R.R: шёпот мёртвых, крик живых

      

1

      Ослепительный голубоватый свет луны заливал Двор Висельников и, наверное, всю Олларию и её предместья. Возможно, всю Кэртиану. Подобной луны Ричард давно не наблюдал. Круглый диск величаво горел в скорбном одиночестве, поскольку на чёрном полотне звёзд не было. Дикон чувствовал себя таким же одиноким.       В комнате остался громко храпевший Марьян. Совсем рядом спали Кончита, Коррина, Наль, Пик, Пако, Мэри. В соседнем крыле десятый сон видели висельники, которые настаивали на том, что Ричард Окделл являлся их номинальным королём, и которые согласились помочь в абсурдной затее. В особняке Одетты Мэтьюс скрывалась Айри. За крепостной стеной ждали своего часа Эмиль Савиньяк, Клаус Коннер, епископ – уже кардинал – Бонифаций. В Надоре коротали время матушка, Дейдри, Эдит, Эйвон, Анна. Его окружали камни, говорившие с ним, защищавшие его. В Лабиринте за ним наблюдали Оскар, Алан, Рамиро, Кэт, Агнесса, Синеглазая сестра смерти. Дикон не был один. Но отчего-то ощущение одиночества не покидало его.       Сердце казалось изодранным куском мяса. Его руку покрывали безобразные шрамы, которых точно станет ещё больше, но Ричард чувствовал, что именно на сердце остались следы острого лезвия. Осознать свою бессмысленную любовь оказалось и в половину не так страшно, как принять факт, что любовь эта никуда не денется. Возненавидеть, а затем просто забыть королеву он сумел. С Рокэ так не получится.       Утешало одно: Ричард освободил Первого маршала Талига от давящего камня клятвы и совсем скоро поможет Эмилю освободить его и от оков Багерлее. И не только его – скоро вся Оллария выдохнет. Но сперва выдохнет Катарина Оллар.       Ричард много думал. Август Штанцлер взял Каролину Борн в крепкие тиски. Что между ними происходило и почему графиня Ариго позволила дриксенцу проникнуть в её постель и в её семью, Дикона не волновало. Женщина давно мертва. Теперь мёртв и Ги Ариго. Иорам Ариго жив, но он – предатель Талига. Когда придёт армия, новоиспечённого графа не будет ждать ничего хорошего. Будь Сильвестр жив, точно потребовал бы казни всех изменников – и был бы прав. Слабый король не смог бы помиловать брата своей жены, а Катарина не стала бы защищать. Как сложится теперь? Ричард выставил условие: мятежников простят. Вот только он больше не тот наивный мальчишка, который верил, что слов будет достаточно. Герцог Окделл – никто. Молодой правитель потерявшего всякий вес Надора. Святой герой горожан и захватчиков. За его спиной нет ни армии, ни реальной власти, ни богатых земель. И он связан клятвой, которая не позволит обрушить на Фердинанда Оллара великую силу Скал. Убивать себя из-за Ариго Дик не собирался.       Когда дело будет сделано, на сцену выйдут те, чьё слово куда весомее. Герцог Колиньяр и семейство Манриков, в чьих руках наследники престола, выставят свои условия. Эмиль и Лионель, доказавшие верность, нужность, командующие армией и обладающие непоколебимым авторитетом, вряд ли решат вдруг вступиться за тех, по чьей милости едва не погиб Талиг. Рокэ – тот, кто и был настоящим героем, вопреки чужому мнению, – и пальцем не пошевелит. Однако Робер Эпинэ – Повелитель Молний. Последний в своём роду.       И только за Робера Ричард, на самом деле, и просил. Только его судьба Ричарда волновала. В глазах других Иноходец был предателем, бунтовщиком. Дикон знал, что Робер не хотел войны. Его обманули. Ему не оставили выбора. Эпинэ, как мог, сдерживал безумные порывы Альдо, пытался сохранить мир. В прошлом он приложил немало стараний, чтобы собрать Талиг – или Талигойю – по кусочкам, заслужил доверие Катарины, не потерял уважения людей. Ричард очень бы хотел, чтобы и на сей раз Иноходец не разделил позорную участь настоящих предателей. Робер долгое время верил в него. Хотя бы один раз герцог Окделл должен оправдать его доверие.       Ариго, Карлионы, Рокслеи – пусть делают с ними, что угодно. За Робера Эпинэ Ричард Окделл будет стоять незыблемой скалой. К счастью, Иноходец не имеет отношения к зверствам Альдо. Не его солдаты грабили предместья и сжигали Нижний город, не он организовывал празднование в Доре. В этой грязной игре Робер запятнался меньше всех. Рокэ должен помнить, что герцог Эпинэ выступил против его казни. Предателем был Ричард – не Робер. Иноходца не казнят. А Дикон сделает всё, чтобы и не заточили, не лишили имени.       Но думать о судьбе Робера Эпинэ он будет позже. Пока что Ричард даже не знал, что с ним. Первого маршала Талигойи никто не видел. Альдо его спрятал.       Когда Ричард проникнет во дворец, чтобы найти печать, то постарается разузнать об Иноходце. Но перво-наперво следует разобраться со Штанцлером. Вернее, с тем, что мог использовать кансилльер против королевы и своей дочери.       Измена братьев оставит на Катарине пятно, однако её величество наверняка прилюдно отречётся от Ги и Иорама. Сильвестр мог бы избавиться от неё под благовидным предлогом, но Бонифацию незачем выступать против королевы. Приказом короля Фердинанда он стал кардиналом. Лучше в трудный час поддержать королевскую чету, а не обнажать зубы. Катарина умеет привлекать на свою сторону, вызывать сочувствие, разжигать любовь. На неё будут косо смотреть и перешёптываться – она должна была привыкнуть к этому. Она легко справится.       Но если станет известно о её происхождении и участии в интригах против короны, отмыться не получится. Королева-бастард, королева-изменница – подобное клеймо просто уничтожит Катарину Оллар. Лучшие Люди потребуют от короля немедленного развода и изгнания. Возможно, даже казни. Её дети, чьим настоящим отцом многие считают герцога Алва, могут последовать за опозоренной матерью. Если бы Ричард желал отыграться, то просто оставил бы всё так, как есть. За свою ложь Катарина расплатилась бы жизнью и именем. Лучшей мести представить невозможно. Но королева один раз уже расплатилась жизнью, а Ричард поклялся королю. Лживый гиацинт сохранит и жизнь, и имя. Такова цена за свободу Рокэ. Так Ричард искупит свою вину. Он предал Рокэ, убил Катарину. Теперь он спасёт их.       Никто не знал, что происходит с Робером Эпинэ. Никто не знал, где Август Штанцлер. Старик не сопровождал Альдо, не выходил в город. Жители столицы о нём не говорили. Можно было бы подумать, что кансилльера и вовсе нет в Олларии, однако это не так. Штанцлер здесь. Штанцлер точно крутится возле Альдо и ведёт свою непонятную игру. Ричард не чувствовал его присутствия в Багерлее. Значит, в этот раз Гусь оставался на воле. Неважно, что он затеял, зачем пришёл с захватчиками, какие слова нашёптывает ненастоящему Ракану – солдаты Эмиля положат конец его интригам. Сбежать Штанцлер не сможет. Стены никого не выпустят из города, пока Ричард не позволит. Маршал Савиньяк держал столицу в осаде, Альдо превратил всех жителей в заложников. Дикон же сделал захватчиков узниками, пусть те и не поймут того. Враги Талига отныне словно звери в клетке. Эмилю не придётся охотиться, чтобы перебить их.       