Где цветёт олеандр

      — Да, я Мари Гарнье. Ничего страшного, я рано встаю. Чем могу вам помочь? — голос её был ровным, но внутри всё оборвалось.       Мужчина слегка кивнул и поправил очки. Теперь, вблизи, его лицо стало чётче: светлая кожа, уставшие глаза, аккуратные манеры. В руках он держал плотную кожаную папку и небольшой бумажный пакет.       — Простите, что потревожил. Меня зовут Мартен Делакруа. Я недавно прибыл в коммуну, командирован сюда от Центрального Бюро по взаимодействию с автономными магическими территориями.       Она кивнула, не выдав ни удивления, ни страха.       — Сегодня я навещал коменданта. Он рассказал, что здесь живёт травница — умелая, с отличной репутацией. Сказал, что вы делаете не только лекарственные отвары, но и… как он выразился… «чаи с характером».       Она чуть улыбнулась:       — Комендант любит преувеличивать. Но да, я собираю травы и смешиваю сборы. Иногда на заказ. Вы хотели бы что-то особенное?       — Если не затруднит. Мне сказали, что ваши настои помогают при бессоннице и… излишнем напряжении. У меня непростой период, и я бы с радостью попробовал. Ничего срочного. Могу вернуться за ним позже.       — Проходите, думаю, подберем что-нибудь сейчас — произнесла она, открывая дверь и отступая внутрь.       Он не стал осматриваться, только отметил взглядом аккуратную кухню, банки с сушёными листьями, стеклянные бутылочки с настойками. Она показала ему несколько банок, дала понюхать, объяснила разницу.       — Это смесь для восстановления после эмоционального шока. Это — для углубления сна. А это — просто приятный вечерний сбор, но некоторые утверждают, что он вызывает сны о прошлом.       Он усмехнулся едва заметно.       — Кажется, это и есть то, что я искал.       Он заплатил, поблагодарил. На прощание кивнул, словно с уважением. И ушёл. Когда шаги на гравии стихли, Мари выдохнула. Она не дрожала — но внутри было странное напряжение. Она не знала, узнал ли он её. Вряд ли. Она изменилась. Но этот взгляд… Она закрыла дверь и снова проверила замок. Потом прошлась по дому. Всё ли на месте? Нет ли чего-то, что может выдать её?       Только спустя несколько минут она снова села. В голове крутилась мысль: «Что, если за ней пришли?»       В дверь снова постучали. Сердце ёкнуло — но это была Анн-Софи.       — Мари, дорогая, ты как? Я видела мужчину у тебя. Он не доставил тебе неприятности? — её голос был взволнован, но доброжелателен.       — Нет, всё хорошо. Он просто интересовался сборами. — Мари улыбнулась.       — Вот и славно. А я принесла пирог с инжиром. Свежий. Давай съедим по куску? Может, развеешься.       Они сели на веранде. Солнце уже перевалило за полдень. Пахло пылью, специями и инжиром. Анн-Софи рассказывала о какой-то новой паре, приехавшей на холм, о детях, о старом котле, который она собиралась выкинуть. Мари слушала — но краем сознания думала о мужчине. В сером пальто. С аккуратной речью. С неузнающим взглядом. Или… узнающим? ***       Тем временем Мартен Делакруа — или тот, кто скрывался под этим именем, — вернулся в свою временную резиденцию. Он снимал комнату на втором этаже бывшего трактира у въезда в коммуну. Простая деревянная кровать, комод, узкое окно с видом на виноградники и слепящее июньское солнце. Комната пахла деревом, пылью и сушёными травами с рынка.       Он снял пальто, повесил его на крючок, положил на стол кожаную папку и вынул из внутреннего кармана тонкий, чуть пожелтевший пергамент — меморандум о внутренней инспекции. Сухие формулировки: «оценить соответствие автономной территории магическим директивам», «выявить возможные аномалии в демографической структуре», «обратить внимание на потенциальное укрытие нежелательных элементов». На деле — почти пустой приказ. До сегодняшнего утра он считал эту командировку формальностью.       Он присел у окна, растянул пальцы, разминая суставы. Закрыл глаза. Вспомнил лицо женщины. Не внешность — в ней не было ничего особенного. Но голос. Интонации. Манера отвечать, как будто сначала она прислушивается к самой себе. И эти глаза… Не испуганные. Скорее — внутренне собранные, как у человека, который не верит, что опасность миновала.       Он разулся, встал, прошёлся по комнате, потом открыл саквояж и достал блокнот.       Записал:       «Мари Гарнье. Женщина около 30. Глаза карие, волосы тёмные, рост средний. Умелая в травах. Насторожена, но вежлива. Возможно…? Нет. Совпадение. Лицо — смутно знакомое, но таких лиц много. Не может быть.»       Он поставил точку и перечитал запись. Прежде чем закрыть блокнот, на мгновение задержал взгляд на имени. «Мари Гарнье» — звучит слишком аккуратно. Слишком гладко. Как будто выбрано специально, чтобы не привлекать внимание. Но не за этим он сюда приехал. Или всё же за этим?       В дверь постучали.       — Месье Делакруа? — голос был юный, поспешный. — Вас просит комендант. Он хотел бы уточнить детали вечернего обхода и обсудить кое-что по поводу южной границы.       — Уже иду.       Он надел пальто, кинул последний взгляд на окно. Вздохнул. Подумал, что воздух в этих краях душный, слишком сладкий. Виноградники, лаванда — всё казалось нарочно уютным. Как декорация. Как будто все здесь прячутся. Но от чего?       Когда он шёл по тропинке, гравий скрипел под подошвами. Он пытался вытолкнуть из головы образ женщины, но что-то внутри не отпускало. Всё слишком совпадало: возраст, взгляд, манера держаться. И всё же… разум возражал. Не может же быть.       Он отогнал мысли. Завтра будет новый день. Новая точка наблюдения. Новые отчёты. Если женщина и скрывает что-то — рано или поздно он это узнает. ***       Мари сидела у окна и смотрела на пустую чашку. Руки слегка дрожали. Ветер колыхал штору, за окном плыли ароматы лета: сушёных трав, пыли и… олеандра.       Он приехал.       Случайно? Маловероятно. Его появление — слишком точное, слишком выверенное совпадение. Словно выстрел в тишину. Он выглядел иначе, да. Внешность изменилась — стал старше, черты лица заострились, движения обрели вес. Но дело было не только во времени. Прежняя холодная угловатость — маска, натянутая подростком, чтобы выжить, — сменилась чем-то другим. Теперь в нём была собранность. Взгляд, который не отводят. Спокойствие, за которым прячется сила. Больше никакой неловкой пародии на отца — только мужчина, уверенный в себе настолько, что не нуждается в напускной браваде.       Голос остался прежним — в тембре, в интонациях. Но изменилось то, как он им пользовался. Он больше не бросал слова вперёд, как щит. Он выбирал их. Спокойно, сдержанно, почти деликатно. И в этом спокойствии чувствовалась власть — не официальная, не придуманная, а внутренняя. Та, которая не требует доказательств. И что-то внутри Мари — глубже разума, ближе к памяти тела — узнало его, несмотря на названное имя.       Она почувствовала, как под ногами снова рассыпается почва, которую столько лет утрамбовывала. Этот дом, травы, рынок по воскресеньям, пироги Анн-Софи, даже имя — всё это могло исчезнуть в один миг. Мари Гарнье — выдуманная, но такая привычная — могла рассыпаться, если он скажет вслух то, что, возможно, уже понял.       Что стало с Британией, она знала лишь по обрывкам: законы ужесточились, Орден распался, Гарри уехал — куда, никто не знал. Джинни молчит. Невилл больше не пишет. Гермиона однажды ушла — и больше не возвращалась.       Она знала слишком много. Была слишком неудобной. Её могли использовать. Или объявить угрозой. Если кто-то её ищет — значит, за ней пришли не просто так.       Мари встала.       Выдвинула ящик стола. Внутри — старые письма, незаполненные анкеты, чужие имена, под которыми она когда-то жила. Протёрла пыль с коробки, в которой хранились маски прошлых жизней — документы, подделки, ключи к тем, кем она больше не была. Всё ещё здесь. Всё ещё скрыто. Но надолго ли?       Подошла к шкафу, достала старую карту, спрятанную за книжным стеллажом. Распластала её на столе. Там были не только границы Европы — были отметки на востоке Китая, в горах Непала, в Сиднее, в Осаке, в Каире, в Амстердаме. Следы её бесплодных поисков. Следы её отчаяния — найти тех, кто умеет возвращать память. Но никто не помог. И вот она оказалась здесь — в крохотной точке между виноградниками и морем. Как будто здесь мир остановился. Как будто можно было остаться.       Она убрала карту, открыла нижний ящик и достала коробку, завернутую в синий платок. Внутри были: медальон, тревожное зеркало, защитная пудра, выцветшие газетные вырезки и палочка, к которой она не прикасалась годами.       Некоторые из этих вещей сопровождали её в пути, другие — остались от той, кем она больше не была. Всё — следы. Всё — напоминания. Она смотрела на них молча, будто пытаясь восстановить контуры себя прежней.       Мари Гарнье на минуту вспомнила как это — быть Гермионой. И в этой минуте было всё: страх. Гнев. Вина. И нечто ещё — не тяга, не ностальгия, а странное напряжение, почти телесное, будто память тела отреагировала раньше разума. Словно его голос вскрыл пласт прошлого, давно забытый, но не исчезнувший.       Когда-то, в другой жизни, он умел задевать в ней струны, которые никто больше не трогал. Не потому, что был близок, — нет. Скорее, потому что был опасно далёк, и в этом расстоянии было больше правды, чем в любых словах.       И она не знала, кого боится больше: его — или себя рядом с тем, кем он теперь стал. Мари убрала со стола, проверила сушилки, перебрала баночки с травами — чтобы занять руки, чтобы не думать. Но мысли возвращались. Всё снова пахло олеандром. Смертельно красивое растение. Как и прошлое. Лучше не трогать. Лучше не дышать глубоко.       Позже, уже вечером, она зажгла свечу. Задёрнула занавеску. Села за стол, стала перебирать листья, будто подготавливая заказы. Но пальцы двигались вслепую.       В голове звучала только одна фраза:       «Он не узнал меня. Или сделал вид, что не узнал.»       Она знала: это только начало.