Где цветёт олеандр

      Утро выдалось слишком тихим. Мартен Делакруа вышел на балкон своей мансарды — временного жилья в старом каменном доме, где ему отвели две комнаты под “кураторский офис”. Он наконец-то перебрался сюда из съёмной комнаты в бывшем трактире. Солнце уже стояло высоко, но воздух ещё сохранял прохладу прошедшей ночи. С виноградников тянуло пыльной, терпкой зеленью. Внизу мяукнула кошка. Всё казалось чересчур спокойным.       Он вернулся к столу, заваленному бумагами: списки жителей, старые отчёты, неполные архивы — почти всё велось вручную. Электронные данные доходили с опозданием или не доходили вовсе, словно этот уголок Франции жил вне времени и правил.       Комендант — высокий, жилистый, с аккуратно подстриженной бородкой и глазами охотника — накануне упомянул, что в южной части поселения происходят тревожные, почти неуловимые вещи. Несовпадения в графиках. Несколько эпизодов магической активности, не зафиксированные в журнале. Странности в поведении отдельных жителей.       — Ты приехал не просто проверять забор, Делакруа, — сказал он с тихой усмешкой. — Мы оба понимаем, зачем ты на самом деле здесь.       Он и вправду знал. И именно это осложняло задачу.       Мартен взял перо и начал помечать в списке имена. Старожилы. Недавние переселенцы. Те, кто здесь давно, — почти прозрачны. Простые, усталые, потерявшие слишком многое, чтобы продолжать что-то скрывать. А вот по тем, кто прибыл в последние три-четыре года, находились вопросы. Несколько женщин с подправленными анкетами. Один молодой человек с неподтверждёнными документами. И — Мари Гарнье.       Он снова разложил её досье. Имя, возраст, происхождение — «приграничное». Род занятий: фитомагия, работа с травами, помощь в коммунарной аптеке. Ни фотографий, ни упоминаний в других базах. Ни конфликтов, ни подозрений — идеальный профиль того, кто хочет остаться незаметным.       Палец Мартена остановился на адресе: южная окраина, рядом с ручьём и старыми виноградниками. Уединённое место.       Он застёгивал мантию перед зеркалом. Сегодня — день общего сбора: коммунарный праздник урожая. Почти ритуал, праздник, на который стягивались почти все жители: кто с пирогами, кто с новостями, а кто-то просто посидеть на солнце и обсудить, что в этом году вино обещает выйти с хорошей яблочной нотой — как раз то, что нужно для жарких летних ужинов.       Для него это был повод наблюдать. Слушать. Искать взглядом неуловимые жесты. Смотреть, кто держится с кем, кто кого избегает, кто на кого слишком часто смотрит — или не смотрит вовсе.       Мари тем временем надела светлую льняную рубашку, подвязала волосы. Не для красоты — так было удобнее. Лето стояло знойное, и к полудню воздух между домами плавился, как стекло. Она собрала в корзину баночки с мазями, пучки сушёных трав — якобы для обмена на ярмарке.       На таких мероприятиях редко происходило что-то важное. Но с появлением нового куратора равновесие сдвигалось. Люди начинали говорить — иногда слишком много.       Утренний рынок был в разгаре. Столы с выпечкой, мёдом, настойками. Уголок с мимом. Дети бегали босиком, где-то звучала гитара. Женщины смеялись тихо, будто делясь чем-то только им понятным, и передавали друг другу узелки с печеньем, баночки варенья, кусочки сыра — как всегда, по привычке, по-женски.       Мари кивнула Тибо, который стоял у своего стенда с мёдом и травяными вениками. Он подмигнул:       — Говорят, у нас гость с севера, — подал ей чашку с мятным напитком. — Ты уже с ним знакома?       — Едва, — ответила она небрежно. — Кажется, он не любит разговоры.       — Тогда ему будет тяжело. Здесь молчаливых быстро раскусывают.       Она улыбнулась краешком губ, но напряжение не отпускало. Она чувствовала взгляд. И знала — чей.       Ярмарка началась ближе к полудню. Площадь перед старой башней заполнилась столами с угощениями, лавками с местными изделиями и длинными тенями от натянутых полотняных навесов. Кто-то пёк лепёшки с розмарином прямо на глазах у прохожих, кто-то разливал домашнее вино в кувшины. Издалека доносился смех детей, визжащих на деревянной карусели, которую кто-то смастерил из старых ящиков и ободов от велосипедных колёс.       