Август Штанцлер не примет поражение смиренно. Он будет выкручиваться, оправдываться, лгать. И он выдаст свою дочь – либо, чтобы как-то спастись, либо, чтобы не пасть в бездну одному. Ричард не хотел убивать. Никого. Убить просто и одновременно сложно. Оборвать жизнь Фердинанда Оллара он не смог. Но Фердинанд Оллар был виновен лишь в своей слабости и любви к жене. За слабость и любовь убивать нельзя. Избавить Рокэ от клятвы Ричард сумел иначе.       Август Штанцлер, в отличие от короля, виновен во многих злодеяниях. Он убивал чужими руками, играл чужими жизнями. У Ричарда не дрогнет рука, если наставит на старика пистолет. И всё равно убивать не хотелось. Только в этом случае иного выхода не будет. Пока жив Штанцлер, Катарина спокойно жить не будет. Пока над ней висит угроза, Фердинанд ни за что не покинет Багерлее, а Ричард не передаст Эмилю приказ, пока не сдержит данного королю слова. Измазать руки в крови Штанцлера не столь страшно, как убить его величество. И её величество. Герцог Окделл не станет преступником.       Тяжело. Вот так сидеть у потухшего костра во дворе Лоры, смотреть на голубоватую безмолвную луну и планировать убийство – тяжело. Дриксенский Гусь заслуживал смерти. Эта тварь из раза в раз толкала людей в лапы смерти. Погубил Магдалу Эпинэ, чтобы сделать свою дочь королевой. Использовал дочь как марионетку. Убедил Эгмонта Окделла поднять мятеж, а Ричарда Окделла бросить яд в вино своего эра. Дикон ненавидел многих, но Август Штанцлер заслуживал ненависти больше, чем кто-либо ещё.       Вот только Ричард не мог не вспоминать о том, как приходил к старику, как беседовал с ним, как доверял ему. Кансилльер никогда не был искренен, честен. Его слова – ложь. Его забота – ложь. В прошлой жизни Дикон бесконечно нарывался на чужую ложь, которой верил. Он устал ненавидеть тех, кто лгал. Он устал ненавидеть… Поэтому убивать Августа Штанцлера Ричард будет без ненависти. Спокойно, хладнокровно. Он не врага убьёт, а угрозу устранит.       Но убить Штанцлера мало – нужно ещё и уничтожить все доказательства связи Катарины с главным предателем Талига. Чтобы разрушить жизнь дочери, Августу достаточно громко крикнуть. Слово станет искрой, из которой разгорится пожар. Но чтобы на законных основаниях лишить королеву и её детей всех титулов и прав, понадобятся доказательства. Крикнуть Штанцлер не успеет – Ричард убьёт раньше, чем старик поймёт, что игра окончена. Но когда начнётся суд над захватчиками, владения кансилльера примутся обыскивать прежде всего. Если Манрики и Колиньяр найдут что-то, Катарину уже никто не спасёт. Письма, документы, подарки – необходимо избавиться от всего, что хоть как-то намекает на королеву.       Ричард практически не спал в последние дни. Понимание необходимости убийства, планы незаметного проникновения в особняк Штанцлера и каждодневные уроки ломания замков, редкие приглядывания за Айри и томящимися в Багерлее Хуаном, Эстебаном, Фердинандом и… Рокэ не оставляли много времени для сна. Спать и не хотелось. Дик ждал, когда всё закончится. Он знал, что делать, и просто смирился. Желал лишь скорее исполнить возложенный на себя самим же собой долг и навсегда покинуть Олларию. Всё будет хорошо. Чета Олларов продолжит царствовать. Править за них придётся Бонифацию и тем, кто займёт места предателей. Айрис окажется в безопасности и, к недовольству Дикона, воссоединится со своим возлюбленным. Думать о том, что придётся благословлять союз любимой сестры и Колиньяра, слишком много и часто Ричард не мог. Но пусть уж будут счастливы.       Рокэ выйдет из Багерлее и сможет жить так, как сам того желает и заслуживает. Свободный, несломленный.       А Ричард вернётся домой. Он закроет все свои долги, исправит прошлые ошибки. Соберёт кровь Четырёх и сдержит обещание, данное Изначальным. Получится ли потом жить спокойно? Впереди война, которая куда страшнее всего, что видел Дик раньше. И как победить в этой войне, он не представлял. В столице оставались раттоны и скверна. С ними Повелитель Скал расправится. Что дальше?       – "Мы поможем тебе", – клялись камни.       – "Ты всё поймёшь", – добавляла кровь Лита.       Ричард отстранённо крутил несколько камешков в своих пальцах и без слов соглашался. Он хотел бы понять. Он хотел бы прямо сейчас всё понять…       – "Ты поймёшь, когда будешь готов…"       Зелёных искр появлялось всё больше в насыщенной синеве. Время протекало будто отдельно от Дикона. Порой оно замирало, порой неслось с пугающей скоростью. А сейчас тянулось чудовищно медленно. Один потерянный день казался ему целым месяцем. Ричард хотел действовать незамедлительно. Джанис уговаривал обождать. Попасть в дом кансилльера Талига не так уж и сложно, но чтобы найти там нужное, необходимо многое продумать. Вместе с Налем Ричард по памяти рисовал планы особняка. Кузен посещал эра Августа чаще и был куда внимательнее Дика. Реджинальд вспоминал комнаты, тяжёлые дубовые шкафы, слуг, которые держали ключи. Висельники слушали и разглядывали рисунки, прикидывали, где могли храниться ценности. Дик порой ловил себя на мысли, что станет не только убийцей, но и вором, и совсем не радовался. Лишь бы обойтись без лишних жертв. Висельники выходили в город, чтобы немного понаблюдать за особняком Штанцлера, и пришли к выводу, что хозяин в доме если и появлялся, то крайне редко. Нужно выбрать день, когда точно не появится, а также выпроводить как-то слуг. Ричард мог остаться незамеченным, но рисковать не желал. Если кто-то увидит его, бедолагу придётся убить, чтобы не поднял шум. Лучше просто не допустить подобного.       Выходить из Лоры герцог Окделл лишний раз не мог. Горожанам хватало ума не орать о нём на каждом шагу – кого благодарить за это, Ричард не знал, – но его продолжали искать, за его головой охотились. Висельники видели солдат, которые проходили по улицам, искали в тавернах, изредка заглядывали в "Распутную Лору". Трактирщик Гил угощал дешёвой касерой и молчал о том, что тени отказались от денег. Солдаты пристально осматривали всех молодых людей с русыми волосами, останавливали всадников на чёрных лошадях, кого-то утаскивали во дворец. С каждым днём они искали всё старательнее и становились всё бледнее. Альдо не наказывал за провал, но иногда вспоминал о прошлых прегрешениях. За три дня было повешено десять гвардейцев, которые, как оказалось, тоже участвовали в погроме Нижнего города. Ричард не понимал, чем думает его бывший сюзерен. Избавляться от тех, кто и привёл тебя в столицу, лишать себя единственной силы – глупость в высшей степени. Солдаты не станут защищать такого короля, когда придёт Эмиль.       Ричард больше не переносился в Багерлее, но слушал пение камней, чтобы знать, что происходит с узниками. Жар в темницу Рокэ стены больше не пропускали, а потому маршалу не приходилось терпеть мучения. Хуана и Эстебана не трогали, а короля держали в наилучших условиях. Все были живы. Кроме тюремщиков.       Морена и восемь стражников повесили на стенах тюрьмы, которую они охраняли. Двадцать других бросили гнить в казематах. Это случилось спустя два дня, как Ричард посетил Багерлее. Их казнили из-за него? Его никто не видел, а следов проникновения Дикон не оставил. Ни к Рокэ, ни к Фердинанду не приходили, чтобы узнать. Ричард не знал, зачем Альдо повесил стражу и коменданта, но понимал, что бывший сюзерен сходит с ума. Словно с цепи сорвался.       – "Короля, который губит свою страну, следует убить", – эти слова принадлежали Альдо.       Ричард был согласен и тогда, и сейчас. Осознавал ли Альдо, что именно он губит страну?       Альдо следовало бы убить вместе со Штанцлером. После того, что подонок устроил в камере Рокэ, Ричард бы не сомневался. Этому нет оправдания.       – "Вытащи моего внука", – просьба Матильды не давала покоя.       Жестокое чудовище для одних – единственный родной человек для женщины, которая никому не сделала зла. Матильда растила внука, любила, воспитывала. Воспитывала скверно, но то было единственной её виной.       Альдо не спасти. Фердинанд Оллар не сможет помиловать его. Лучшие Люди будут настаивать на казни всех захватчиков, но вопроса о казни их лидера даже не возникнет. У остальных есть хотя бы крошечный шанс, но Альдо в живых оставлять нельзя. Оллар слабак, но не безумец. В глазах всего мира Альдо – Ракан. Законный претендент на трон Талигойи, который привёл солдат и разорил столицу. Робер не совершил непоправимых преступлений, а злодеяния Альдо велики. Робер был последним Повелителем Молний, а после Альдо Повелителем Волн станет Валентин. Нет причин спасать его. Даже не заслужи он свою участь глупостью и кровожадностью, никто в здравом уме не пощадит жизнь того, чьё существование грозит Талигу. Когда сердце Альдо перестанет биться, история Талигойи закончится навсегда.       Ричард искренне сочувствовал Матильде и желал ей прожить счастливую жизнь, но выполнить её просьбы не мог. Он многое взял на себя уже. За Робера он будет бороться, за Альдо – нет.       Стены Лоры и карасы на шпаге тихонько гудели, пытаясь развеять тяжёлую тучу, возникшую в душе Повелителя. Свет луны отражался в сине-зелёных глубинах камней. Красиво. Когда месяц Осенних Ветров закончится, кровь Лита станет целиком зелёной. Сапфиры обернутся изумрудами. А затем – рубинами.       – "Всё закончится до того, как вы станете алыми, – загадал по старой привычке Ричард, – и после мы одолеем Чуждое".       Камешки блеснули в ответ.       В ночной тишине сквозь баюкающее гудение камней послышалось тонкое мяуканье. Ричард посмотрел по сторонам. Яркий свет луны позволил разглядеть чёрного кота с синими глазами. Зверёк, бесшумно ступая лапками, неспешно приближался к нему.       Кошек Дикон никогда не любил – сказывались эсператистские предрассудки. Прислужников Леворукого в Надоре терпели лишь из-за крыс, но никогда не пускали в дом. Эсператисты выдумали врага, который сражается против Создателя. Ричарду становилось чуть смешно от того, что теперь, пообщавшись с тем, кого и называли Создателем, встал бы охотнее на сторону его зеленоглазого врага. Впрочем, тот, кто послужил для описания образа Леворукого, симпатий особенных тоже не вызывал. Да и не был Ринальди врагом Создателя.       Ричард отвернулся от не пойми откуда выползшего кота. Пусть себе гуляет.       Котяра, однако, просто гулять не захотел. Подойдя к мирно сидевшему возле потухшего костра Дикону, зверь потоптался рядом, поглазел, мяукнул – и вдруг без разрешения запрыгнул к нему на колени.       – Эй! – возмутился Ричард. – Пошёл вон!       Кот нагло мурлыкнул и не подумал послушаться. Мягкие лапки давили, сквозь плотную ткань подаренных разбойниками брюк ощущались коготки, которые не царапали, но вызывали щекотку.       – Брысь! – требовал Дикон.       Кот наклонил голову и уставился на него. Синие глаза были яркими, самодовольными и очень умными. В голубоватом свете чёрная шерсть блестела и переливалась. Красивый зверь. И бесстыжий.       Ричард хотел смахнуть наглеца с колен, но кот внезапно заурчал и уткнулся головой в нависшую над ним ладонью, словно приглашая погладить. Столь щедрого приглашения Дик не собирался принимать, однако медлил прогнать нахала. Кот оказался тёплым, а шерсть очень приятной на ощупь, гладкой, мягкой, напоминающей что-то.       – Да погладь ты его уже! – послышался знакомый голос. – Кошки любят ласку не меньше людей.       Ричард скрипнул зубами и решительно поднял тёплое мурчащее тельце с колен и опустил на землю. Кот обиженно мяукнул и отвернулся, но никуда не ушёл.       Два других кота, серый и рыжий, сидели неподалёку – возле ног высокого мужчины в чёрно-красных одеждах.       – Зачем ты снова пришёл? – решив, что приветствия излишни, прямо спросил Дикон.       Ринальди усмехнулся и сверкнул зелёными глазами.       – Я хотел прийти раньше, однако не мог до сей минуты даже отойти от границы, – поведал он. – А ты едва не убил того, кому рано умирать. На сей раз это не было случайностью или защитой. Ты собирался убить человека.       Ричард с вызовом поднял подбородок. Меньше всего он хотел слушать претензии от того, чьё проклятие испортило множество жизней, включая жизнь Дикона.       – Я не убил, – заметил он. – Но убью. Не Оллара, а того, кто в прошлом погиб позже него. И что ты сделаешь? Может, убьёшь меня?       Ринальди, подражая синеглазому коту, наклонил голову.       – Ты в самом деле вызываешь желание убить. У меня был брат, и я порой жалел, что его характер столь разительно отличался от моего. Теперь понимаю, что это была великая удача.       Ричард прищурился. О каком брате говорит Ракан? Об Эрнани? Младший из братьев был слаб здоровьем, но обладал волей, которая помогла выстроить на руинах Золотой Анаксии Золотую империю. А Ринальди в пылу гнева проклял невинных, после чего ушёл на Рубеж. Да, Кэртиане очень повезло, что Эрнани не походил на своих старших братьев.       – Ты вспомнил?       Ринальди пожал плечами.       – Кое-что. Образы смутные, путаются между собой. Я помню ярость, боль, отчаяние. И помню, что у меня был брат, которого я любил.       – У тебя было три брата. И ещё один, которого ты назвал братом.       – Да, – вздохнул Одинокий. – Ты говоришь правду. Но я помню только одного.       – А Её ты не помнишь? – Дикон почувствовал злость. – Ту, которая вытащила из воды; ту, которой ты признался в любви; ту, которую оставил в одиночестве?       Синеглазая сама стёрла воспоминания о себе и не позволила Ринальди остаться. Несправедливо обвинять его. Но Ричарду стало слишком обидно за ту, которая не дала ему задохнуться в ненависти к себе, лечила его раны, делилась собственными памятью и болью. Он бы хотел, чтобы Она была счастлива.       Ринальди без каких-либо эмоций смотрел на него.       – Ты слишком молод, безрассуден и порой слишком жесток. Когда-то мир сделал больно тебе, и теперь ты отыгрываешься за ту боль. И в то же время словно пытаешься угробить себя.       Слова Ринальди вызывали горькую неприязнь, а их справедливость вызывала сомнения. Был ли Ричард жесток? Точно не более других.       – Ты проклял невинных, – скривился Дикон. – Не смей говорить мне о жестокости.       Ракан покачал головой.       – Ты жесток не только к миру, но и к себе. Я пришёл не для того, чтобы винить тебя в этом. Я о многом жалею, пусть многого и не вспомнил. Я был жесток, как и ты. Хочешь повторить мою судьбу?       – Зачем ты пришёл? – повторил вопрос Дик.       Рассуждать о судьбе, ошибках и жестокости он не собирался.       – Мне нужно кое-что решить, – криво улыбнулся Ринальди. – Давай прогуляемся?       

