Где цветёт олеандр

      Утро началось с тишины — не деревенской, с запахом хлеба и щебетом птиц, а чужой. Словно кто-то сдерживал дыхание, чтобы не потревожить то, что должно было остаться в тени. Воздух был вязкий, плотный, словно пряжа, свитая из тумана и тревоги.       Мари почувствовала это ещё до того, как встала с постели. Кошки вели себя странно: не требовали еды, не прыгали на подоконник, а сидели неподвижно, глядя в угол, где падала косая полоска света. За окном, за тонкими ставнями, не было обычного шороха — ни велосипедов, ни звона колокольчиков, ни спешащих на рынок голосов.       Когда она открыла окно, в лицо пахнуло сыростью, перегретыми травами, чем-то глухо лесным. Что-то изменилось.       Первой пришла мадам Бове — не как клиентка, а просто… пришла.       — Ты слышала? — Голос её дрожал. — Жюли не вернулась домой. Ни вечером, ни ночью.       Мари застыла.       — Ты уверена?       — Утром мадам Мелани постучала ко мне. Говорит, постель нетронута. Телефон дома. Вчера Жюли приносила ей воду с лимоном — всё было в порядке. Потом ушла, кажется, гулять. И… всё.       Мари кивнула и поставила на плиту чайник — зачем, сама не знала. Руки двигались на автомате.       Скоро весь посёлок загудел. В лавке перестали продавать сыр — все только обсуждали. У булочника выронили поднос с круассанами. Кто-то видел Жюли у ручья. Кто-то — на дороге к виноградникам. Кто-то вообще утверждал, что не видел её уже несколько дней, но, вероятно, путал дни.       — Она могла уехать в Арль, — сказал старик Жан-Пьер, грея руки о чашку. — У неё там, вроде, приятельница живёт.       — Без сумки? Без ключей? — фыркнула молодая Амели. — Она даже куртку не взяла. И кошелёк остался. Нет, так не бывает.       — Может, влюбилась, — сказал кто-то у входа в винодельню с натянутой усмешкой.       — Или с ума сошла, — бросила соседка. — Вон сколько таких приезжает.       Женщины переглянулись. В глазах было нечто большее, чем тревога — отзвук страха, спрятанного глубоко, почти забытого. Здесь всё текло медленно, густо, как мёд: отношения, сплетни, ссоры — даже обиды зрели неторопливо, как вино в дубовой бочке. Но это исчезновение было другим. Слишком резким. Слишком живым. Словно кто-то сорвал повязку с давней раны — и тонкая, почти забытая боль зазвенела, как струна. Воздух сгустился, и каждый чувствовал это, хотя никто не говорил вслух.       К полудню появился Комендант. За ним — Мартен Делакруа, серьёзный, в том самом сером пальто, в котором он впервые прошёл по границе. Он задавал мало вопросов, но смотрел так, будто уже знал половину ответов.       — Когда вы видели Жюли в последний раз? — спросил он у мадам Мелани.       — Вчера, ближе к вечеру, — шептала та, сидя на лавке. — Сказала, хочет подышать. Я не беспокоилась. Кто ж знал…       Он кивнул, записал что-то в блокнот, повернулся к Амели:       — Говорила о поездках? О планах? О встречах?       — Ни слова, — покачала та головой. — Наоборот, вчера на ярмарке говорила, как ей тут спокойно. Что хотела бы остаться дольше.       Мартен нахмурился.       — Кто из мужчин к ней проявлял интерес?       — Никто, — сказала мадам Бове. — Она была тихая. К себе не подпускала. А если и был кто — не делилась.       Мари вернулась домой медленно, будто шла по вязкому илу. Коммуна гудела — не громко, а приглушённо, как осиное гнездо под крышей: обрывки фраз, шаги, всхлипы. Она не задерживалась — не хотела встречаться взглядами с женщинами, чьи лица уже начинали обретать выражение узнаваемого страха.       Заперев дверь, она села у стола в полумраке — и только тогда позволила себе дрожь.       Ночью — той самой, когда трава впервые дотянулась до неё во сне — она поняла: что-то надломилось. Не в ритуале, не в травах. В самой ткани мира.       Видения были обрывочны: лианы, извивающиеся, как змеи; белая кожа — то ли лоб, то ли плечо; шорох платья; липкий, неестественный смех. Кто-то звал. Кто-то молчал. Камни, пыль. Застывшая рука.       Теперь, когда Жюли исчезла, всё сложилось в единое.       «Это было об этом», — подумала Мари, прижимая ладони к вискам. — «Я не узнала лицо. Но это было предупреждение».       Тогда, в ту ночь, она винила себя — за неудачный сбор, за усталость, за то, что не смогла удержать образ. Но, может быть, дело было не в ней. А в том, что кто-то — или что-то — не хотел быть увиденным.       Она поднялась, зажгла лампу, прошла на кухню. Поставила греться воду. Ей не хотелось ни чая, ни настоя — просто нужно было занять руки.       В этот момент у окна раздался резкий шорох — будто кто-то вспрыгнул на подоконник. Мари вздрогнула и обернулась.       Кошка.       Лиса, рыжая, худая, как струна, проскользнула внутрь. В зубах — что-то белое.       Кошка прыгнула на стол, уронила находку и скрылась в спальне, будто ничего не произошло.       