Никаких таблеток

После пережитого дня в горниле самокопания, когда каждая мысль прокручивалась в голове снова и снова, Ин Хо, наконец, принял решение, что необходимо просто забыть об этой ситуации, отбросив все сомнения и чувства в сторону. Он и так уже достаточно раз съезжал со своей профессиональной колеи, давая волю эмоциям, а здесь, в стенах психиатрической больницы, подобное было недопустимо. Хи Сун, в конце концов, был всего лишь ещё одним пациентом. Таким же, как и все остальные, со своими проблемами и особенностями. Да, подобным образом прямо в лоб с ним никто не разговаривал, и некоторые высказывания Хи Суна были излишне дерзкими, но в его практике бывали моменты и похуже. Психиатрическая больница, как никак. Место, где приходилось привыкать ко многому. И чем быстрее, тем лучше. Скорее всего, такая острая реакция, которая едва не вылилась во взрыв негодования, была связана с тем, что сам Пак был интересен Хвану. Чем-то цеплял его внимание, вызывая сложные, противоречивые чувства. Это было ужасным доводом, но врач пришёл к нему, потому что других вариантов просто не было. Личный интерес всегда развязывает руки, язык и мысли, а здесь они были в некотором роде квиты. Ин Хо, против своей воли, относился к пациенту по-особенному, и ему было даже стыдно признавать это. Хи Сун же... Впрочем, неважно. Не уступал самому Ин Хо уж точно. Осмелился говорить с ним на равных, без подобострастия и фальшивой вежливости, которые так часто окружали его в больнице. Но если не пресечь это всё сейчас, если не поставить чёткую границу между врачом и пациентом, ситуация могла вылиться в крайне нежелательные последствия. Хван привык к тому, что его личной жизни никто не касается, что его внутренний мир закрыт для посторонних на десять тяжёлых замков. А какой-то внезапный пациент, который слишком много себе позволяет, уж точно не был этого достоин. Не был достоин того, чтобы рушить его привычный уклад жизни. Любой намек на нарушение границ отныне будет восприниматься болезненно и резко отвергаться врачом. К вечеру Хвану пришлось задержаться в больнице. Дежурный врач, сообщивший ему о возникших непредвиденных обстоятельствах, вследствие которых он слегка задержится, вызвал у Ин Хо шквал негативных эмоций. Если слегка — это пару часов, то просто отлично! Для него, человека, привыкшего к чёткому расписанию и безупречной организованности, это было катастрофой. В его планы сегодня явно не входило задерживаться на работе, а как оказывается, ещё и провести ночь в стенах больницы. Но работа превыше всего; кто, если не он; долг требует жертвовать личным комфортом ради общего блага; и прочая принципиальная ахинея, которая не давала ему сделать и шагу. В приёмном покое стояла тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем настенных часов. Ин Хо уже начинал потихоньку раздражаться, поглядывая на эти часы и постукивая пальцем в такт по гладкой деревянной поверхности стола. Настроение становилось мрачнее с каждой минутой ожидания, усугубляемое одиночеством. Сегодня он был из всего медицинского персонала один. Невероятно. Невероятно раздражающе. Ин Хо вздохнул, пытаясь успокоиться, но мысли о затянувшейся задержке и о том, что его сегодня лишили заслуженного отдыха, никак не хотели покидать голову. Он предчувствовал, что эта ночь будет долгой. И, конечно же, никто не собирался появляться. Хван уже мысленно выписал этому наглому дежурному тысячи штрафов за такое безответственное отношение к работе. Ну как можно было так халатно подходить к своим обязанностям, оставляя коллегу, и без того уставшего, отдуваться за двоих? Непозволительно. Глубоко вздохнув, Хван провёл ладонью по лицу, стараясь унять нарастающую усталость и не позволить себе заснуть прямо сейчас, сидя в приёмном покое. В последнее время его смены были всё более «душевытаскивающими», выматывая его до предела. Приходилось смириться с тем, что ему выпадает всё больше работы. Он сам выбрал эту профессию, принял все связанные с ней трудности и теперь вынужден был расхлёбывать последствия, потому что знал, что не может бросить своих пациентов. Осень, что поделать. Сезон, когда у многих случается обострение психических заболеваний, сезон дождей и уныния, и вдобавок ещё бумажной волокиты — пожалуйста, получите и распишитесь! В общем, нагрузка на медперсонал увеличивалась многократно. Уже прикинув, сколько кружек кофе уйдёт за сегодняшнюю ночь, он неторопливо стягивает белый халат, оставляя его на вешалке рядом со входом. Садится на небольшой диван, закасывая рукава теплой кофты и тем самым