2

      Больше всего Оллария напоминала сейчас Лабиринт. Луна не красная, не багряная, не синяя и не зелёная, но тоже казалась потусторонней. Её голубоватый свет заливал всю округу и дарил умиротворение. До ушей не доносилось диковинной музыки, однако гудение камней звучало словно песня, что не разрушала тишины, а лишь дополняла её. Здесь не было красивых кошечек и змеек, а вместо весёлого Оскара, назойливых Алана и Рамиро и прекрасной печальной Синеглазой Ричарда сопровождал спутник, которого также можно считать и печальным, и назойливым. И когда-то он был весел. Да и кошки – настоящие кошки – следовали за ними, словно Одинокий Страж Заката притягивал их. Ринальди Ракан когда-то очень давно – когда ещё был не самым простым, но всё же человеком, – подкармливал котов. Похоже, хитрые зверьки чувствовали, что незнакомец в чёрно-алых одеждах их не обидит, и потому даже теперь подходили к нему. Из Лоры за ними вышли три кота, включая синеглазого нахала. Когда за их спинами остались Винная и Золотая, четырёхлапых стало десятка два. Кошки шли мягко и бесшумно, будто тени, и в глазах их отражалось сияние луны.       Ринальди не спешил начинать нового разговора, хотя явно позвал "прогуляться", чтобы ещё что-то сказать. Ричард же решил оставить право первым разрушить безмолвие старшему. Не спрашивал, куда именно ведёт его Одинокий, почему не мог говорить во дворе Лоры. Ринальди, всякий раз, когда объявлялся, вызывал резкое отторжение. Боль прошлой жизни, бесконечные неудачи, унижения царапали изнутри. Дикон понимал, что не должен винить проклятие. Каждый неверный выбор он сделал по собственной воле. И всё же одна-единственная, так и не повзрослевшая часть его, кричала, стоило увидеть того, кто в пылу слепой ярости произнёс роковые слова, а когда Дик вспоминал, что изначально проклятие было направлено не на него, гнев не позволял говорить разуму. Сколько жизней разрушил Ринальди Ракан? Скольким людям пришлось пережить то, что в итоге погубило Ричарда? Сколько вынес Рокэ? Ринальди было больно. Больно было и потомкам Эридани.       Да и нравоучения Дикона весьма раздражали. Страж Заката ничего не сказал о том, как одолеть Чуждое, зато читал нотации хлеще матушки, Маттео и Эйвона вместе взятых.       Однако прямо сейчас разум оставался ясен. Гнев и раздражение улетучились в тот миг, когда Дик, удивившись приглашению, согласился и попросил немного подождать – нужно было предупредить Марьяна, что уходит, ведь больше не хотел обижать друзей внезапным исчезновением. Будить адуана Ричард не стал – оставил записку, в которой объяснял, что вышел прогуляться и что вернётся не позднее, чем через пару часов. Дикон надеялся, что окажется в своей комнате раньше, чем проснётся друг, и попросил камни следить за временем. Успокоив совесть, проверив шпагу и пистолет, привязав к запястью камень из Лабиринта и натянув на лицо платок, он вышел во двор и обнаружил, что Ринальди дождался его. Радости от нежданного гостя так и не появилось, зато Ричард вспомнил, как хотел обсудить с Одиноким грядущую битву и разузнать всё, что поможет победить. Да и кровь стоило попросить.       Ринальди молча кивнул ему и неспешно пошагал к выходу. Они вышли из Лоры, минуя все замки. Если Дикон вернётся до того, как все проснутся, Джед, вероятно, опять потребует объяснений, которых не получит.       Они шли одновременно медленно и быстро, что также напоминало о Лабиринте. Оллария этой ночью казалась неживой. Но висевшие на столбах мертвецы не смотрели на него, не надеялись, что Повелитель Скал поможет им.       Стены, попадавшиеся на пути, говорили, что солдаты Альдо вовсе не испарились, а ходили по улицам и тщетно надеялись уловить в ночной тишине нужные шаги и разглядеть в темноте нужную тень. Ричард ухмылялся. Нет. Не найдут его. Каждая каменная плита, каждая стена, каждый случайный булыжник защищают Повелителя от чужих ушей и глаз. И Ринальди останется невидимым до тех пор, пока сам не пожелает показаться. Они оба стали частями этой ночи, этого города. Ричард собирался говорить о более важном, но и спросить о том, чем же стал, хотелось. Он не такой, как Одинокий, но во многом они ведь схожи…       – Я так и не вспомнил, как проклинаю. – Ринальди заговорил в тот момент, когда Ричард совсем не ждал, и не о том, что Ричард желал услышать.       – Я понял это, – Дик хмуро поглядел на зеленоглазого.       А тот смотрел перед собой. Он был задумчив и невесел. В голубоватом свете его лицо выглядело бледным и измученным. Золотые волосы блестели, ало-чёрный наряд идеально сидел на его фигуре, на сапогах – ни пылинки. Сбоку висел тяжёлый меч, один взмах которого мог ослепить. Весь облик Стража Заката твердил о немыслимой мощи, но Ричард с некоторым изумлением вдруг ощутил бессилие своего спутника. Так странно…       – Я знаю, что каждое твоё слово правдиво, – продолжал Ринальди. – И я даже порой словно вижу момент проклятия. Я разрываюсь от боли и ярости, чувствую, что со мной обходятся несправедливо, но ничего не могу сделать. Никто не хочет поверить мне.       – Тебя судили, – подсказал Ричард. – Несправедливо судили. Твой старший брат разыграл представление, в котором тебе отвели роль злодея. В глазах остальных ты стал мерзавцем, который надругался над женщиной. Твоё имя до сих пор не очищено.       – Я не помню своего имени, – спокойно ответил Ринальди, остановившись.       В душе появилось сочувствие. Можно было сколько угодно злиться на эпиарха, который прокричал проклятие, но отрицать страшную несправедливость той истории Дикон не имел права. Прошли столетия, Золотая Анаксия умерла, а за ней умерли Золотая империя и Талигойя, Раканы лишились власти, люди забыли о Четверых Братьях, Повелители из защитников мира превратились в напыщенных аристократов, но Ринальди Ракан так и остался злодеем. Эрнани, которого Рино любил, наверное, больше всех, не открыл миру правды, не заставил лжецов ответить. У Эрнани не было выбора. Нет. Выбор был: строить империю на лжи либо позволить правде разрушить остатки государства. До конца жизни он презирал себя за сделанный выбор. Беатриса и после смерти не могла получить покоя. Эридани принял смерть от рук брата, которого оболгал. Абвениарх, закрывший глаза на вероломство анакса, на распутство и ложь эории, убедивший Эрнани выбрать не правду, по доброй воле отдал власть. Виновники получили по заслугам, но справедливость не восторжествовала.       