На столе остался лоскут ткани. Белый, с вытертым кружевом по краю.       Мари долго смотрела на него. Казалось, кружево ещё хранило тепло — или его память. Она не могла ошибиться. Это был подол. Жюли почти всегда носила такие.       Мари осторожно взяла его. Пахло сухими травами и чем-то… ржавым. Она опустилась на табурет, сжимая ткань в руках.       Что бы ни случилось, она чувствовала — это только начало.       В доме Коменданта пахло бумагой и выцветшим табаком. Стены были увешаны старыми картами, пожелтевшими снимками времён основания коммуны. За дубовым столом, с напряжённой складкой между бровей, сидел сам Комендант. На столе — папка с личными делами, карта окрестностей и чёрный блокнот, исписанный его каллиграфическим почерком.       — Пока ничего, — сказал он. — Ни записок, ни свидетелей. Только обычное бормотание старух.       Мартен стоял у окна. Лицо спокойное, сосредоточенное. Он держался лучше большинства кураторов. Это раздражало — и вызывало уважение.       — Разделим лесополосу на сектора, — предложил Делакруа. — Восточный склон, старое русло, теплицы. Начнём с них.       — У нас не армия. Люди тут не привыкли к приказам, — буркнул Комендант, но всё же кивнул. — Соберу мужчин. Пройдёмся хотя бы по периметру. Если девочка заблудилась — найдём. Если нет…       Он не договорил. Закрыл блокнот.       — Что ты думаешь о самой Жюли?       — Интроверт. Замкнута. Ни связей, ни конфликтов. Подозрительно чистая история. Как будто она всё время чего-то боялась.       Комендант прищурился.       — Ты думаешь, её напугали?       Мартен молчал.       — Или она что-то узнала?       — Или кто-то узнал что-то о ней, — ответил он. — Вопрос — кто.       Поиски начались к полудню.       Где-то ударили в гонг — редкий, тревожный звук, что в коммуне звучал лишь при пожаре или смерти. Мужчины собрались у колодца — кто в сапогах, кто с палками, кто с собакой. Один из стариков молча протянул Мартену старый поисковой артефакт — закопчённую латунную стрелку на кожаном ремешке. Та дёрнулась, завибрировала, будто чувствовала недоброе. Молчание звенело.       Отряд двинулся в сторону виноградников.       Мартен шёл последним. Солнце светило в глаза, и он машинально надел очки. Почти у края центральной улицы он замедлил шаг: от калитки дома травницы вышла Мари.       — Делакруа! — окликнула она.       Он остановился. Женщина подошла, в руках — сложенный лоскут.       — Сегодня утром моя кошка притащила это. Я не знаю, откуда. Но… это похоже на подол. И похоже на одно из платьев Жюли.       Он аккуратно взял ткань, развернул. Белое кружево, пятно земли… и капля бурого, будто ржавчина.       — Почему вы не отнесли это Коменданту?       — Потому что вы всё равно проходили бы мимо. И потому что я хотела сказать это вам. Лично.       Он взглянул на неё. Что-то в этом взгляде снова кольнуло. Он не знал, кто она. Но чувствовал: она — не просто травница.       — Спасибо. Это может быть важно.       Он убрал лоскут в сумку, коснулся шляпы и пошёл дальше.       Мари осталась стоять у порога. Лиса тёрлась о её ногу, как ни в чём не бывало.       Поисковая цепь шла медленно, осторожно. В воздухе стоял запах сырой земли и дикой мяты. Где-то вдали ухнул ворон, собака зарычала.       — Здесь раньше были виноградники, — сказал Жан-Пьер. — До пожара. С тех пор земля пустует. Один только плющ остался. Он живучий, как проклятие.       — Или как память, — тихо сказал Мартен.       Они свернули к старому руслу. Земля стала мягче, воздух — плотнее. Плющ сплетался со стволами, цеплялся за камни, карабкался по мёртвым деревьям.       — Там что-то! — крикнули впереди.       Собака залаяла. Люди бросились вперёд.       Она висела в гуще плюща. Белое платье мерцало среди зелени, как светлячок в темноте. Тело было привязано к высохшему дереву, руки раскинуты в форме распятия. Лианы обвивали запястья, грудь, щиколотки. Лицо было открыто. Глаза — выколоты.       — Боже… как же так… — прохрипел Жан-Пьер, побелев лицом. — Кто мог… кто мог такое сотворить?..       Плющ дрожал. Сверху слетела пыльца — золотистая, тягучая, будто яд. Один из мужчин отшатнулся, закашлялся и начал сплёвывать, вытирая лицо.       Мартен смотрел на тело, как на икону, написанную безумцем. Было очевидно: убийца не просто хотел убить. Он хотел, чтобы её увидели. Чтобы она осталась в памяти. Чтобы каждый, кто пройдёт здесь, не смог забыть.       — Не трогайте, — сказал он негромко. — Пока никто.       Он чувствовал магию — вязкую, чужую. Она не светилась, не шептала, не трепетала, как обычно. Нет. Она давила. Как металл на зубах. Как кровь под ногтями.       — Это останется между нами, — сказал Комендант глухо. — Пока не разберёмся. Пока не поймём, кто это.       Жюли была первой.       И это было только начало.