сильна для их осады. Мы закрыты от остального мира, но продолжаем жить. Наши друзья из Дриксен, Гайифы и Гаунау спешат к нам на помощь. Скоро войска предателей Талигойи на севере и юге будут разбиты, сюда придут армии наших союзников, которые не оставят от злодея Савиньяка и следа. Савиньяк знает об этом и не желает ждать своей участи. Он вступил в заговор с маршалом Юга и цивильным комендантом Раканы. – Альдо говорил вдохновенно. В его голосе звучали неподдельные скорбь и гнев. Голубые глаза искрились честностью. Он будто сам верил в свою ложь. – Граф Ариго должен был обеспечить безопасность во время чествования памяти нашего героя в Доре, однако вместо того заставил всех собраться в одном месте и спровоцировал давку, в которой погибло множество людей. Барон Айнсмеллер отправил своих солдат в Нижний город, чтобы убить ещё больше. Они же устроили взрывы, из-за которых сотрясалась земля. Они разрушили памятник нашего святого. А до того было совершено нападение на Первого Маршала Талигойи. Мой друг герцог Эпинэ борется за жизнь и ещё не знает, что те, кого он считал братьями, предали. Они предали нас всех! Моей ошибкой было верить им… Случившаяся трагедия – моя вина… Мой долг искупить вину перед вами. Я не успокоюсь до тех пор, пока последний изменник не будет найден и повешен. А те, чья вина доказана…       Айнсмеллера и Ариго привязали к лошадям и протащили от королевского дворца к Доре. Там их, избитых и раздетых, повесили вверх ногами. Они не кричали, не оправдывались, не проклинали Ракана, не молили о пощаде. Потому что им вырвали языки… Гибель не такая, как в прошлом, но тоже ужасная. Альдо устраивал кровавые представления с размахом…       Причастных к погромам солдат повесили в Нижнем городе. Тела качались на деревьях, на воротах.       Альдо приказал раздать имущество, что принадлежало преступникам, пострадавшим горожанам, отправил лекарей, священников, гвардейцев с хлебом и бочками с вином.       Но люди не радовались. Они пришли в ужас. Они опускали глаза, чтобы не видеть раскачившиеся трупы, молились Создателю. И тайно перешёптывались:       – Они лгут.       – Я видел герцога Окделла. Видел собственными глазами.       – Я тоже.       – Они лгали нам о его смерти…       – О другом тоже лгут?       Гвардейцы Альдо патрулировали улицы. Якобы для того, чтобы обеспечить безопасность. Но люди не верили.       Люди видели, что солдаты разыскивают кого-то. Они искали Ричарда Окделла. Они не называли его имени, не подавали вида, но всем было понятно.       – Что они с ним сделают?       – Он убивал солдат.       – Он же их герой тоже. Альдо Ракан должен радоваться, что герцог Окделл жив.       – Обрадуется ли?       – Они не говорят, что он жив…       – Где же он теперь?       Ричард вздохнул бы, если бы только мог.       Он сам попался им на глаза, не скрыл лицо, поступил, не думая наперёд, как и всегда. Теперь придётся быть очень осторожным.       Ну и ладно. Над этим можно ломать голову потом. Пока он просто спал. И чувствовал, что рядом с его телом находятся друзья. Пако молчал, Наль волновался, Кончита сидела подле кровати, иногда приходили Пик и Мэри. Остальные отчего-то суетились, тихонько бегали туда-сюда. Они притащили того, кого Дик совсем не ожидал – господина Карментиса. Старик корпел над его телом, промывал раны, втирал мази, накладывал повязки… И не понимал, почему герцог Окделл не приходит в себя.       Ричард и рад был бы проснуться, да только устал до такой степени, что не мог и пошевелиться. Вот она – цена за использование крови Лита. У него совсем не осталось сил…       Дикон спал и ждал, когда силы вернутся. Он хотел открыть глаза и посмотреть на Кончиту, Наля, Пако, Пика, Мэри, Хуана… Почему Хуан к нему не приходил? Почему Дик вообще не ощущал его присутствия? Престарелый кэналлиец не хочет его видеть? Его обидел побег дора Рикардо?       Дикон должен попросить прощения у всех.       