Где цветёт олеандр

      Утро в коммуне начиналось всегда одинаково. В полседьмого окна домов начинали окрашиваться в мягкий золотистый свет, а воздух наполнялся запахом сухих трав, влажной земли и утреннего хлеба. Коммуна располагалась в бывшем винодельческом поместье в провансальской глубинке, на границе волшебного и неволшебного мира. Снаружи — пасторальная Франция с её виноградниками, меловыми дорожками и булочными, изнутри — нечто иное. Полузабытая магическая точка притяжения для тех, кто устал быть частью системы.       Мари Гарнье жила в крайнем доме на восточной стороне. Дом был невысокий, с облупленной штукатуркой и обвитый вьющимся розмарином. Маленький сад, узкая лавочка у двери, плетёное кресло под персиковым деревом. Весь её быт укладывался в две комнаты и простую кухню, пахнущую полынью, кофе и чем-то смутно горьким. Она вставала раньше всех — по привычке, которую не смогла вытравить даже тишина этой земли. Пальцы нащупывали чашку, дыхание улавливало свежесть. Всё было просто и привычно.       Она заваривала отвар из ромашки, василька и лаванды, выносила чашку на крыльцо, заворачивалась в шерстяной плед, и, сидя в ротанговом кресле, смотрела на просыпающуюся коммуну. Первой из домов выходила Анн-Софи — дородная ведьма с громким голосом и привычкой носить пестрые платки. Она махала Мари рукой и громко спрашивала, не нужно ли ей что-нибудь из лавки. Потом — аптекарь Матье, молчаливый, сухой, пахнущий спиртом и корнем валерианы. Потом — дети с соседнего холма, пробегающие мимо с флюоресцирующими мячами. Мари улыбалась, но не вмешивалась. Она держала дистанцию. Здесь её знали как тихую, умелую травницу. Доверяли, но не расспрашивали. И этого было достаточно.       Коммуна не задавала вопросов. Не спрашивала, почему кто-то выбрал именно её. Не просила рассказов о прошлом. Все, кто сюда попадал, что-то потеряли — родину, имя, веру, надежду. Мари потеряла всё это сразу.       Иногда она писала в дневник. Винтажный, с выцветшими страницами и пружиной, перекошенной от частого раскрытия. Сегодня — нет. Сегодня в её голове поселилась тишина. Такая плотная, как будто воздух стал гуще. Она почувствовала это, как только проснулась. Необычный день. Она не знала, почему. Просто знала.       Она положила букет сухой лаванды на подоконник. Рядом стоял вазон с олеандром. Подарок от соседки, выросший выше, чем нужно. Мари его не подрезала. Он напоминал ей о чём-то. Может быть, о Турции. Может — о Греции. А может — о Сицилии, где она однажды побывала в детстве. Олеандр всегда был символом тепла, лета и смертельной красоты. Когда-то она прочитала, что это растение убивает незаметно. Лепестки пахнут сладко, но яд проникает медленно. Такая же была память.       Она убрала чашку, вернулась в дом и поставила чайник. Вдруг запах кофе стал невыносимым. Слишком насыщенным. Слишком напоминающим. Она вышла на улицу и пошла по дороге в сторону виноградников, босиком по утренней росе.       Перед глазами из тумана всплывали картины прошлого.       Она стояла у чужого дома.       Низкий забор, пёс на цепи, знакомым почерком надпись на почтовом ящике: Джон и Венди Уилкинс. Она прошла путь в полмира, чтобы снова увидеть их. В кармане — последний шанс: артефакт восстановления памяти, древний и редкий. Она столько лет его искала.       Сразу после войны она уехала в Австралию. Тогда она ещё верила, что всё можно исправить. Использовала всё, что было под рукой: классические методы снятия Обливиэйта, помощь легилименции и окклюменции, мантры памяти. Но ничего не сработало. Она вернулась в Британию, как человек, которого больше нигде не ждут. Работала в министерстве. Долго. Упорно, как умела только она. Продолжала быть лицом “победившего равенства”. Символом. Гермионой Грейнджер. Потом стало ясно: среди равных кто-то всё же оказался равнее. Сначала ей улыбались. Потом ей стали намекать. Потом ей начали говорить прямо: будь тише, не высовывайся, хватит реформ. Она молчала. До поры. Потом написала заявление. Никто её не остановил.       Ушла искать новое. Настоящее.       Мир оказался больше, чем она помнила. Артефакт за артефактом, легенда за легендой. Индийский обряд с пером феникса. Японская магическая капсула. Тибетские зеркала. Ничто не вернуло её родителям память.       И вот — снова Австралия. Снова их дом.       Когда они открыли дверь, в их глазах была лишь вежливая тревога.       — Мисс, вы кто? — спросила мать.       И Гермиона — впервые за всё это время — не знала, что ответить.ç       — Я… Я…       Она ушла, не сказав, кто она. Артефакт не сработал. Как и все, что были до него. Память её родителей ушла навсегда.       После этого она больше никуда не возвращалась. Только вперёд. Коммуна в Провансе оказалась первой точкой на карте, где никто ничего не спрашивал. Где она могла быть не Гермионой Грейнджер, а просто Мари Гарнье.       Когда она вернулась домой, солнце уже стояло высоко. На пороге её ждал кот. Черный, с белым пятном на шее, по кличке Нуар. Она погладила его по спине, зашла внутрь, заперла дверь. Она не чувствовала себя в безопасности. Но она больше не чувствовала и страха. Просто усталость. Она налила себе воды, снова села у окна.       И вдруг услышала — колёса на гравии. Кто-то приехал. Редкость. Слишком большая редкость, чтобы быть случайностью. Она вышла на улицу.       У ворот стоял высокий мужчина в сером пальто, в очках и с саквояжем. Его лицо было наполовину в тени, но в движении рук — знакомая отточенность. Он посмотрел на неё. И сказал:       — Прошу прощения, мадемуазель… Вы — Мари Гарнье?       Она кивнула. Не моргая.       — Надеюсь, не слишком рано для визита? Место здесь кажется… хрупким. Не хотел бы нарушить покой.       Её сердце сжалось. Он не узнал её. Или сделал вид, что не узнал. И это было даже хуже.