R.R: шёпот мёртвых, крик живых

      

1

      Яростный вихрь лиловых искр летел сквозь безмолвную тьму, рассекая, сжигая, оставляя за собой ослепительный свет Жизни. Реки солёной крови растапливали холод, сливались друг с другом, превращаясь в моря. Оглушительные отстуки сердца заставляли тишину рассыпаться осколками. Жизнь не терпела пустоты и стремилась наполнить собой каждый уголок, в котором ещё не загорелось пламя.       А пустота не терпела Жизни. У пустоты не могло быть желания, но с появлением Жизни появилась единственная цель – уничтожить.       – Не останется ничего...       Пустота не обладала разумом, обликом, силой, однако могла проглатывать Жизнь, что когда-то посмела по своей воле отделиться. А выходившее из пустоты, проглатывало то, до чего не могла пустота добраться.       Мутный зеленоватый туман, отравленное эхо последнего вздоха, дурманил разум, заставляя гореть изнутри.       Блёклые искры, останки тел, пережёвывали всё, в чём текла кровь.       Сталь и яд, сотворённые руками живых орудия смерти, обрушались дождём на миры.       – Скверна пожрёт души, раттоны уничтожат тела, яд и сталь сожгут мир.       А затем придёт сама Пустота.       – И не останется ничего...       Пустота не ненавидела, не мстила. Пустота просто обращала всё в ничто.       Жизнь сопротивлялась. Отчаянно, глупо, упорно. До тех пор, пока горит Пламя, Жизнь продолжит бороться…       Кэртиана – далёкая бусина, беззащитная тень Ожерелья, на которое однажды Чуждое обратило взор. В тот миг судьба была предрешена. Пламя почти потухло, когда четыре брата шагнули в эти земли... Они спасли обречённое, привели чужую жизнь. На обломках отравленного мира они отстроили новый.       Треснувший фундамент не сможет вечно держать возведённые стены. Братья понимали это, но не желали смириться. Уходя, они оставили Кэртиане защитников.       Привязанные к одной бусине, не способные уйти, обладающие лишь незначительной частью силы, не принадлежавшей их отцам, оставленные защищать дом от врага, которого и не знали… Печальная, нечаянная шутка… Дети не должны идти дорогой своих отцов, но отцы порой не дают выбора…       Они не справятся. Конец Кэртианы был предрешён в то тихое мгновение, когда Чуждое взглянуло на неё. Ещё одна бусина, которых тысячи. Таких немало погибло и погибнет, но родятся новые. У этой войны не будет конца…       – Позволь этому случиться… – в гуле крика, смеха, плача, звона, ударов, хлопков тысячи бусин прозвучал тихий молящий голос.       Одинокая девочка, рождённая Кэртианой, ставшая чужой, потерянная, забытая, оставленная, взывала. Она лишилась всего, чем могла бы дорожить, но не забыла о бесконечной войне.       Она была смиренной, молчаливой, но такой же глупой и упорной, как и любое живое создание.       Её просьба была дерзкой и смешной. Пусть будет так, как девочка просит. Это ничего не изменит…       – Да ты похож на Астрапа!       Нет, совсем не похож. Астрап, как и другие братья, был волен выбирать свой путь. Живое существо, сотворённое из крови четырёх братьев и вышедшее из Пламени, выбора не получало. Четверо и один… Никто не позволил им выбрать. Но Жизнь выбирает всегда. Не может не выбирать. Такова её суть. Люди слишком глупы, слишком горды. Люди думают, что способны лишить других людей выбора…       Девочка с синими глазами казалась рассудительнее многих, но допустила точно такую же ошибку. Она решила, что существо со смешанной кровью будет защищать, а не разжигать вражду. Она забыла, что вражда – тоже выбор. Но хотя бы не молила Его вмешаться и всех спасти…       Кровь Лита. Кровь Анэма. Кровь Унда. Кровь Астрапа. Сильна для одной бусины. Ничтожна для Ожерелья. Живая кровь. Упрямая кровь. Надменная кровь. Четверо и один. Больше, чем было задумано. Меньше, чем необходимо. Объединиться против единственного Врага, чтобы погибнуть.       