Несправедливость породила другую несправедливость. За преступления одних платили другие.       К ноге прислонилось что-то тёплое и мурчащее. Ричард опустил глаза и увидел, что навязчивый котяра опять пристал к нему. Синие глаза безо всякого стыда изучали его.       – Отстань уже, – вяло возмутился Дикон.       Кот, словно не слыша, потёрся тельцем об его ногу. Пнуть бы, да совесть не давала причинить боль ласковому зверю.       – Тебе надоедать больше некому? – поинтересовался Дик. – Иди к своим!       Кот промурлыкал и продолжил ластиться.       – Я был очень зол, – Ринальди отвлёк внимание от зверька, – и, вероятнее всего, не думал о том, какую силу имеют слова. Я не помню, каким человеком был на самом деле, однако чувствую, что вообще думал редко.       Ричард неопределённо провёл плечами. Эпиарх-наследник у одних вызывал восхищение, у других раздражение и ужас. Люди уважали и любили Эридани и больше всего боялись, что его место займёт Ринальди, а потому охотно поверили в насилие над Беатрисой. Будь Ринальди не таким буйным, прямолинейным, безрассудным, другие могли и усомниться. Но Ринальди не задумывался о последствиях своего поведения. В этом они с Ричардом похожи.       – Я проклял невинных, – Одинокий наконец посмотрел на него, – обрёк на страдания. Мне не исправить этого. Я не могу отменить собственных слов, не могу вернуть тех, кто погиб по моей вине. Я не помню и не знаю, как проклятие переходило от одного к другому, зато вижу, что оборвалось оно на тебе. И я прошу у тебя прощения.       Ричард бездумно разглядывал спутника, пока синеглазый кот, издавая довольные звуки, беззастенчиво тёрся о ногу. Ринальди был спокоен. Слишком спокоен для человека, который осознал, что натворил. Вероятно, бесконечно долгая жизнь, странствия по неведомым мирам и постоянные схватки с единственным врагом притупили в Страже Заката чувства. А может, Одинокий просто опустошён. Ричард тоже был опустошён, когда всё вспомнил. Груз вины был слишком тяжёл…       – Ты не у меня должен прощения просить, – лишь сказал Дикон. – Ты не меня проклял. Я случайно…       Случайно – или закономерно? В день святого Фабиана Ричард Окделл должен был остаться один и вернуться в Надор. Опозоренным и отвергнутым. Восстание Эгмонта Окделла провалилось. Проигравших всегда ждут позор и смерть. Победители, если достаточно умны, очень постараются не допустить прошлых ошибок. Те, кто продолжают борьбу, цепляются за любую возможность. Ричард с двенадцати лет знал, что должен бороться, как боролся отец, хоть и не уразумевал, за что именно борется. И потому принёс клятву тому, кого искренне считал своим врагом. Рокэ Алва никогда не брал оруженосцев. Ричард стал исключением. Почему? Тогда Рокэ не стремился держать Повелителя Скал под контролем. Рокэ не знал, что проклятие можно передать другому. Что произошло в тот день?       Четыре века Окделлы и Алва считались заклятыми врагами. Окделлы не желали расставаться с мечтой о возвращении утраченного и сотворили из Алана святого героя, чью судьбу пытались повторить. Алва связали жизни с новым и отвергали ненужное наследие. То, что отец и Рокэ в результате столкнулись в Ренквахе, было закономерным. То, что никто не рискнул взять на себя ответственность за сына Эгмонта, было более чем объяснимо. Почему в тот день Рокэ вышел и назвал имя Ричарда, понять невозможно. Шутка ли? Игра ли? Случайность? Судьба? Дик не знал ответа.       В тот день Рокэ освободился от проклятия. А Ричард потерял шанс избрать судьбу, отличную от той, к которой стремился с двенадцати лет. Всё могло сложиться иначе… Но Ричард был бы всё таким же глупцом, который очень хотел походить на великого отца, великого предка. Матушка, утопающая в скорби и ненависти, всё так же повторяла бы сыну наставления. Альдо всё так же строил бы планы по возвращению трона, который никогда ему не принадлежал. Август Штанцлер всё так же плёл бы свою паутину, втягивая Катарину. Какова вероятность, что молодой герцог Окделл однажды столкнулся бы с тем, кого считал истинным королём? Дикон прозрел лишь после смерти. До того он жил чужими мечтами. И ничего не знал.       Вполне возможно, он бы принял решение уехать в Агарис либо встретился бы с Альдо при иных обстоятельствах. Принёс бы клятву Ракану, которую нарушил бы в день суда. Надор был бы разрушен. Родные были бы мертвы.       – "Всё так и было бы", – с холодным равнодушием сказал сам себе Ричард. – "Только я бы не влюбился в Катарину, если бы не остался в столице".       Не проклятие разрушило его жизнь. Проклятие лишь сделало катастрофу неминуемой.       В тот день он связал себя с Рокэ. С кровным врагом. С убийцей отца. С человеком, который вытаскивал из беды. С человеком, который не рассказал правды. С человеком, рядом с которым Ричард впервые стал не тенью Эгмонта, а самим собой.       – "А ведь и правда", – поразился Дикон.       В нём всегда видели сына Эгмонта Окделла. Его за это хвалили. Его в этом обвиняли. Рокэ видел в Ричарде Ричарда. Пустоголового, никчёмного – но не Эгмонта, а Ричарда. Рокэ ругал Ричарда и хвалил Ричарда. Он позволял Ричарду быть Ричардом.       Ничего бы не изменилось, если бы в день святого Фабиана герцог Окделл не стал бы оруженосцем герцога Алва. Просто Ричард совершил бы все свои ошибки, оставаясь тенью отца. А Рокэ остался бы проклят.       – Если тебе станет легче, то я понёс наказание, – поведал Ринальди. – Моё существование – не жизнь. Я знал, что оставил в прошлом всё, чем дорожил. Я знал, что совершил непоправимое. Ничего не могло принести радости или хотя бы облегчения. Я не обрёл нового имени, новых друзей, новой семьи и новой любви. Кэртиана тянула меня. Стражи не возвращаются в миры, которые покинули, но я продолжал приходить. И не знал, что это мой дом, пока ты не рассказал. Возможно, именно моя вина не позволила уйти навсегда.       – Возможно, – не стал спорить Ричард. – Мне не стало легче.       Ему не нужны раскаяния Ринальди. Он не хочет, чтобы Ринальди страдал. Страданий было достаточно. История слишком грустная. Но Надор цел, родные живы. Дикон вернулся, а Рокэ свободен. Проклятие закончилось.       А вот их война с Чуждым только начиналась. И в этой войне Ринальди необходим.       – Помоги, – выдохнул Ричард, смотря в зелёные глаза. – Ты знаешь врага лучше всех. Ты боролся дольше всех. Расскажи, как нам победить.       Ринальди окинул его ничего не выражающим взглядом. И продолжил идти.       Ричард последовал за ним. Обиженное мяуканье раздалось вслед.       