Мари шла между прилавков с корзиной и букетом лаванды — подарком от Мари-Жозеф. Почти все сегодня пришли. Даже те, кто обычно избегал людных мест.       — Ты видела, как он на неё смотрел? — шептались девушки за спиной. — У него глаза, как дым в бокале.       — Холодный он. Хотя… может, просто одинокий.       — Говорят, у него мать — англичанка, а сам он то ли из Лиона, то ли вообще из Бельгии. Но точно не отсюда.       Мари не оборачивалась. Речь шла о нём. О том, кого звали когда-то Малфоем.       Он стоял чуть поодаль, у стола, где Анн-Софи разливала сидр. Разговаривал с Тибо, одетым сегодня в белую рубашку и по-прежнему выглядевшим так, будто не спал вторую ночь. Приближаясь к ним, жители нарочито оживлённо обсуждали повседневное — вроде урожая инжира или нового козьего сыра — будто бы именно сейчас им вдруг захотелось поделиться подробностями.       У стенда с сушёными травами стоял Жан-Пьер:       — А вот и наша южная ведьма. Осторожнее, мадемуазель. Сегодня воздух густой — слишком много слов в нём зависло.       — Это трава, Жан-Пьер, — с полуулыбкой ответила она. — Или ты опять забыл очки?       — Всё одно, — пробормотал он. — Всё равно всё унесёт ветер.       Голос за спиной заставил её вздрогнуть:       — Простите, мадемуазель Гарнье. Могу я отвлечь вас на минуту?       Она медленно обернулась. Он стоял перед ней — высокий, в тени соломенной шляпы, с тем же взглядом, от которого внутри всё сжималось.       — Месье Делакруа. Конечно.       — Мне нужно уточнить пару моментов по сбору, переданному вами мадам Бове. В списке значатся некоторые компоненты, не типичные для общеупотребимых сборов. Мне нужно уточнить происхождение — для архивов.       Он замолчал на миг, а потом, будто между делом, добавил:       — И ещё… я попробовал тот сбор, что вы мне дали. Очень интересное послевкусие. Я бы даже сказал — неожиданное. Что это было? Лаванда с чабрецом? Или что-то сложнее?       Она чуть склонила голову:       — Угадайте. Если угадаете хотя бы три компонента, я назову четвёртый.       — Испытание? — в его голосе мелькнуло развлечение. — Хорошо. Чабрец, однозначно. Лаванда — возможно. И… может быть, иссоп?       — Почти, — сказала она. — Но не будем сбиваться. Думаю, у меня в лавке найдётся копия накладной по мадам Бове. Пойдёмте?       В лавке было прохладно, пахло мятой, дубом и старым деревом. Она протянула нужную накладную:       — Сбор успокаивающий, травы местные, без чёткой рецептуры, передан устно. Мадам Бове просила то, что «вы даёте от головной боли и душевного шума». Никакой экзотики.       — А мелисса лунная? Не встречал такой в каталогах.       — Это местное прозвище обычной мелиссы. Серебристый налёт на листьях, позднее цветение. Суеверие — говорят, глушит тревожные сны.       Он на мгновение замолчал.       — У вас… не совсем местные знания. Вы много где работали?       — Чтобы найти покой, учишься всему, что помогает его сохранить.       — Бывает, что за стремлением к покою прячется желание не оглядываться назад.       Она встретилась с ним взглядом.       — А вы, месье Делакруа, когда-нибудь бываете без мантии? Или она у вас уже приросла к коже?       Он усмехнулся:       — Вы не первая, кто это спрашивает.       Они вышли вместе. В воздухе — базилик и жареный хлеб. Дети с мечами, шум, лето. Мари шла впереди:       — Здесь, за амбаром, овраг. Там цветёт много диких растений. Иногда я собираю оттуда образцы.       Они подошли. У амбара воздух был суше, земля — растрескавшейся. И вдруг — между серыми камнями, на фоне бурой пыли — вспышка цвета.       Тёмно-синие, почти фиолетовые соцветия. Листья когтистые, распластанные. Изгиб стебля — соблазнительный.       — Аконит, — сказал он. — Капля — и сердце замирает.       — Здесь он сам не растёт, — тихо сказала Мари. — Климат слишком тёплый.       — Значит, кто-то посадил.       Они переглянулись. И снова — чувство тревожной красоты. Как с олеандром у границы.       — Его стоит убрать, — сказал он. — Пока никто не решил сварить из него настой.       Мари кивнула. Но взгляд её скользнул по лепесткам. В груди сжалось что-то старое. Как память. Как предчувствие.