Мутный туман клубился по земле, отравляя разум, блёклые искры выползали из ям и вгрызались в живые тела, дождь из стали и яда падал на головы…       Четыре скалы отбивали удары смертоносного дождя. Четыре ветра разгоняли мутный туман. Четыре волны смывали блёклые искры. Четыре молнии разжигали огонь. Четверо истекали кровью.       Кровь клокотала, разбегалась реками, вопила.       Им было больно, страшно… Четыре меча, один щит. Четверо отражают удары, один не даёт обломкам поразить.       – Помоги!       – Дай нам сил!       – Кем бы Ты ни был…       – Если Ты можешь, помоги!       Они знали, что молить о помощи бесполезно. Кэртиана – лишь одна из бусин, которых тысячи. Были другие, остаются другие, родятся другие. Пламя ещё не потухло, но Кэртиана обречена.       Пламя ещё не потухло – значит, Кэртиана продолжит биться…       Ракан – такое имя взяло существо со смешанной кровью – издал пронзительный крик. Свой последний крик. Из его сердца выползла тень.       Над практически потухшей бусиной засверкал щит. Один отдал жизнь, чтобы жили другие.       – …Мы не забудем твою жертву…       – …Пришло время простить друг друга…       – …Четверо умели жить в мире…       – …Мы все – части единого…       – Так и будет.       – Так и будет.       – Так и будет.       – Так и будет…       Договор, который будет держать щит. Его нарушат. Дети не должны держать слово, данное отцами. Они всегда нарушают…       Отдать жизнь, чтобы выжили другие. Так завещали Четверо своим детям. Так наказала девочка с синими глазами, бросая кровь в Пламя. Жестокий договор. Непрошенная сила за жизнь…       Ракан лежал на земле. Его тело было изодрано. Тень исполнила долг и уснула на долгие столетия. Над Кэртианой пролегла невидимая грань. Чуждое отступило, но то не было победой – лишь передышка. Скверна и раттоны не исчезли, а просто затаились в глубоких норах. Кровь Четырёх держала в узде и ослабляла их, однако зараза всё равно расползалась по миру – из глубин до верхушек…       – "Эту болезнь не победить обыкновенной силой", – прозвучал в голове тихий и холодный шёпот. – "Кэртиана погибала медленнее других бусин, но так же необратимо. Твоя смерть лишь приблизила конец".       Ричард бездумно сжимал сине-зелёный камушек в левом кулаке. Он уже и не помнил, как взял его, как осел на холодный пол в своей комнате, как, не моргая, глядел в слабое пламя таявшей на столе свечи. И не понял, как уснул и увидел похожий на страшную сказку сон. Анна баловала их с Айри сказками. Сестра любила, а Дикон просто слушал, поскольку не хотел ложиться спать слишком рано. Старушка угощала их молоком и сладкими пирожками и рассказывала о подвигах великих воинов; о преданных скалах; о мертвецах, что так и норовят утащить за собой недобрых людей, но всегда оберегают от напастей своих потомков; об одиноком существе, что обитало в диких лесах, искало свою голову и даровало случайным путникам либо удачу, либо беду; о проклятых Создателем тварях, ждущих, когда их холодное солнце загорится в непроглядной тьме и укажет путь на свободу. Энн нередко пугала их с Айрис, но после всегда смеялась и говорила, что нужно оставаться хорошими детьми – и тогда обязательно придёт спасение.       А вот от увиденной сказки надежда на спасение практически таяла, как свеча. Великая сила, переданная Братьями, оказалась лишь каплей. Противостоять Чуждому… Сердце холодело, когда Ричард вспоминал боль, которой Ринальди поделился лишь на мгновение. Отравленная земля, ядовитый дождь, Пустота. Четыре Повелителя, приложив все силы, сумели лишь отсрочить погибель, выиграть для Кэртианы несколько Кругов жизни. И потеряли своего пятого брата…       Тогда Повелители были сильны. А теперь они едва ли слышат собственную силу. Повелитель Ветра – Повелитель наполовину. И король на вторую половину. Повелитель Молний обрёл силу лишь минувшим летом. Повелитель Волн не знает ничего. Повелитель Скал…       – "Я смог их уничтожить".       