Туда и обратно

Первое, что бросилось ему в глаза — это стрижка. Если отросшие в беспорядке после стрижки под машинку волосы можно было так назвать. Они раньше периодически закусывались на эту тему, шутливо, игриво, оба получая от этой болтовни удовольствие. — За что там две тыщи отдавать, — закатывал глаза Игорь, когда Хазин вертелся перед ним, пахнущий сладко после похода к барберу, особенно лощёный, волосок к волоску. Он шутил. Ему нравилось невыносимо то, какой его Петька ухоженный, нравилось смотреть, как он одевается, всегда так значительно, как будто ритуал какой исполняет, нравилось, что у него даже бельё было дорогое и с брендами, а не как у Игоря, мешок одинаковых чёрных трусов за пятьсот рублей. — Знал бы, если бы хоть раз сходил в парикмахерскую, а не сунул голову под газонокосилку, — огрызался Хазин, но по его взгляду ясно было, что он не обманывается Игоревой суровостью, купается в его обожании, и вообще всем совершенно доволен. Игоря все эти красивости для себя не интересовали, но вот у Петьки всё это смотрелось отлично. И теперь видеть его таким было больно. Как будто стоило больше переживать о другом, не зря говорят, что, снявши голову, по волосам не плачут. Но эти мягкие, торчащие во все стороны неаккуратно, пряди, говорили ему о Петином состоянии больше любых слов. Слов и не было. Игорь не знал, как встречают из рехаба. Он хотел прямо к больнице приехать, с цветами, потом думал, что цветы — это глупость такая, и пошлость, вот какие выбрать? Розы, чтобы Хазин его ими и отходил? Или какие-нибудь ромашки, Пете бы пошли ромашки, нежные такие. Других цветов Игорь по названиям и не знал особо. Но Петя, ещё тот, до отъезда, ещё его Петя, но уже хмурый, дёрганный, нервный больше обычного, швыряющий через всю комнату вещи в сторону чемодана, отрезал, что не надо ему никаких встречаний и цветов, и тащиться в Москву Игорю не надо, потому что после рехаба Петя хочет помыться без посторонних глаз и просто наконец побыть один, а не отвечать на тупые вопросы, как он себя чувствует. Игорь не обиделся. Тогда Петя был рядом, хоть и маячило скорое расставание на неопределённый срок. И был страх, что вернётся раньше времени или не вернётся вовсе. И то, что Игорь сказал твёрдо: «Либо я, либо наркотики», вообще не отменяло вероятности, что он не выдержит умоляющего Петиного взгляда. Игорь говорил: «Я буду тебя ждать весной», а сам думал, что, если накануне нового года к нему ввалится Хазин, как всегда безукоризненный, в небрежном своём пальто, со снежинками в художественно уложенных волосах, благоухающий дорогим парфюмом и с расширенными во всю радужку зрачками, он не сможет просто захлопнуть дверь перед Петиным носом, хоть и определённо это было бы лучшим решением для них обоих. Петя знал, что Игорь не выдержит, и Гром испытывал смутную вину за то, что ему приходилось быть сильным за двоих. Петя смог. Он не вернулся на свой день рождения, когда Гром положил на его — пустую — полку в шкафу свёрток с подарком, рубашкой, которая Пете нравилась, но стоила каких-то совершенно неприличных денег. Раньше Игорь считал, что это глупо, ему на Петю не было жалко ничего, но это ж тряпка просто, и у Хазина их и без того десяток, а таскает он свои бессменные водолазки, чтобы Игорь окосел, пока будет пытаться на работе на него не пялиться. А, когда его дом без Пети опустел, оказалось, что это самое осмысленное действие, которое Игорь может сделать, сходить в этот неприлично дорогой магазин, и на замечание продавца, что это не его размер, ответить сдержанно: «Это подарок». Просто немного отложенный. Петя не вернулся на Новый год, и Игорь сам не понял, зачем он тогда принёс ёлку, ему самому это не нужно было, а вот Петька как ребёнок радовался запаху хвои и леса, и украшал её старательно, так что это выглядело красиво, а не как будто коробку с дождиком уронили, и он специально купил одинаковые большие шары, но всё равно между ними вешал советские игрушки Игоря, и зайца на прищепке снизу, и стеклянный шар с кусочком серебристой мишуры внутри. Ехидничал, что Гром дед, и всё равно вешал. Игорь повесил тоже, хотя у него не получилось так хорошо. Сделал снимок на моментальный фотоаппарат, в который Петя исправно покупал картриджи, и положил туда же, в шкаф, к рубашке. В стопку других. К фотографии рассвета с крыши, дождя из грязного подъездного окна, смешной соседской собаки. Петя не вернулся на день рождения Игоря, но вечером в его дверь позвонили, и его сердце забилось быстрее. Это был курьер с коробкой. Гром занёс её в кухню и сидел какое-то время, прислушиваясь к тишине, прежде чем открыть приклеенное снаружи письмо. Петя написал его ещё тогда, в осеннем Питере, и тогда сделал заказ. А в коробке был медовик, а не понтовый торт с инстаграмным рисунком, потому что Гром любил медовики, и сказал об этом один раз, вскользь, смущаясь почти, что помнил, или выдумал, что помнил, как его готовила мама. Петя писал это письмо и не знал, продержится ли столько в рехабе. Игорь читал его и думал, актуально ли в подписи «люблю». Он поджёг свечи с цифрами, которые были вставлены в торт, загадал желание, задул и ел ложкой от