оголяя крепкие, смуглые руки. Жара здесь стояла невыносимая, несмотря на работу кондиционера, который, казалось, не справлялся со своей задачей. Необходимо было добавить в ежедневник пункт о вызове мастера для ремонта системы охлаждения, иначе ночные смены рисковали превратиться в пытки. Давая себе буквально секунд десять на отдых, Ин Хо прикрывает глаза, чувствуя, как веки наливаются тяжестью. Хруст собственных позвонков, когда он всё-таки поднялся с дивана, отозвался глухим эхом в пустом приемном покое. Десять минут забытья — не сон, а провал в липкую, беспокойную муть, не сняли усталость, а лишь подчеркнули ее свинцовую тяжесть. Тишина вокруг была гнетущей, нарушаемая только мерным тиканьем часов на стене, отсчитывающих время его невольного заточения. Дежурный так и не явился. «Безответственность», – мысленно выругался он, поправляя рукав кофты и ощущая липкую влагу на сгибе локтя. Жара не спадала, кондиционер безжизненно молчал. Работа. Всегда только работа. Он потянулся — кости снова жалобно хрустнули. Необходимо было провести обход. Пустая формальность в такой час, когда все пациенты должны спать под присмотром, но «правила». Они были его последним якорем в этом море хаоса и усталости. Мужчина двинулся по длинному, слабо освещенному коридору. Светильники, вкрученные через один, отбрасывали на стены и пол зыбкие островки света, между которыми клубились глубокие тени. Его шаги, единственный звук, гулко отдавались в безлюдной тишине. Врач механически заглядывал в глазки дверей палат, видя лишь смутные очертания спящих фигур под одеялами. Дальше — палата Пак Хи Суна. Ноги сами замедлили шаг. Ин Хо остановился в нескольких шагах от двери, как вкопанный. Нет. Он сжал кулаки, ногти впились в ладони. Из-за двери не доносилось ни звука. Полная тишина. «Спит. И слава Богу. Иди дальше.» – Он сделал шаг решительно, почти грубо оторвав взгляд от глазка. Уделять ему внимание больше, чем кому-либо другому, — слабость. Непростительная слабость. И только он отошёл на достаточное расстояние от палаты, из-за двери донёсся грохот. Не просто стук, а оглушительный звук падающего тяжелого предмета. Словно опрокинули тумбочку. За ним — приглушенный, дикий стон, переходящий в хриплый, захлебывающийся вой, яростный скрежет (ногтями по линолеуму? по стене?), глухие удары кулаками или головой о пол или стену. Словно загнанный зверь метался в клетке. Все принципы, все клятвы самому себе рухнули в одно мгновение. Сердце Хвана колотилось где-то в горле, ледяной прилив адреналина на секунду смыл усталость. Паническая атака? Кошмар? Психотический эпизод? Профессиональный анализ пронесся в голове молнией, но его опередил инстинкт, глубже и сильнее — образ человека, чьи пальцы лишь недавно оставили незримый ожог на его запястье, чьи глаза горели в приемной. Ему действительно сейчас плохо. Хван открыл дверь, и глазам представился полнейший хаос. Тяжелая тумбочка лежала на боку, ее единственное содержимое — несколько листов бумаги, были разбросаны, некоторые смяты, порваны. Простыня была сорвана с кровати, измята, а в углу, прижавшись спиной к стене, сидел Хи Сун. Он дрожал мелкой неудержимой дрожью, сотрясавшей все тело. Глаза, широко распахнутые, смотрели невидяще, полные первобытной паники. Руки бессильно скребли ногтями по гладкому линолеуму, оставляя на нем тонкие, кровавые полосы от содранной кожи и сломанных ногтей. Из горла вырывались нечленораздельные, задыхающиеся хрипы, перебиваемые резкими, судорожными вдохами. — Хи Сун! – Голос Ин Хо прозвучал резко, громко, тем самым пытаясь пробить стену паники. — Хи Сун, это я — доктор Хван. Ты в больнице. Слушай меня. Реакции — ноль. Глаза скользнули по мужчине, не узнавая, никак не фокусируясь. Он лишь сильнее вжался в угол, пытаясь стать меньше, незаметнее, и издал еще один жалобный, раздирающий стон. Ин Хо медленно, очень медленно присел на корточки в метре от мужчины, опускаясь на его уровень и стараясь не делать резких движений. Запах страха, пота и свежей крови от царапин ударил в нос. — Хи Сун, – повторил он куда более мягче и спокойнее. — Это не там, где ты был. Это всё не здесь. Это сон. Кошмар. Он прошел, посмотри на меня, пожалуйста. Он протянул руку, открытой ладонью вверх. — Вот. Видишь? Я здесь. Пол здесь холодный, да? – Он постучал костяшками пальцев по линолеуму. — Слышишь звук? Это здесь и сейчас. Дрожь в теле мужчины не утихала, но его бешеные зрачки на секунду задержались на протянутой руке. Хриплое дыхание чуть замедлилось и стало менее спазматичным. Казалось, сквозь туман паники пробился