В какой-то момент Оллария опостылела ему. Ричард не желал терпеть затянувшийся дождь, не желал любоваться на висящие трупы, не желал слушать пересуды горожан.       И он оказался в Надоре. Здесь тоже холодно и сыро, но здесь нет мертвецов. Лишь печальные лица слуг, монотонные молитвы Маттео, треск огня, который совсем не согревал, вздохи Эйвона, шаги матери. Здесь было хорошо. Ричард никогда не думал, что в Надоре может быть хорошо. Ничего не изменилось. Старые пыльные гобелены, витражи, изображающие святого Алана с лицом Эгмонта Окделла, трещины на стенах, сквозняки. Но как же здесь, оказывается, хорошо! Это его дом. И его дом был жив…       Ричард видел Дейдри. Она ещё немного подросла – теперь почти одного роста с Айрис. Сестра очень походила на матушку в молодости. Такие же волосы, такие же глаза. Но от Дейдри не исходило той холодной надменности. Она была тихой и тёплой.       Ричард видел Эдит. Младшая из сестёр скромно улыбалась, всё так же заботилась о любимых куклах, хоть и не придумывала новых мистерий. Она много читала и любила проводить время в саду. Сад выглядел уныло. Это тоже нужно исправить.       Скорее бы вернуться домой! Дикон выкинет из кабинета отца тот злополучный стол, как и обещал, покажет Эйвону чертежи Марьяна и потребует любыми способами отыскать деньги на строительство, начнёт облагораживать замок. Здесь станет прекрасно. Надор не будет могилой.       Ричард видел Анну. Старушка громко кашляла и была совсем плоха. В прошлом она умерла в конце Осенних Волн. Она умирала и сейчас. Сердце наполнялось скорбью. Хотелось плакать, но камни не плачут. Хотелось позвать Энн, но камни не способны докричаться до живых. Дик надеялся, что успеет увидеть её. Сейчас только Осенние Ветра, а Энн ещё жила и, казалось, цеплялась за жизнь. Насколько позволяли силы…       Ричард видел Лоренцо Бартолемью. Ювелир жил в замке на правах почётного гостя и смог найти с надорцами общий язык. Дейдри и Эдит стали его любимицами. Господин Бартолемью, с дозволения герцогини Окделл, вручил им браслеты невест. Девочки обожали слушать его истории. К досаде Ричарда, многие истории были именно о Ричарде…       Ричард видел Эйвона. Дядюшка, не изменяя себе, сетовал на здоровье и неважно идущие дела, но, тем не менее, исправно раздавал поручения, проверял оружейную, конюшню, погреба, забирал письма, часть из которых кидал в камин, даже не удосужившись прочесть.       Ричард видел матушку. За ней он наблюдал с особым вниманием. Мирабелла Окделл не делала ничего, что могло бы удивить: молилась и заставляла молиться родных, слушала проповеди Маттео и заставляла всех остальных тоже слушать, читала, смотрела в окно, следила за слугами и дочерьми. Она убирала волосы в строгую причёску и накрывала платком, надевала строгие серые платья, смотрела на мир так, словно он погряз во грехе. Матушка была такой же, какой была всегда. Молчаливой, гордой, строгой, холодной. Но Дик смотрел с жадностью и понимал, что не знает её. Он хранил в сердце обиду, считал, что мать несправедлива к нему. Теперь осознавал, что сам был несправедлив.       Матушка очень много времени проводила в замковой церкви либо в одной из зал, не ложилась спать до поздней ночи, просыпалась на рассвете. На лице не виднелось эмоций, однако Дикон чувствовал её переживания. Изумруды доносили, что их владелица молится за пропавшего сына, за запертую в столице дочь. Мирабелла каждый день звала младших девочек к себе и просто сидела и глядела, как те вышивают. Ей не были безразличны дети. Дикон с изумлением понимал, что мама их любила. Ричард вспоминал, как ледяная Мирабелла Окделл оставалась в его комнате до тех пор, пока сын не поправится. Вспоминал картины прошлого, которые показал отец. Мама любила их. Не баловала лаской, не говорила добрых слов, не смотрела с теплотой. Но любила. Просто Ричард был слишком мал, чтобы это замечать.       