Раттоны не сбегали – кровь Ричарда стирала их. Скверна растворялась, а болезнь оставляла людей. Унд исцелил Синеглазую, но на остальных его сил просто не хватило бы, а Ричард всякий раз поил заражённых кровью – и всякий раз добивался результата. Он не умирал, не становился слабее.       Поведает ли Ринальди о том, что за сила таится в нём. Это Скалы? Это Лабиринт?       – "Ты познал жизнь и смерть", – эхом пронеслось в ушах. – "Меня молили о невозможном".       Ричард крепче сжал молчавший камень. В голове зудело нечто смутное, неприятное, вызывающее тошноту. Хотелось бы просто выбросить, подавить.       – "Поступай, как велит тебе сердце…"       Он бы разозлился, да пока не получалось. Дик в последние дни был вялым, заторможенным. Заставлял себя думать о том, как обворовать особняк Штанцлера, спасти Катарину Ариго, отыскать королевскую печать – обо всём. И он думал об этом. Готовился к воплощению грандиозных планов, а потом, оставаясь в тишине и одиночестве, подолгу таращился в одну точку. Ринальди утверждал, что у Кэртианы нет шанса. Во снах Ричард видел тому подтверждение. Смириться он не мог, а верить становилось сложнее. И этот голос…       Это не сны. Это воспоминания о том, что Кэртиану уже спасали. О том, что старания и жертвы были напрасны…       Ракан отдал жизнь. Изначальная тварь разорвала его тело, но помогла создать щит. Тонкую и прочную грань, что держалась на договоре. Круг сменялся Кругом, а грань берегла Кэртиану.       Пока тщеславный недоумок не додумался нарушить договор. Живые всегда делают выбор – и не всегда тот, на который надеялись мёртвые. Теперь на щите зияют дыры, а из четырёх мечей лишь два годятся для сражения. В лучшем случае…       – Ричард…       Ричард моргнул. Он слишком долго буравил глазами затухающую свечу, слишком долго сидел на полу. Возможно, Дикон уснул – или же просто стал таким рассеянным, что и не заметил, как один каменный пол сменился другим, а огарок свечи тускло мерцал на другом столе…       Рокэ сидел у противоположной стены – практически у самой двери. Всё та же чёрная рубаха, распахнутая наполовину, всё те же штаны. Он был бос, и Ричард заметил царапины и грязные разводы на бледных ступнях. А вот волосы уже не висели слипшимися паклями. Рокэ выглядел многим лучше, чем в прошлые разы. Только круги под ярко-синими глазами потемнели сильнее…       Они смотрели друг на друга. Молча. Неподвижно. Ричарду казалось, что они оба даже не дышат. В груди неуверенно стукнулось сердце.       Непроницаемое красивое лицо, будто высеченное из мрамора, не выдавало, о чём думает Рокэ. В сапфировых глазах, напротив, искрилось множество чувств, однако Ричард всё равно не мог угадать его мыслей.       – Ричард… – голос Рокэ прозвучал, словно оборвавшаяся струна гитары.       Он чуть наклонился вперёд – и вот тогда до Ричарда дошло, что происходит.       Закатные твари! Он снова появился здесь! Из раза в раз, не замечая, не желая, он приходит к нему!..       Ричард одним рывком вскочил на ноги, намереваясь скорее вернуться в Лору.       – Нет! – Рокэ оказался перед ним столь резко и незаметно, что ноги едва не подвели.       Дикон ударился спиной о каменную стену. Прохладная. Жара больше не было…       – Не уходи! – Рокэ упёрся обеими руками в стену, зажимая Ричарда со всех сторон.       Его судорожное горячее дыхание ошпарило кожу. Синие глаза горели отчаянием, безумием… Надеждой?       