3

      – Ты знаешь это место, – сказал Одинокий, остановившись возле угрюмой стены.       В свете луны серый камень казался чёрным. В маленьких окошках изредка мелькали рыжие огоньки – видимо, прислужники проходили по коридорам, что-то проверяя. Люди здесь жили, однако жизни совсем не ощущалось. Камни молчали, а могильную тишину нарушало только едва слышное лязганье цепей. И кое-что ещё…       Пришлось прислушаться, чтобы уловить сумасшедший хохот. Здесь были заражённые!       Это место Ричард действительно знал. Здесь он дважды сходился в дуэли с семью. Дважды Рокэ вмешивался в дуэль. Дважды преосвященный Оноре в пух и прах разбивал Авнира и благословлял детей, вручая отравленную воду…       Ноха. Старое аббатство, стены которого покрывала зеленоватая плесень. Говорили, что здесь водятся призраки. Говорили, что люди здесь пропадают. По дороге сюда едва не убили Рокэ. Ричард не знал, но являлся соучастником…       – Идём, – небрежно махнул рукой Ринальди.       Они прошли через парадные ворота. Ржавые петли дверей даже не скрипнули.       Их встретили холод и знакомый смрад. Ричард коснулся пальцами левого запястья, нащупывая кровь Лита.       Мутный туман практически незаметен. Скверна не расползалась по земле, не расплывалась по стенам. Однако здесь обитало зло. Соседствовало с монахами и отравляло разум, но не нападало, не пожирало плоть.       – Они чуют кровь Четырёх, – нахмурился Ринальди. – Все четверо собрались под этим небом в этом городе, что не даёт тварям охотиться открыто. А ты умудрился сделать их такими слабыми, что лишь прятаться остаётся. Они чувствуют наше присутствие и не могут скрыться.       Ричард задумался. В степи ему попался один раттон, которого одолеть не составило труда – но рядом находился Ринальди. В Лаик было сложнее. Поместье опустело, когда Повелитель Скал пришёл. От живых только ошмётки остались, а плесень покрывала стены, которые не могли говорить. Чуждое сопротивлялось Ричарду, а у него не осталось сил, когда удалось одолеть врага. Раттон в Нижнем городе не нападал. Дикон уничтожил его, а затем с помощью крови Лита избавил людей от скверны. Потом тоже лежал без чувств, однако причиной могла быть рана, полученная из-за неосторожности.       Ринальди подвёл его к небольшой двери и кивком велел открыть. Ричард коснулся рукой сырого дерева, толкнул. Дверь раскрылась.       Дикон увидел ступеньки, ведущие вниз. Страж Заката первым шагнул в глубину.       Вонь становилась всё резче. Ричард поправил платок, скрывающий лицо. Ткань не особенно защищала от запаха гнилого мяса и протухших тряпок.       Ступенек много, и вели они туда, где было холодно, сыро, мерзко. Где-то капала вода. Где-то звучал скрежет то ли когтей, то ли ножей. И лязганье цепей. Ричард ничего не мог разглядеть в густой темноте, а потому дышал в затылок Ринальди и просто следовал за ним. Шаг за шагом…       Ринальди остановился. Послышался странный звук – словно железо ударилось о камень. Мерзкую тьму разбил ослепительный свет, от которого заслезились глаза. Ричарду понадобилось проморгаться прежде, чем осознать, что теперь видит помещение.       – А ты не мог раньше? – возмутился он, уставившись на равнодушного Стража Заката.       Ринальди ничего не ответил и пошагал дальше.       Они оказались в одном из подземелий Нохи. Коридоры узкие – двое должны идти друг за другом, чтобы не застрять в стенах. Потолки низкие – Ричард едва не упирался макушкой. По полу тянулся зеленоватый туман, кое-где виднелась плесень. Дикон вновь коснулся пальцами запястья, намереваясь использовать камушек.       – Это лишнее, – не оборачиваясь, остановил его Ринальди. – Незачем обрушать водопад, чтобы погасить единственную свечу. Эти камни не игрушка.       Карасы на шпаге согласно прозвенели. Ричард недоверчиво прищурился, но опустил правую руку. Он может взять камень позже.       В этом подземелье, скорее всего, хранился всякий хлам. Для заключённых слишком мало места, для припасов, оружия и ценностей слишком сыро.       – А-а-р-а-а-агрргха-ха-а-а-а!! – хриплый звериный рык, смешанный с хохотом, дал понять, для чего именно служило подземелье.       Ричард чуть не споткнулся от неожиданности. Здесь держали тех, чей разум отравлен! Живых людей!       – Люди слабы, – вздохнул Одинокий. – Страх и неизвестность порой вынуждают отречься от милосердия.       Что несёт Ракан? Даже висельники не заточили Джаниса под землёй! Разбойники приковали своего лидера к кровати, приносили еду и каждый день думали, как излечить, а монахи оставили несчастного в темноте, холоде и смраде!       – Не суди, – коротко посоветовал Ринальди.       Ричард молча оттолкнул спутника, заставляя пропустить вперёд и решительно пошёл на крик.       Коридор долго тянулся единой прямой линией. Свет от клинка Одинокого горел из-за спины – так видеть всё удавалось хуже, однако дорогу Дик разбирал. Каждый шаг сопровождался всё более острой вонью гнили. Раттон очень близко. Там же, где и заражённый. Сколько таких? Обнаружит ли Ричард остатки трупов? Может, следует убить монахов после того, как уничтожит врага? Чуждое лишь пожирает, но люди… Люди помогают злу забирать жизнь. Они бросили того, кому можно помочь, туда, где так просто сожрать…       – Не стоит распространять зло и селить больший страх, – бормотал в спину Ринальди. – В твоей душе не останется ничего, если тебя будут направлять злость и чувство мнимой справедливости. Думай о том, как спасти, а не уничтожить.       Надоел! Ричард только и думает, что о спасении. Каждый час, каждая мысль – о том, как спасти других. Он просил помощи, а не пустых наставлений.       Дорога резко свернула налево.       – А-а-а-а-а-а!! Грррхаа!       В темноте Дикон не увидел двери, которая вела бы в каморку. Отощавший грязный мужчина дёргался в углу. Зелёный туман окутывал его и расползался по покрытому плесенью полу. Дикие глаза были полны ненависти и агонии, на впалых щеках размазалась кровь. Мужчину связывали толстые почерневшие верёвки. Он рычал, смеялся, разбрызгивая слюну и кровавую пену. Это не монах – одежда изодрана, однако узнать мундир ещё можно. Мундир гвардии короля Оллара. Альдо уже успел сменить солдатские наряды, а потому незнакомый мужчина явно был болен долгое время…       – Он пытался бежать, когда в столицу пришёл неприятель, – поведал зачем-то Ринальди. – Хотел вырваться из города, чтобы отыскать своих, да не успел. Скверна поразила его, живущие здесь люди не выдали и скрыли. Но помочь никак не смогли.       Ричард поджал губы. Он поспешил с выводами – монахи не просто бросили несчастного здесь. И всё равно могли бы не оставлять под землёй – прямо в коридоре.       – Хах! Рхахаха-а-а-а!!       – Погляди туда, – Ринальди указал на противоположный угол.       Между двух унылых стен змеилась трещина, из которой сочилась гниловатая вода. Свет клинка Ринальди позволял оценить глубину и, если смотреть долго и внимательно, заметить блёклые искорки.       Ричард бросил на спутника недоверчивый взгляд. Раттон один – кровь Лита можно и не использовать. Но не придут ли другие?       – Оставь его мне, – криво улыбнулся зеленоглазый. – Займись тем, кому никто больше не поможет.       – А-аргха-а-а-а! – подтверждая чужие слова, взревел неизвестный гвардеец.       – Никто? – чуть поднял брови Ричард. – А ты?       