Волшебная ночь.

***

      После того как Тэхён убежал, Чимин не пошел домой. Мысль о встрече с родителями, об их безмолвных вопросах, о своей собственной ненужности, которая после ритуала казалась не страхом, а свершившимся фактом — была невыносима. Лес, обычно дающий утешение, сегодня шептал чужими, незнакомыми голосами. Тропинка под ногами вела не к дому, а глубже, к его убежищу. К пещере у Подводного Источника.       Это место знали только он и духи. Небольшой грот, скрытый завесой плакучих ив и папоротников. Внутри — прохлада, влажный камень, тишина, нарушаемая лишь вечным шепотом воды, стекающей по стене в небольшое, светящееся в темноте озерцо. Искристый мох освещал своды мягким, фосфоресцирующим светом. Здесь Чимин прятал свои самые сокровенные мысли. Сюда приходил, когда мир становился слишком громким. Сюда пришел теперь, неся в груди разочарование после отвара.       Он раздвинул завесу папоротников, вдохнув знакомый запах влажного камня и древней воды. Шагнул внутрь… почувствовал отголоски сандала и древесины …и замер.       У самого озера, спиной к входу, стояла фигура. Высокая, прямая, в темном дорожном плаще. Фигура, которая не должна была быть здесь. Которая знала это место? Или… почувствовала?       Юнги.       Сердце Чимина забилось с такой силой, что боль отдала в виски. Он инстинктивно шагнул назад, к выходу, готовый бежать. Но ноги не слушались. Они словно вросли в каменистый пол пещеры.       Юнги медленно обернулся. Лунный свет из расщелины в своде падал на его лицо. Оно было бледным, напряженным. Зеленые глаза, обычно такие пронзительные, сейчас горели смесью тревоги, надежды и чего-то дикого, незнакомого.Он не удивился. Казалось, он ждал.       — Чимин, — его голос был низким, хрипловатым, как будто он долго молчал или кричал. — Я знал, что ты придешь сюда.       Чимин не мог говорить. Горло сжалось. Он лишь покачал головой, отрицая. Отрицая его присутствие. Отрицая саму возможность. Как? Почему?       — Я видел вас, — продолжил Юнги, делая шаг вперед. Он не приближался агрессивно, но его движение заставило Чимина отпрянуть к стене. — В тот день в лесу я подслушал. Я слышал… про отвар. — Его взгляд сканировал Чимина, словно ища следы ритуала. — И видел… ритуал… Все хорошо?       Стыд, жгучий и острый, обжег Чимина изнутри. Значит, Юнги видел его провал. Видел его унижение перед духами. Видел, как его венок утонул в ушах загудело громче водопада.       — Уйди, — выдохнул Чимин, наконец найдя силы. Голос звучал чужим, прерывистым. — Пожалуйста. Просто… уйдите.       Юнги не ушел. Он сделал еще один шаг. Теперь они были в нескольких футах друг от друга. Влажный воздух пещеры казался густым, как сироп.       — Не могу, — прошептал Юнги. Его глаза не отрывались от Чимина. — Чувствую… что-то не так. С тобой. Здесь. — Он прижал руку к собственной груди. — Болит. С тех пор, как ты ушел из леса. Как грусть в тебе… отозвалась во мне.       Чимин сжал кулаки. Ложь. Не может быть.Но вдруг… он почувствовал озноб. Легкий, пробежавший по спине. Не от холода пещеры. Откуда-то изнутри. Он старался проигнорировать его.       — Это ваше воображение, — прошептал Чимин, отворачиваясь к стене, к струящейся воде. — Или жалость. Мне это не нужно. Уйдите. Вы вообще не должны быть здесь.       