Они стояли так близко, что почти соприкасались. Дикон неожиданно понял, что превосходит Первого маршала Талига в росте. Это не было открытием, но именно сейчас пришло настоящее понимание. Разница не столь велика, но вынуждала смотреть сверху вниз. Немыслимо… И даже так Ричард ощущал себя беспомощным птенцом. Он мог толкнуть – как делал и раньше. И в то же время не мог…       – Задержись, прошу… – непроницаемое лицо чуть исказилось.       Сердце будто перевернулось внутри, застучало сильнее, быстрее, больнее.       Ричард замер,практически врастая в каменную стену Багерлее. Рокэ прерывисто дышал, прожигая глазами. О чём он думает? Чего он хочет? Зачем держит?       Он не спешил начинать разговор. Просто стоял, не опуская рук, не позволяя двинуться ни влево, ни вправо.       Где-то на задворках разума появилась совсем неуместная сейчас мысль, что от Рокэ более не исходит отчётливого запаха пота. Ему стали позволять мыться? Это не просто так…       А ещё Ричард отметил, что маршал дрожит. Незаметно, почти неощутимо.       – Я не надеялся уже, что ты снова придёшь… – одними губами прошептал Рокэ.       Его правая рука оторвалась от стены – чтобы лечь на щёку Дикона. Тело отреагировало раньше, чем разум. И отреагировало безумно, глупо и честно. Ричард перестал дышать, по спине побежали мурашки, колени задрожали, а в животе стало очень тепло. Что до сердца… Дикон слышал стук, ощущал смесь радости и боли, но не мог посчитать удары, поскольку те были слишком частыми.       Он должен отстраниться и сбежать. Он продолжал стоять на месте и едва сам не льнул к горячей мозолистой ладони. Щека горела.       – Ты очень мало ешь, – это было не вопросом, а утверждением.       В синих глазах мелькнула тревога. Или забота? Или скука?       – "Отвращение", – ответил себе Дикон.       Ничего другого. Остальное – выдумка.       Горькая правда чуть прояснила разум. Собрав волю в кулак, Ричард уже почти отстранился.       Рокэ обхватил его голову обеими ладонями и всем телом прижался к нему, впечатывая в стену.       Сердце застучало с такой силой, что в глазах потемнело. В животе стало горячо и тяжело. Безумие. Абсурд!       Рокэ держал столь крепко, что Ричард не мог освободиться и на мгновение испугался, что его голову просто раздавят. Может, Алва действительно хочет убить?       – Не уходи… – выдохнул маршал ему в лицо.       Синие глаза с диким волнением изучали его. Скользили вверх, вниз. Руки мягко опустились на шею, плечи, локти. Обхватили запястья, поднимая их…       Ричард рефлекторно стиснул камешек в левом кулаке. Края впились в кожу, но боли от того не чувствовалось – по всему телу разбегался огонь.       Рокэ всмотрелся в его руки. Затем вновь поглядел прямо в глаза. Ричард тонул в живой синеве…       Внутри что-то треснуло. Это походило на тихий треск, после которого должна случиться катастрофа…       Ричард не сразу осознал, что его всего трясёт. И не только его, но и стены, пол, потолок… Чувства прорвались наружу. Так было, когда его переполняла злость, когда охватывал страх. Камни, разделяя чувства Повелителя, выплёскивали их. Вот и сейчас… Дикон не злился, не боялся. Просто от близости становилось одновременно хорошо и дурно. Просто он слишком долго бежал и сдерживал себя. Просто Рокэ стоял перед ним, смотрел на него, трогал его…       Сердце оглушительно и рьяно разрывало грудь. Сердцу невозможно приказать угомониться, забыть, поумнеть. Сердце не слушает и рвётся к тому, кому принадлежит.       Рокэ резко отшатнулся от него. Синие глаза полыхнули чем-то, от чего хотелось умереть.       – Прости… – пробормотал маршал, убирая руки за спину. – Это было лиш…       – Ты что ж творишь-то? – По затылку что-то прилетело. Весьма тяжёлое.       Ричард выронил камень, дёрнулся, обернулся.       Он стоял в своей комнате в Лоре и глядел на перекошенную физиономию Марьяна.       – С-создатель… – выдавил друг, делая шаг назад.       Дик растерянно коснулся затылка. Больно. Наверное. Посмотрел по сторонам. Сине-зелёный камешек лежал на полу. Рокэ исчез…        – Т-ты это… – промямлил Марьян, привлекая внимание. – Зачем? Чего п-пугаешь?       Дикон вопросительно прищурился. Адуан тоже прищурился, вглядываясь в его глаза, выдохнул – кажется, с облегчением – и чему-то кивнул.       – Предупреждай хоть! У меня ж чуть сердце не выпрыгнуло, когда сюда подымался! Иду себе спокойно, а тут вдруг трясётся!       Значит, он не ошибся. Вновь не смог удержаться – и ведь из-за чего? Взгляд, невинное касание. Неужели даже такой малости достаточно, чтобы сойти с ума?       – Только здесь? – уточнил Дикон.       Марьян был бледен, но старался не показывать страха. Дрожащий палец по привычке накрутил кончик уса.       – Кажись, – не особо уверенно ответил друг. – Я-то сразу сюда ринулся, чтоб тебе треснуть. Прости.       Дик покачал головой.       – Спасибо. Если я снова… сразу бей.       Марьян нервно ухмыльнулся.       – Лучше не надо "снова".       

2

      Красно-золотые лучи исчезающего солнца проникали сквозь окошко, почти по-праздничному окрашивая унылые стены бликами и солнечными зайчиками, а лёгкий вечерний ветерок прореживал спёртый воздух. В последние дни было довольно холодно, однако тюремщики ни с того ни с сего начали проявлять неслыханную щедрость и приносили вместе с обедом сухие дрова; одарили бесполезного узника овчиным одеялом. Одеяло колючее, грубое, однако прекрасно согревало по ночам. На холод маркиз Сабве жаловаться не мог точно. А вот связь со временем потеряна окончательно. Дни, одинаковые, скучные, тихие, монотонно сменяли друг друга, но Эстебан, просыпаясь и засыпая, даже уже не гадал, какой именно день наступил и завершился.       Эстебан лениво перевернул страницу эсператии. Скучная книга. Много поучений, противоречащих друг другу объяснений, обещаний краха всего и вся и упований на то, что если люди вдруг объединятся в искренней молитве, то Создатель вернётся и спасёт. Текст слишком вычурный, написанный будто специально так, чтобы никто ни кошки не понял. Олларианство куда проще, понятнее. Будь верен государству, поступай по совести и признавай ошибки, не переступай закона. Ты не станешь грешником, если откажешься истязать себя и не захочешь падать на колени при любом удобном случае. Ты можешь не жертвовать жизнью, но оставаться хорошим человеком. Твой род может не иметь древней крови, но это не значит, что он никогда не заслужит славы. Эсператизм же прячет суть за несуразными догмами и требует от человека не быть человеком. Отринь все радости, отвечай за грехи свои, своих предков, своих соседей. Наверное, и за грех своей лошади не помешает ответить. Создатель – добрый отец, что бросил детей; суровый судья, что видит ошибки, но не замечает заслуг; мудрейший творец, что построил мир, который может рухнуть, если глупые люди будут молиться на минуту меньше положенного… Эсператизм не терпит лжи, но позволяет лгать врагу, учит быть милосердным, но жестоко карает несогласных.       И всё же в одном эсператисткое писание помогло ему – Эстебан смог посмотреть на мир глазами Айрис. Она смелая, гордая, добрая. Её этому с раннего детства учили. Лицемерию не научили. Осторожности не научили. Хитрости – о хитрости Окделлы и не слышали никогда. Зато жертвовать собой во имя чего-то невесомого, неосязаемого её научили хорошо. И теперь она сидит возле королевы-заложницы. И пусть сидит! Лишь бы не сунулась снова к нему…       В Багерлее стало тихо так, будто тюрьма за одно утро обратилась в кладбище. Эстебан почти смеялся от подобного сравнения – слишком уж точным оно было. Он старался не глядеть больше в окно, потому что не испытывал удовольствия от созерцания трупов. Полковник