целого, черпая левой рукой, пока правой писал ответ на обороте того же листа. Петя не ждал ответа, а Игорь не знал, вернётся ли он, но ответ был положен в шкаф к остальным артефактам его одиночества. Сообщение пришло в обычный день марта. Сначала: Хазин снова в сети. Игорь так и не переименовал его в телефоне, потому что зачем, так удобнее. Потом «Приезжаю завтра в 21.40. Встретишь?» Игорь не мог бы выразить в глупых, скучных, плоских буквах своего облегчения, радости, удивления, что не написал, когда вышел, что не позвонил. Отправил «да» и зачем-то поцеловал телефон. И вот, Петя стоял перед ним. Встрёпанный, бледный, тихий. Тень себя прежнего. Первый порыв Игоря, броситься, сгрести, к груди прижать, разбился о напряжённый взгляд. Петя анализировал. Присматривался. Смотрел то на Игоря, то вниз, как будто пытался в себя заглянуть и найти ответ. И Гром подошёл спокойно, протянул руку. Сердце колотилось так, что оглушало, он не услышал собственного «Привет, Петь», и ответа не услышал, только по губам разобрал. Спросил, где Петины вещи, забрал их, пошёл к машине, взял у Игната, чтобы не связываться с ушлыми таксистами. — Ты купил? — спросил Петя удивлённо, как будто Игорь в самом деле мог купить себе bmw. — Взял покататься, — отозвался Игорь, предложил, — Хочешь за руль? Прежний Петя ни за что не отказался бы. Этот равнодушно пожал плечами. — Нет. И пошёл к пассажирскому сидению. Дорогой Игорь думал, пора ли говорить, или лучше начать разговор тогда, когда он не будет поминутно прерываться необходимостью выйти из машины, подняться по лестнице, занести вещи. И в итоге в машине они молчали. Игорь только смотрел и думал — вернулся. И вдыхал так, как будто в Петербурге снова появился воздух, он полгода почти терпел, и дождался. Вернулся. Только пах теперь иначе. Не крепким табаком, дорогим парфюмом и азартом. Пах настороженностью, холодом и металлом. Но Игорь всё равно вдыхал жадно, захлёбывался им. Вернулся. В квартире Петя осмотрелся равнодушно, будто не заметил ни вымытых до скрипа полов, ни старательно натёртого газетой окна. Разулся, прошёлся, как будто не знал, чем себя занять, на Игоря не смотрел. — Там в шкафу для тебя, — сказал Игорь, чтобы подтолкнуть его, и сам пошёл следом, как привязанный, и, когда Петя открыл створку шкафа, обнял его со спины, и сцепил руки на груди. Хазин замер и вздохнул как-то болезненно, но отстраниться не попросил, а Игорь сам не стал предлагать. Так и остались, Петя медленно доставал вещи из шкафа, рассматривал их и убирал обратно, а Игорь дышал им и согревал своим теплом. Первой он достал рубашку, развернул, провел тонкими пальцами по бирке, сказал механически, тихо: — Велика будет теперь. Не стоило, но, спасибо. Гром молчаливо кивнул. Следующей Петя достал пачку фотографий. Он рассматривал каждую так долго, что Игорю даже становилось неловко. Там же в самом деле ничего не было такого. Просто жизнь Игоря, которая уместилась в тонкую стопку карточек. На ёлке он задержался особенно надолго, Грому показалось, что Петя улыбается, но он не хотел наклоняться, заглядывать в лицо, чтобы не мешать. Петя пролистал все фотографии снова, перетасовал ту, что была с ёлкой, наверх, и спросил: — Почему нигде на фотографиях нет тебя? — Потому что тебя не было, — ответил Игорь. Потому что некому было фотографировать. Потому что меня не было тоже. Петя кивнул и достал письмо. Его Гром особенно стеснялся. Он не был хорош в том, чтобы излагать свои слова на бумаге, ему и формулировки не особенно давались, и почерк был как курица лапой. Он бы лучше переписал то, что сказал какой-нибудь умный человек, но, кажется, это бы не сработало. Поэтому письмо было короткое, путаное и глупое. Игорь писал, например: «Я по тебе не скучаю. Потому что скучать — это процесс, на котором нужно сосредотачиваться. Мне просто не хватает тебя каждую минуту. На работе, по дороге с работы, вечером дома, ночью, и утром тоже. Раньше я думал, что одному лучше, и мне никто не нужен. Потому что я не знал тебя». Петя читал молча. Только Игорь прижимал руки к его груди и чувствовал, как быстро и гулко в клетке его ребёр бьётся сердце. На полке почти ничего не осталось, один маленький пакетик. Потому что Игорь хотел купить цветов, или торт, или приготовить ужин, хоть как-то выместить ту кипучую энергию, захлестнувшую его после сообщения. Хоть немного заглушить страх, овладевший им. Но в итоге купил только упаковку марципанов — не батон, Игорь, а именно шарики, обсыпанные какао. Потому что такими кормила маленького Петю мама, когда они были всей семьёй в Калининграде, и Пете ещё ни сломали ни нос, ни сердце, он шёл по набережной, держался за руки обоих родителей сразу, и был счастлив. Хазин не так это рассказывал, а грубовато, цинично, как только и умел, кажется, говорить о семье. Но Игорь понял. И Петя понял тоже. — С возвращением, Петь, — прошептал Игорь в его волосы, и голос его зачем-то дрогнул. Хазин резко, порывисто рванулся в его руках, вжался лицом в футболку, задышал часто, вцепился до боли, комкая ткань на груди. Видимо, в Москве эти полгода тоже не было воздуха. Хорошо, что всё закончилось. Хорошо, что он вернулся.