Надор ждал его. Слуги поддерживали чистоту в комнате своего тана, Эйвон под нос бубнил, что герцогу Окделлу скоро придётся брать дела в свои руки, Дейдри бережно складывала вышитые платки, которые намеревалась показать брату… Никто не говорил о его смерти. Никто в это не верил. Его ждали.       И Дикон почти кричал, что вернётся очень скоро. Его не зря ждут! Он вернётся. Он хочет вернуться! И больше не уходить.       Когда начало темнеть, слуга принёс Эйвону конверт. Дядя посмотрел на печать и странно крякнул. Рассмотреть не получилось, поскольку граф Ларак очень быстро сломал печать и принялся читать.       Сначала он рухнул в кресло, словно больные колени невовремя подвели. Затем вскочил. Потребовал позвать Рута.       И побежал к герцогине.       Матушка читала долго, внимательно, молча. Когда пришёл Рут, ему, не говоря ни слова, показали письмо.       Старый капитан выпучил глаза, побледнел. Пробормотал короткую молитву.       Мирабелла забрала письмо и перечитала. Эйвон хлопал глазами и ничего не спрашивал. Рут качал головой.       В зале повисла тишина, нарушаемая лишь треском камина и дыханием. Дыхание громкое, прерывистое. Дядя пыхтел особенно шумно.       – Капитан Рут, – оторвав глаза от бумаги, ровным голосом позвала матушка, – вы должны отправляться немедленно.       Куда отправляться? Зачем? В столицу, чтобы освободить Айри? Глупости! Мирабелла Окделл не может не понимать, что пара сотен надорцев ничего не сделают. Да и Эмиля с армией более чем достаточно. А с Айрис всё хорошо. Ричард избавит Олларию от скверны, после чего увезёт сестру. Никому не нужно вмешиваться.       – Мы уедем на рассвете, – набрав воздуха, пообещал Рут.       Отчего его глаза вдруг стали влажными?       Отчего Эйвон молчал? Что происходит? Какая сволочь посмела потревожить и без того хрупкий покой?       Матушка устремила глаза на витраж с Аланом и сильнее закуталась в шерстяную шаль. К вечеру в замке стало особенно холодно…       На него легло шерстяное одеяло. Холодный зал, матушка, Эйвон и Рут исчезли.       

2

      Сперва он расстроился и разозлился. Закатные твари, ну зачем так резко вырывать его? Дикон смотрел на мать, на дядю, на Рута! Он так и не понял, что было в том кошкином письме! Почему нельзя ещё чуть-чуть задержаться в Надоре?       Затем он почувствовал боль… Тупая, тянущая боль в правом боку. От резкого вздоха она усиливалась.       Правая рука чесалась и тоже болела. Не очень сильно. Просто неприятно.       Левая ладонь немного онемела.       Дик чуть пошевелил пальцами. Двигаться он мог, однако тело казалось слишком вялым, обленившимся.       Во рту ощущалась сухость. В животе словно что-то скручивалось узлом. Ричард ничего не пил и не ел несколько дней. Сколько он спал?       Кровать, на которой лежал Дикон, была широкой и очень мягкой. Под головой огромная подушка. Это почти доставляло удовольствие. Он и забыл, какого ощущать под собой нормальную постель. А вот одеяла, пусть и тёплые, но колючие. Похожи на те, в которые его кутала Анна…       Тёплая сухая ладонь коснулась его лба. Ласково провела по волосам.       Сердце радостно отозвалось на это касание.       Дикон выдохнул и открыл глаза.       Кончита продолжала сидеть возле его постели. Никуда не уходила… Она не изменилась, но под глазами добавилось морщинок. От неё пахло травами и какими-то маслами. Нет, этот аромат витал по всей комнате.       Кончита грустно – но с такой нежностью! – смотрела на него. Ричард хотел что-нибудь сказать, да мешал образовавшийся ком.       Как же давно они не виделись…       – Вы проснулись, дор Рикардо, – с улыбкой прошептала женщина, бережно гладя его по голове. – Наконец-то вы проснулись…       Стало стыдно за возникшую из-за пробуждения злость. Дик хотел задержаться дома, посмотреть на родных людей. Но разве здесь люди не родные ему? Кончита сидела возле него и ждала, когда дор Рикардо откроет глаза. Он ведь знал об этом, чувствовал… Он ведь исчез, не попрощавшись, вернулся внезапно, лежал без сознания.       