Ринальди ведь похож на Четверых. Все они горели. Унд исцелил Синеглазую, пусть и отказался помогать другим.       – Мои силы небезграничны, – пояснил Одинокий. – Я знаю свой предел. А вот твой предел мне пока не ясен.       Измученный скверной мужчина прошипел, пытаясь разорвать верёвки и, скорее всего, броситься на визитёров. Дикон вытащил из ножен клинок, задевая локтем холодную стену. Нужно обзавестись ножом и носить с собой. Шпага не столь удобна в тесных помещениях.       – "Нужен кинжал отца", – сам себе сказал Ричард, проводя левой ладонью по острию.       Карасы печально блеснули. Кровь закапала из недавно зарубцевавшегося шрама.       Незнакомец не мог сопротивляться – здесь верёвки очень помогли. Хотя бы лишних ран не будет.       Накрывая чужой рот ладонью и чувствуя чужие зубы и язык, Дик сам себя отругал за то, что только один раз додумался смешать кровь с касерой. Когда вернётся в Лору, первым делом возьмёт флягу и сделает лекарство.       Незнакомец бессильно откинулся назад, прислонившись головой к стене и заснув. Ринальди подошёл к нему и склонился.       – Он исцелился, – в голосе его слышалось лёгкое недоверие.       – Исцелился, – буркнул Ричард, сжимая ладонь в кулак.       Одинокий устремил на него глаза, поднимая бровь.       – И ты не кажешься тем, кто только что все силы отдал.       – Это плохо? Почему я могу, а ты нет? Почему Унд смог только Ей?..       – Четверо отдали половину своей жизни, чтобы излечить Кэртиану, – перебив, объяснил Ринальди. – Они сделали больше, чем были должны, а сила Стражей принадлежит не им. Мы должны спасать то, что можно спасти, но никогда не отдаём жизнь за то, что уже обречено.       Последнее было сказано очень тихо.       – Но я не отдаю жизнь, – усомнился Ричард. – Ты сказал, что мы похожи, но я не такой, как ты. Тогда что я?       – Не могу ответить, – покачал головой Одинокий. – Я догадываюсь, но до тех пор, пока не буду уверен, не скажу. Знай лишь, что моя догадка ужасна.       Дикон слегка поёжился – сырость и холод подземелья стали слишком ощутимы, да и вонь вызывала желание скорее уйти. Если даже Страж Заката не может – боится – рассказать о том, во что он превратился, стоит ли пытаться узнать? Неужели Дик больше не человек? Что за монстр он такой?       – Ты до сих пор не убил раттона, – хрипловато произнёс Ричард.       Ринальди молча подошёл к трещине. Раздалось мерзкое скрежетание, которому вторили слабые удары. Похоже на цепи.       Одинокий направил меч в трещину. Сделал выпад. Скрежет и звон цепей на мгновение оглушили – и тут же стихли.       Ричард задумчиво оглядел стены. Провёл ладонью, оставляя кровавый след. Зелёный туман растворился, а за ним – прямо на глазах – пропадала плесень.       – Надо посмотреть ещё.       – Здесь кончено, – возразил Ринальди. – Идём отсюда.              Оставлять гвардейца в подземелье было слишком жестоко, а потому Дикон на спине вытащил его и уложил на скамью во дворе в надежде, что монахи, увидев, что бедняга более не безумен, найдут тому достойную комнату. Ричард хотел спрятать в какой-нибудь щели камень из Лабиринта, однако Ринальди вновь остановил.       – Этот город достаточно защищён. Ты уже оставил здесь кровь и камни. Твари слабы и не нападут.        Дик решил, что послушает спутника, но обязательно проверит Ноху, когда направится в особняк кансилльера. Либо на обратной дороге.       Они вышли из стен аббатства. На чёрном небе по-прежнему горела бледно-голубая одинокая луна. Коты продолжали идти за ними, но больше не подходили.       – Оллария спасена, – прервав недолгое молчание, объявил Ринальди. – Остались те, кто пострадал от скверны. Ты сумеешь помочь им.       Дикон кивнул. Сможет. Это просто. Проще всего остального, что он тоже сможет осилить. Более всего поражало его то, что на душе было слишком спокойно. Ричард не изумлялся, когда видел заражённых и когда лечил тех собственной кровью, не ужасался, когда видел чистое зло. Он стал холодным и отстранённым. Истинный монстр.       – За пределами Олларии хуже. Там, где твари не чувствуют крови Четырёх, они сильны. Их ведёт лишь жажда пустоты. Отравлять живое, сожрать, разорвать – чтобы не осталось ничего. Огонь, который горит во мне и в тебе, их пугает, но они не уходят, чтобы спастись. У них нет разума и нет воли, а потому они будут жрать до тех пор, пока не останется ничего. Или пока не останется их. И их приходит всё больше.       – А за ними последую яд и сталь, – со знанием дела продолжил Дик.       – Она показала тебе? – поинтересовался Ринальди. – Печальная женщина с синими глазами.       – Так ты Её помнишь? – удивился Ричард.       Глаза спутника смотрели куда-то вдаль.       – Нет. Я просто однажды представил Её и понял, что люблю. Странно любить ту, чей образ всего один раз пронёсся перед глазами. Я понимал, о ком ты говоришь, хотя и не помню. Хотел вспомнить…       – Она стёрла твою память ещё до того, как ты выбрал уйти, – Ричард отчего-то почувствовал вину. – Ты знал Её и любил.       – Люблю, – поправил Ринальди. И повторил, словно обращаясь уже не к Дику: – Люблю.       Если бы Синеглазая слышала его… Слышит ли? Позволит ли вспомнить и увидеть себя?       – Ты прав, – Одинокий закрыл глаза, – будут и сталь, и яд. Они всегда приходят, чтобы погасить Пламя. А за ними Пустота. Грань разрывается с каждой лишней смертью. Она исчезнет, и Кэртиана исчезнет вместе с ней. Это не остановить.       Сердце замерло раньше, чем разум осознал услышанное.       – Не остановить? – не верил Ричард.       Ринальди устало провёл ладонью по лицу.       – Кэртиана была обречена, но Четверо отдали жизнь, чтобы её сохранить. Они вернулись на Рубеж, оставив здесь свою кровь, и погибли, поскольку сил на борьбу просто не было больше. Повелители и Ракан, мой предок, выстроили грань и решили, что этого достаточно. И грань держалась на договоре. Скалы, Ветра, Волны и Молнии держали мир и щит, который появился из жизни Ракана. А затем договор был нарушен, когда один предал четверых. Мой брат пробил первую дыру, которая повлекла остальные.       – Создадим новую! – волнуясь, воскликнул Дикон. – Повелители и Ракан смогли объединиться. Ты – Ракан. Я – Повелитель Скал. У меня достаточно сил. И другие…       Ринальди махнул рукой, обрывая поток слов.       – Вы не сохранили знаний и утратили связь. В Кэртиане сильны Скалы, сильны Ветра. Молнии лишь недавно обрели нового Повелителя, который не понимает их. А Повелитель Волн не признаёт Волны и отвергает их.       Альдо… Альдо считает себя Раканом и, разумеется, даже не задумывается о силе Волн. Скалы своенравны. Ричард пугался их голоса, не разбирал. Надо полагать, Волны тоже не в силах докричаться до того, кто и не знает своей крови.       – Если Повелителем Волн будет Валентин… – неуверенно начал Дик.       – Ричард, – бессильно вздохнул Ринальди, – ты обрёл полную силу только после смерти. Твой разум и твоё тело горели, а потому ты смог выдержать лавину, обрушившуюся на тебя. Сила не приходит сразу. Её нужно изучать, слушать, понимать, чувствовать. Она медленно проникает в тебя и растёт, когда ты сам становишься сильнее. Повелитель Ветров долгие годы слушал песнь и долгие годы учился петь в ответ. И даже так он не поднимет бурю – либо поднимет и умрёт, ибо стихия разорвёт его. Его разорвёт и Зверь, который непременно проснётся от подобного толчка. Повелитель Молний и Повелитель Волн должны учиться. У Кэртианы осталось мало времени. Она не может ждать, когда Повелители обретут свою силу. И нет уверенности, что обретут. Вы были слабы тысячу лет назад, стали ещё слабее четыреста лет назад.       