слабый луч сознания. — Он... Он везде... В тенях, из стен. – Прошептал в ответ мужчина разбитым, чуждым голосом и снова затряс головой. Кровавые пальцы сжались, впиваясь ногтями в ладони и усиливая раны. — Кто, Хи Сун? – спросил Ин Хо тихо, но довольно настойчиво, сохраняя зрительный контакт. — Кто везде? Здесь только ты и я. Здесь безопасно. — Везде его глаза, а потом кровь. Так много крови. Моя? Его? Не остановить, не отмыть... – Он снова забился, уткнувшись лицом в колени, плечи судорожно подрагивали. Ин Хо почувствовал, как табун мурашек стремительно пробегает по плечу, заворачивает за спину и несётся вдоль поясницы вниз. Кровь? Не отмыть? Его? Это могло вполне себе косвенно указывать на прошлое Пака, но Хван подавил желание задать прямой вопрос. Сейчас не время. — Это прошло, Хи Сун. Это осталось там, в кошмаре. Дыши со мной глубоко. Вдох... – Продолжая мягко настаивать, чтобы подавить резкий всплеск эмоций у пациента, он делает преувеличенно глубокий вдох. — ...Выдох. Повторяй. Вдох и выдох... Минута. Другая. Дрожь начала ослабевать. Дыхание, хоть и прерывистое, заметно стало приходить в норму, пока Пак неосознанно следовал за дыханием Ин Хо. Затем пациент поднял голову, и глаза, налитые кровью, сфокусировались на лице врача. — Я не... — Молчи, – остановил Ин Хо. — Ничего не объясняй. Сейчас не нужно. Просто дыши. Мужчина осторожно достал из кармана брюк чистый платок. — Вот. Утри лицо — оно в царапинах. Осторожно, ты поранил руки. Пак машинально взял платок, пальцы все еще дрожали. Он прижал ткань к лицу, закрывая глаза. Ин Хо же не вставал. Он сидел на корточках на холодном линолеуме, наблюдая, как Пак Хи Сун разваливается на глазах, словно превращаясь в израненного, напуганного до смерти ребенка. Чувства боролись: удовлетворение от купирования приступа, сострадание к бездне боли, и... Предательское понимание. Он не симулировал. И Ин Хо, вопреки клятвам, действительно начинал смутно видеть его. Не диагноз, не объект профессионального интереса, не просто пациента, а человека, сокрушенного собственными демонами. Когда рыдания стихли, сменившись опустошенностью, Ин Хо осторожно поднялся. Колени ныли. Руки и лицо Пака были в крови и ссадинах. Аптечки здесь не было — все медикаменты под строгим замком на посту. — Подожди здесь. Я принесу, чем обработать. Встань, сядь на кровать. Сейчас вернусь. Хи Сун послушно, на автомате, попытался встать, но ноги подкосились. Врач мгновенно оказался рядом и подхватил его под локоть, почувствовав всю его слабость и полную зависимость. Вес мужчины казался неожиданно легким. Он почти перенес его на край кровати. Бросив последний оценивающий взгляд на мужчину, сидящего с опущенной головой и сжимающего окровавленные руки на коленях, Ин Хо быстро вышел в коридор. Минуты, проведенные в пустом коридоре, показались вечностью. Возвращаясь с маленькой коробочкой бинтов, пластырей и флакончиком антисептика, Ин Хо застал Пака в той же позе. Молча, с профессиональной точностью, но без обычной отстраненности, он опустился на колени перед ним и осторожно взял израненные руки. Обработал царапины и содранные ногтевые ложа холодящим антисептиком, наложил пластыри на самые глубокие ссадины. Пациент сидел покорно, уставившись в пол и избегая взгляда. Щеки горели румянцем стыда. Каждое прикосновение врача было осторожным, но в тишине палаты оно звучало довольно громко и тем самым оглушало собственные мысли Хи Суна. — Спать, – устало приказал Ин Хо, закончив наконец и с лицом. — Я посижу здесь. Если что… Хван не договорил. Просто кивнул на стул у двери, куда и направился. Отвернулся, чтобы убрать остатки перевязочного материала в карман халата, который прихватил с вешалки пока отлучался в приёмный покой. — Эта клетка... – Слабый жест рукой к решетке на окне, к стенам. — Она не только здесь. Она везде. И в тебе тоже. Ин Хо замер, не сразу понимая от чего больше шокирован: от того, что мужчина так внезапно перешёл на «ты» или от его странных, загадочных слов. Врач не обернулся. Просто кивнул, сжав челюсти и ощущая ком в горле. Он потушил основной свет, оставив тусклый ночник. Уселся на жесткий стул у двери — спиной к Паку, лицом к темному коридору. Граница, которую он так отчаянно пытался восстановить, была не просто нарушена этой ночью. Она была сметена волной подлинного, невыносимого человеческого страдания, и он, Хван Ин Хо, врач, чувствовал себя не спасителем на берегу, а утопающим, который нечаянно ухватился за другого тонущего. И теперь они оба были в одной ледяной воде. И выбраться казалось невозможным.