Морен и восемь стражников, чьих имён маркиз Сабве не знал, раскачивались на стене, на которую выходило его окошко. Тела предателей обычно показывали народу – в назидание. Но этих вздёрнули внутри и оставили для других тюремщиков. Самой казни Колиньяр не видел. Просто одним ранним утром проснулся и, выглянув, обнаружил девять трупов. Одетые в прежние чёрно-белые мундиры Олларов, чистые, без следов побоев, Морен и безымянные стражники висели во дворе Багерлее. За что? Зачем? Эстебан было подумал, что Эмиль Савиньяк, наконец, пришёл, но сам же себе возразил: маршалу Юга незачем марать руки и убивать жалкого изменника. Да и без суда вешать их не стали бы. Но с какой кошки Ракан вдруг казнил того, кто стережёт заложников? Кто-то сбежал? Никакой суматохи, которая непременно бы возникла, если бы король оказался на свободе, Эстебан не заметил.       Девять повешенных, искалеченный Иорам Ариго, ставший графом вместо старшего брата, странный допрос, внезапно подобревшая стража – что за бардак творится вне камеры маркиза Сабве? Эсператизм нередко обвинял Леворукого и кошек, если не удавалось найти более разумного объяснения. И сию глупость Эстебан не просто понимал, но и порой перенимал. Точно Леворукий постарался – никто другой не умудрится столь бестолково перевернуть с ног на голову мир. Пришёл, наворотил дел, не принеся хоть кому-то пользы, а затем исчез…       Да и тюремщики порой с такими перекошенными рожами появлялись, будто Повелителя кошек повстречали. И старались даже не дышать слишком громко.       Даже Эдуард ни разу не пикнул за эти дни. Что с ним стряслось? Жив ли ещё? От тишины сводило зубы, холодела кровь.       "Встав на колени, Адриан закрыл глаза и сложил руки. По ночам он молил о прощении для оступившихся, даровании силы праведникам, свете истины для остающихся во тьме. Тихий голос ответил на его молитву."       Эстебан закатил глаза. Какой именно ответ услышал Адриан, в Книге Ожидания не раскрывалось. Святой просто прочитал послания на стенах – серебряные и кровавые – и принял их на веру. А ведь то могло быть обычной шуткой Сузы-Музы далёкого прошлого…       – Будь радостен и спокоен, сын мой, ожидая возвращения Его, – прозвучал тихий приятный голос.       От неожиданности Эстебан едва не упал со стула. Похоже, чтение скучного текста всё же увлекло в достаточной мере – он и не услышал, как в его камеру вошли.       Человек, завёрнутый в серое с ног до головы, оказался рядом с его столом.       – "Когда же тебе надоест скрывать лицо?" – растерянно подумал Колиньяр, но вслух выдал: – Уныние – грех перед Создателем, так что я неизменно радостен и спокоен. Насколько сие возможно в моём положении.       Гость слегка повернулся к застывшему за спиной и сжавшему губы в тонкую нить гвардейцу.       – Разогрейте воду, подготовьте чистую одежду и принесите ещё дров. Осень нынче полностью вступила в свои права, что не оставляет сомнения в продолжительных холодах.       Тюремщик что-то промямлил и поспешил выйти вон. Эстебан поднял бровь. Вода и чистая одежда? Неужто ему позволят помыться? Вонь стала слишком невыносимой?       – Сколько ты успел прочесть, сын мой? – поинтересовался эсператист в капюшоне.       Он уже спрашивал. Когда вместе с Приддом и Ариго приходил допрашивать.       – Больше половины, – честно ответил Эстебан. – Думаю, успею дочитать.       Успеет перед чем? Перед тем, как его повесят рядом с Мореном? Перед скорым судом кого-то над кем-то? Перед вторжением Савиньяка, которого Колиньяр ждал всё меньше?       – Создатель судит не по книгам, а по делам нашим, – заметил священник. – Ты совершил больше дурных дел или добрых, сын мой?       