Чёрные глаза кухарки наполнились слезами. Кончита быстро сморгнула их.       – Вы нас очень сильно напугали. Очень сильно…       – Прости… – прошептал Дикон, накрывая её руку своей, прижимая крепче. Как же тепло. Как же чудесно. Как же он скучал по её ласке! – Прости… Я вернулся. Прости…       Кончита прикрыла глаза и покачала головой. Затем наклонилась и поцеловала его в лоб. Ричард понял, что вот-вот разревётся.       – Я бы огрела вас полотенцем, но вы и без того пострадали. Почему после каждой разлуки я вижу вас в крови?       Год назад его притащили в особняк на носилках с простреленной грудью. А теперь… Его Пако принёс сюда. Почему Пако оказался рядом, когда Ричард отдавал кровь? Было опасно выходить из дома в тот вечер…       – Со мной всё…       Кончита строго нахмурилась.       – Дор Рикардо, вас подстрелили. Кровь долго не останавливалась. Пако через всю Олларию проехал, чтобы отыскать господина Карментиса и привести сюда. Лишь он сумел справиться с раной. А ваши руки… Столько ожогов, столько ран. Если вы будете спорить и утверждать, что с вами всё хорошо, я-таки достану полотенце.       Дикон резко оторвал голову от подушки, сел, не обращая внимания на боль, – и с силой обнял женщину, утыкаясь носом ей в плечо.       – Дор Рикардо! – воскликнула Кончита, обнимая в ответ. – Нельзя так резко! Я ведь сказала…       – Прости меня, – всхлипнул Дик. – Прости, пожалуйста. Я люблю тебя.       – А я-то вас как люблю… Очень люблю. Вот что с вами делать? Только любить…       Её рука гладила по волосам, по спине. Кончита дрожала, но сдерживала слёзы. Ричард тоже сдерживал. Не до слёз.       – Я пришёл за вами. Здесь небезопасно. Нужно уйти.       Кончита поцеловала его в висок и сильнее обняла, ничего не отвечая. Но им нужно уходить! В Лоре разбойники, безвкусная каша и сырость, но в остальной Олларии скверна и солдаты Альдо Ракана. Одно Ричард уничтожит, с другим расправится Эмиль, но до тех пор лучше терпеть неудобства.       Дикон дёрнулся, когда осознал: в Лоре остались Марьян и Коррина. Он ничего не сказал им, когда уходил! Сколько он спал? Слишком долго.       – Идёмте со мной! – взмолился Ричард, отстраняясь от тёплой женщины и заглядывая ей в глаза. – Прошу!       – Хорошо, – кивнула Кончита. – Я пойду с вами.       – Всем нужно уйти! В Лоре будет безопаснее…       Как договориться с висельниками? Хватит ли его денег? Хватит ли места? Нет, места хватит точно. Но согласятся ли разбойники? Что им предложить? Пообещать, что Первый маршал окажет милость за убежище для своих слуг? Как можно прятаться за его спиной и сыпать за него обещаниями? Алва призовёт к ответу.       Нет, он не станет говорить с Окделлом по пустякам. Им вообще не придётся говорить.       – "Нужна его кровь", – некстати напомнил разум.       Дик отправил мысль в Закат. Об этом он подумает позже. Сейчас нужно увести кэналлийцев и договориться с мародёрами.       – Вам нужно поесть, – сказала Кончита. – Вы ведь не станете со мной спорить?       – Не стану. Сона была со мной?       Пако не оставил бы мориску. Да и Сона не дала бы утащить хозяина от себя. И всё же Ричард хотел быть уверен.       – Разумеется, – вздохнула кухарка. – Пако взял заботы о ней и остальных лошадях на себя. Дорвался-таки до своих любимиц.       Нужно отблагодарить Пако. Может ли Дикон сделать что-нибудь для него хорошее?       Ричард оглядел себя. На левом запястье чистая сухая повязка. Правая рука перемотана от локтя до пальцев. Он был в свежей белой рубахе, но под ней тоже ощущалась повязка. Опять доставил хлопот…       Дверь распахнулась. В комнату ввалилась толпа…       – Дикон! – воскликнул Реджинальд, который влетел самым первым. – Очнулся!       Кузен не походил на себя. Кэналлийская рубаха из синей ткани смотрелась на нём странно. Волосы чуть отросли и немного вились. Наль схуднул. А в прошлом говорил, что никак не может сбросить лишний вес.       