Юнги молчал, даже не пытался ответить и воцарилась тишина, гулкая. Прерываемая лишь шепотом воды. Чимин снова почувствовал… волну тепла. Она поднималась откуда-то из глубины живота, разлилась по груди, по шее. Лицо вспыхнуло. Желание. Необъяснимое. Чимин глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться, но в легкие ворвался незнакомый запах пещеры, а… другой и Чимин с ужасом осознал, что свой собственный. Чистый, цветочный как луг на рассвете, с ноткой мяты и… едва уловимым, но растущим теплом дикого меда. Его аромат?       Чимин приподнял взгляд на Юнги. И увидел, как лицо князя исказилось. Зеленые глаза расширились, зрачки превратились в черные точки. Ноздри вздрагивали втягивая воздух. На его лице было не любопытство, не жалость. Было шоковое узнавание. И желание.       — Чимин… — имя сорвалось с губ Юнги как стон. Он шагнул вперед, рука непроизвольно потянулась к нему. — Ты… ты чувствуешь? Твой аромат… он…       Волна желания накатила с новой силой. Чимин вздрогнул всем телом. Между ног стало горячо, влажно, некомфортно. Чувство возбуждения, вспыхнуло в нем, как лесной пожар. Он почувствовал, как собственный член набух под рубахой, как смазка начала выделяться.       Течка. Настоящая, мощная, спровоцированная отваром и отложенная… до этого самого момента. И скорее всего именно Юнги спровоцировал ее.       — Нет! — вырвалось у Чимина, панически. Он отпрянул, ударившись спиной о холодный камень. Казалось, каждая клетка его тела кричала к Юнги, а разум цеплялся за последние обломки контроля. — Это не я! Это отвар! Он… ! Не подходи!       Но Юнги уже не слушал. Аромат Чимина — чистый луг, мята и теперь густой, дурманящий мед течки — захлестнул его. Он видел, как дрожит Чимин, как его глаза полны ужаса и проснувшегося желания. Видел, как его тело выдает правду, которую он отрицал. Духи не солгали. Они просто ждали. Ждали этого места. Этого момента. Его.       — Я не могу, — голос Юнги был низким. Он сделал последний шаг. Его плащ упал на камни, он его не заметил. — Отвар лишь раскрыл твой аромат. И показал то что мы оба знали с самого начала. Я… я чувствовал тебя всегда. Даже когда ты не имел его.       Юнги поднял руку, медленно, давая Чимину время отпрянуть. Но тот не мог пошевелиться. Парализованный страхом, течкой, невыносимой близостью истинного альфы. Пальцы Юнги коснулись его щеки. Кожа под прикосновением вспыхнула, и Чимин тихо ахнул.       — Я не уйду, Чимин, — прошептал Юнги. Его лицо было так близко, что Чимин чувствовал его дыхание — горячее, неровное. — Не оставлю тебя одного с этим. Ты мой. Духи наконец сказали это вслух. И я… — его взгляд опустился к горлу Чимина, где пульс бился судорожно. — Я слышу твой зов. И просто так не смогу отвернуться.       Слова эхом разлетелись по пещере, сплетающиеся с журчанием воды и гулом в ушах. Чимин сжался, из последних сил удерживая себя от движения, от шага навстречу. Его тело жаждало — жар, влажность между ног, пульсирующее возбуждение становились невыносимыми.       — Юнги… — имя сорвалось с губ Чимина в стоне, полном агонии и капитуляции. — Я… боюсь. Я не хочу повторить судьбу папы…       — Знаю, — Юнги обхватил его лицо обеими руками. Прикосновение было властным, но не грубым — в нём было обещание и боль. — Бойся. Но не меня. Бойся истинности между нами. Она сильнее нас обоих. Сильнее традиций. Именно она привела меня сюда… к тебе.       Юнги замолчал. Его лоб мягко коснулся лба Чимина, а в следующую секунду — отступил на полшага.       — Я — князь, — сказал альфа ровно, но с горечью. — Ты — сын лекаря. Я старше, я знал, что это неправильно с самого начала. Но всё равно… всё равно приходил в лес, подглядывал, ждал, как подлый вор. А теперь… стою перед тобой, видя, как ты горишь, чувствую твой аромат, — Юнги резко вдохнул. — и хочу только одного: взять тебя, пометить, сделать своим. Хотя понимаю — это разрушит твою жизнь.       