Хорошенький вопрос! Эстебан заточён как преступник за то, что пытался помочь любимой, убил мерзавца, отказался предавать государство, в котором родился и вырос. Совершал ли он дурное? Совершал. Было немало поступков, за которые становилось стыдно. А сколько добрых дел на его счету? Об этом маркиз Сабве не особенно задумывался. Он поступал, как хотел. Не всегда правильно. Зато всегда честно оценивал себя.       – Как?.. – Эстебан осёкся.       Спросить об Айрис – опасно. Он не знает человека в капюшоне, не может быть уверенным, что их не подслушивают, пытаясь вынюхать полезное.       – Катарина из рода Ариго продолжает проживать в доме госпожи Мэтьюс и не принимает гостей, – видимо, догадавшись, поделился гость. – Все её спутницы остаются рядом и никуда не выходят.       Значит, Айрис с королевой… Слава Создателю!       Эстебан слабо улыбнулся священнику, лишь так имея возможность поблагодарить.       – Сейчас тебя проводят в купальню, – добавил эсператист. – Два стражника будут сопровождать. Им приказано пресекать любые попытки к бегству и дозволено не выбирать способа.       – Я не собираюсь бежать, – засмеялся Колиньяр. – Но чем я обязан такой милости?       С какой стати ему позволяют посетить купальню? Для не самого важного заложника роскошь великая…       – Даже врага не следует равнять с диким зверем, – уклончиво ответил человек в капюшоне. – После принесут ужин.       Ужин? Но ведь тюремщики уже приносили еду сегодня. Не слишком ли добры теперь к Эстебану? Или эсператисты уговорили узурпатора милость проявить?       – Я больше не смогу прийти к тебе, сын мой. Есть ли что-то, о чём ты хочешь попросить?       Эстебан постарался сохранить на лице невозмутимость. Какой же чудной эсператист. Кажется добрым – возможно, такой и есть. А возможно, он просто очень хитрый! Зачем предупреждать, спрашивать? Об Айрис рассказал, не выдавая. Поучать явно не стремился. Не пытался выведать каких-то тайн. Почему говорит, что больше не придёт?       И о чём бы стал его просить маркиз Сабве? Исповедь совершенно не привлекала, об отпущении грехов олларианец эсператиста не попросит. Олларианец… А ведь Эстебан намеревался жениться на эсператистке. В том нет чего-то необычного. Подобные браки заключаются в Талиге уже четыреста лет. Невеста приходит в олларианский храм, не признаваясь в вере, которую исповедует. Жена до самой смерти притворяется олларианкой либо принимает веру мужа. Её величество тому пример. Айрис притворяться не умеет, а Мирабелла Окделл проклянёт дочь, если та "предаст Создателя". Глупо как-то размышлять об этом, когда шансы выйти из стен Багерлее ничтожно малы, но Эстебану теперь лишь светлые мечты о браке не позволяли впасть в отчаяние. Они с Айрис станут семьёй. И с герцогиней Мирабеллой… Она ни за что не благословит брак старшей дочери с "навозником" и "безбожником". Да и Окделл, если вдруг объявится, с распростёрыми объятиями не примет. Айрис станет Колиньяр, а по духу останется Окделл. Требовать от неё измениться и разорвать связи с родными, с Надором, с тем, что и сделало её такой невероятной, прекрасной, будет самым дурным делом. Эсператистские опусы навевали тоску и совсем не помогали уверовать в Создателя. Олларианство было ближе, понятнее и куда приятнее. Но Эстебан никогда не считал себя истово верующим. В его семье не молились, а действовали по собственному разумению. Женщина, родившая и воспитавшая его любимую, не просто верила – дышала верой. Таких фанатичных особ ещё поискать! Смягчится ли её стальное сердце, если дочь свяжет жизнь с человеком, который добровольно ступил на путь истинной веры?       Отец не обрадуется, но не отречётся из-за такого.       – Да, – Эстебан уставился в капюшон, представляя, что смотрит в глаза, – пожалуй, у меня есть к вам просьба. – Потому что других эсператистов нет поблизости, а этот не вызывает неприязни. – Должен ли я вставать на колени?