Впрочем, всё равно толстяк. Дикон не знал, как выразить свою радость. Живой, невредимый…       Пиколо стал как будто выше. Он подстригся, и теперь уши забавно торчали.       Мэри осталась такой, какой и была. Но под глазами круги…       За ними стояли Антонио, Сантьяго, ещё несколько слуг, чьих имён Дик, к своему стыду, не мог вспомнить.       – Дикон! – ещё раз воскликнул Наль. Его глаза горели. – Как ты?..       И замолк. Кажется, силы говорить закончились.       Кузен подошёл к его кровати. Кончита встала, уступая место. Реджинальд сел.       Всмотрелся в Дикона, прищуривая глаза. И ничего не говорил.       Мэри, Пик и остальные тоже молчали и смотрели на него во все глаза. Будто видели что-то диковинное.       – Это я, – неловко заверил Ричард. – Простите, что ушёл и вернулся… вот так.       – Дик… – позвал Наль. – Как ты себя чувствуешь?       И это первый вопрос? Не "где ты был?", не "почему ушёл?", не "как тебе не стыдно?"       Стыдно. Очень стыдно. Заставлять переживать о себе, сбегать и оставлять других разбираться с последствиями его побега. Если бы Ричард не исчез, его не объявили бы мертвецом. Это ничего не изменило бы, но было бы не так стыдно…       – Простите, – Дикон с раскаянием смотрел на всех.       – Как ты себя чувствуешь? – повторил вопрос Реджинальд. – Ты истекал кровью.       Дик пожал плечами и опасливо поглядел на Кончиту. Она разозлится, если он скажет, что всё хорошо.       – Жить буду.       – Будете, – прозвучал голос господина Карментиса.       Кэналлийцы разошлись в стороны, пропуская лекаря и Пако. Конюх окинул Ричарда взглядом и сдержанно улыбнулся.       Его волосы снова стали чёрными. Он воспользовался краской, словно какая-то стареющая кокетка?       В руках Пако сверкал синий камушек. Он его сохранил.       Конюх подошёл к нему и протянул камень.       – Держите, дор Рикардо, – произнёс Пако. – Я возвращаю. Мне кажется, что именно этот камень и помог вас найти в тот вечер.       Ричард сжал кровь Лита в ладони. Да… Камень услышал крик брата. Повелитель Скал отдал слишком много сил, умирал. Камень привёл Пако…       – Спасибо. – Ричард обращался и к крови Лита, и к Пако.       Они спасли его…       – Вы спасли всех, – едва слышно сказал Пако. Его лицо оставалось спокойным. Больше никакого ужаса. Никакого изумления. – Я это видел… Но мы никогда не будем говорить об этом.       Дикон молча согласился. Лучше об этом не говорить. Так всем будет спокойнее…       Господин Карментис кашлянул.       – Я рад вас видеть герцог Окделл, – с каким-то удивлением и недовольством сообщил он. – Рад, что вы живы. И совсем не рад, что мне опять пришлось вытягивать вас из лап смерти. Это даже не смешно. Я лекарь и привык лечить людей, но иногда хочется увидеть старых знакомых в здравии, поговорить по душам… Но вас я всегда встречаю только после какой-то беды.       Замечательное обвинение! Дикон заслужил, чтобы его обвиняли с порога, однако раны он получил, отбивая простых горожан от сволочей. Разве это не благое дело? Разве было бы лучше, если бы он остался в Лоре, будто трус какой-то?       – И говорить с вами снова бесполезно, – удручённо развёл руками горбоносый старик. – Ваша смелость восхищает, но приносит страдания тем, кто вас любит. Почему-то вы отказываетесь это понимать… Я должен вас осмотреть.       – Дор Рикардо, я принесу ваш завтрак, – добавила Кончита. Затем строго поглядела на остальных. – А вы не стойте и не глазейте! Дор Рикардо вернулся. И он не статуя, чтоб глазеть! Помогите мне лучше…       – Где Хуан? – спросил Ричард.       Домоправителя Алвы здесь не было. Не пришёл. Рей Суавес мог злиться, но он бы точно пришёл. Хотя бы для того, чтобы убедиться в возвращении Окделла и заявить о злости в лицо.       Лица кэналлийцев вытянулись. Реджинальд шумно вздохнул. Кончита принялась рассматривать свои руки.       – Герцог Окделл, вас необходимо осмотреть, – господин Карментис махнул рукой Пику, – а после вы должны поесть. Любые разговоры подождут.