Ричард сглотнул. Неужели нет надежды?       – Тогда зачем меня вернули?       Ринальди не сразу ответил. Глаза его стали печальны, задумчивы. Затем в них загорелся зелёный огонь злости, который быстро потух, вернулась печаль. Он посмотрел на бледную луну, нахмурился.       – Шанс, о котором Его умоляли… Я много думал. Эта война – моя. Каждый Страж делает выбор и возлагает на себя ношу. Мы теряем свои дома и защищаем чужие. Четверо захотели обрести новый дом и отдали Кэртиане силу, которая не принадлежала им. Они оставили детей, но не дали им выбирать. Повелители были людьми, жили, как все люди: любили, убивали, ошибались. Вот только их ошибки отражались на Кэртиане. Они не несли свою ношу по доброй воле. Они не виноваты в том, что захотели просто жить. Они забыли о нежеланном долге. Возможно, Четверо были слишком наивны. Кэртиана стала гниющей раной. Проще сжечь, чем вылечить.       Дикон слушал и не перебивал. Каждое слово являлось приговором, от которого по телу расползалась пустота. Никак не удавалось осмыслить. Так не может быть! Так не должно быть…       – Я остался один, – Ринальди как будто сгорбился от немыслимой тяжести. На молодом лице проступили несуществующие морщины. Золотые волосы стали серыми, седыми. Ричард смотрел на мужчину, которому было около тридцати на вид, но видел старика. – Стражи отказались стеречь границу, ушли защищать другие бусины. Где-то жизнь только появилась, где-то горит в полную мощь. Воины не станут тратить силу, чтобы сохранить обречённое. Я поддерживаю грань один. И я не справлюсь. Отражать удары, латать щит – всей моей жизни не хватит…       Не хватит… Ринальди остался один… Повелители не могут никак помочь? Ричард чувствовал свою силу. Рокэ? Робер? Они погибнут?       – Ты можешь уйти, – Ринальди провёл рукой по воздуху. – Оставь обречённый мир. Тебе позволено покинуть эту бусину. Ты можешь обрести братьев, отыскать новое место. Забудь о Кэртиане и стань свободным.       Ричард, не моргая, глядел перед собой. О чём говорит Одинокий? Оставить Кэртиану? Ему уже предлагали это. Он мог остаться в Лабиринте. Он мог забыть обо всём и странствовать по Ожерелью. Он мог просто сгореть в лиловом огне, не возвращаться, исчезнуть. Зачем его вернули? Если Кэртиана всё равно погибнет, то какой смысл было вырывать Повелителя Скал из объятий смерти?       – "Вернись, Ричард! Вернись, пожалуйста. Я всё сделаю. Всё…"       Рокэ пришёл в Лабиринт, чтобы забрать его. Вопреки желанию Ричарда, вопреки собственным интересам.       – "Ричард! Я не отпущу тебя! Я верну тебя, даже если…" – Рокэ схватил его за локоть и силком потащил за собой.       Кэртиане нужен Повелитель Скал. Нужен каждый Повелитель. И Ракан нужен. Они выстояли, когда были едины. Но теперь они недостаточно сильны.       Это не может быть концом! Мир бы не обернулся вспять, если бы шанса не было! Иначе всё – шутка, несмешное издевательство.       – Уйти? – Ричард едва не задохнулся от нахлынувшей злости. – Как ты ушёл? Здесь мои сёстры, моя мать, мои друзья, Ро… Я не уйду! Я не хотел возвращаться, но меня заставили жить. И ты предлагаешь уйти сейчас? Нет! Я буду бороться.       Ринальди резко приблизился к нему. Перед глазами что-то мелькнуло. Тело внезапно пробила боль. Боль была такой силы, что сразу и не понять. Заживо гореть, быть разорванным на куски сотней острых зубов и когтей, принимать удары тяжёлого меча, бежать со сломанными рёбрами, стирать в кровь ладони и ступни, смотреть на то, как разрушал свою жизнь, чувствовать, как пуля пробивает сердце, получить удар ножом, стерпеть дождь из унизительных пощёчин, слышать слова любви и знать, что они лживы, узнать о гибели всей семьи – вся боль, которую Дик когда-либо испытывал, обрушилась на него разом. Болело тело, болела душа. Было не страшно – от этой боли в нём что-то умирало. Она длилась бесконечно, и Ричард знал, что она не закончится, покуда сам он ещё существует…       Всё закончилось быстро. Ринальди отступил назад, внимательно глядя на его лицо. Ричард стоял, как вкопанный, и не дышал. Сердце почти не билось в груди. Тело было холодным. А в душе звенело равнодушие. Жить не хотелось. Не потому, что Дикон слишком сильно ненавидел себя и боялся смотреть на тех, кто мог осудить. Просто даже отголосок мысли, что э́та боль вернётся, вызывал животный ужас.       – Вот так себя чувствуют те, кого поразило Чуждое, – сухо сказал Ринальди. – Ты ощутил лишь тень той боли, которую испытывал я. И лишь от одного удара. А придётся вынести множество. От этой боли ты теряешь волю и к борьбе, и к жизни. От тебя ничего не остаётся, приходится собираться заново и продолжать битву. Ты можешь погибнуть быстро, а можешь драться до тех пор, пока сердце твоё не разорвётся. Ты готов драться со мной, зная это?       Ричард содрогнулся. Ещё раз? Ещё много ударов? Человек не способен подобное вынести! Как он сможет драться, если даже пошевелиться от боли не был способен?       – Как победить? – сипло спросил Дик. – Ты знаешь?       – Никак. Это не победить. Можно лишь спастись.       Сердце забилось чуть быстрее. Вместо равнодушия появилась неуверенность.       – Ты говоришь, что шанса нет, но сам остаёшься на границе. Значит, ещё веришь?       Ринальди грустно ухмыльнулся.       – Ты не ответил на мой вопрос. Ты готов драться, зная о том, что придётся ощутить?       – Да… – прошептал Дикон. – Да!       Закатные твари, да не готов он! Он даже не понимает, с чем столкнётся. Раттоны и скверна уничтожали жизнь на своём пути, но слабели от его крови. То, что придёт после них, точно сильнее.       Только отступать нельзя. Ричард не может сдаться. Он должен знать, что шанс есть, что есть смысл идти дальше!       – Я спрошу ещё раз, – взгляд Ринальди потеплел. – Мне нужно убедиться в своей догадке, а потом я ещё раз спрошу тебя. Я сделал выбор, но и ты выберешь сам. А теперь я попрошу тебя об услуге.       – Какой? – Ричард очень захотел, чтобы всё происходившее сейчас, оказалось очередным кошмаром.       Одинокий вытянул левую руку, сжатую в кулак.       – Подари мне один из своих камней. Я тоже сделаю подарок, – кулак раскрылся.       На ладони Ринальди лежал крошечный бутылёк. В полпальца длиной. Дик глупо глядел на него.       – Бери, – зеленоглазый поднял ладонь выше. – Тебе была нужна кровь Четырёх. Моя не заменит всех, но может помочь.       Да… Нужна кровь, чтобы Изначальные вышли из Лабиринта.       Дикон быстро размотал повязку и взял сине-зелёный камешек.       – "Останься с ним", – попросил он. – "Помоги, если ему понадобится помощь".       – "Твоя воля – моя воля…"       Взяв из чужой ладони бутылёк с кровью, Дик положил кровь Лита.       – Это, – Одинокий зажал камушек между двух пальцев и посмотрел сквозь зелёную синеву на луну, – лишь знак дружбы. Или того, что может временно дружбой стать. В следующий раз я приду, чтобы заключить союз. Ты можешь отказаться.       Дик хотел заявить, что не откажется. И он промолчал, потому что не знал, что скажет Ринальди Ракан, когда придёт в следующий раз.