Он отвернулся, только на миг, стиснув челюсти. Его голос дрогнул:       — Знаю, что тебя осудят. Назовут соблазнителем, обвинят в корысти. Меня тоже обвинят, скажут, что я воспользовался твоей слабостью. Но, Чимин… — Юнги снова посмотрел в глаза, прямо, — даже зная это всё, я пришёл. Я здесь. Потому что если я не приду… кто-то другой… И тогда я… — его голос стал твёрже, холоднее, — не прощу себе. Не позволю.       Альфа наклонился, осторожно, словно давая время оттолкнуть его. Но Чимин не отстранился.       — Я украду тебя, — прошептал Юнги в его губы, не целуя. — Украду у страха, у прошлого, у долга. И спрячу глубоко в себе. Даже если ты завтра возненавидишь меня — ты уже стал частью меня. Моей погибелью. Моей истиной.       — Юнги… — прошептал Чимин, всхлипывая. Его тело обмякло в руках альфы. Он не сопротивлялся — только держался за его плечи, за волосы, за что угодно, чтобы не исчезнуть. — Я тоже… боюсь. Но не уходи…       Чимин закрыл глаза. Слезы текли по щекам беспрерывно. Страх был оглушительным. Стыд за свою реакцию тела — унизителен. Гнев на Юнги, на судьбу, на отвар — бессилен. Но сквозь весь этот хаос пробивалось другое. Признание. В словах Юнги не было лжи. Была ужасающая правда. Они оба были в ловушке. И единственный выход в объятия альфы, чье присутствие этот огонь и разжёг. Его альфы.       Юнги услышал все, что хотел. Чимин принимает его. Его губы мягко коснулись шеи Чимина — последним нежным обещанием перед неотвратимым. Руки крепче обняли, удерживая, успокаивая, прежде чем зубы впились в кожу.       Боль. Острая, как вспышка. Будто раскалённый клинок вонзился в плоть. Чимин вскрикнул — тело вздрогнуло, дернулось в руках Юнги, но не для того, чтобы вырваться. Чтобы прильнуть. Чтобы стать ближе. Слияние не только плоти, но и сути. И тогда он почувствовал — не прикосновение. Присутствие. Юнги — не рядом, а внутри. Внутри каждой клетки, в каждом нервном окончании. Его страх. Его вину. Его обречённую ярость. Его альфу. Его истинного. Его проклятие — и спасение.       Жар течки не исчез. Но он изменился. Из ослепляющего пламени — в глубокое, пульсирующее тепло, которое сосредоточилось внизу живота, в груди, в самом месте укуса. Оно больше не жгло — звало. Не сжигало разум — а тянуло к тому, кто мог утолить. К Юнги. Его альфе.       Пустота, заполнявшая его до краёв, отступила. И всё пространство внутри занял он. Его запах. Его тепло. Его связь.       — Мой, — прошептал Юнги, голос его дрожал от триумфа, нежности, почти боли. Губы оторвались от кожи, оставив на ней свежую кровавую метку — двойной полумесяц на бледной шее. Но Юнги не отступил. Его руки только крепче сжали тело Чимина, прижимая так плотно, будто тот мог снова исчезнуть. — Мой истинный. Мой навеки. Прости. За боль…       Чимин не ответил. Он не мог. Слёзы катились по щекам — тёплые, солёные, смешиваясь с потом и, может быть, с кровью. Но это были не только слёзы боли. И даже не страха. Это было облегчение. Слёзы того, кто наконец нашёл опору в рушащемся мире.       Его руки поднялись, вцепились в спину Юнги — в тёмную ткань камзола, в мускулы под ней, в то единственное, что ещё казалось реальным.       — Прости, — прошептал Юнги, его губы коснулись влажного виска. Поцелуй? Обещание? Клятва? — Я не отпущу. Никогда.       Он провёл ладонями вниз по спине Чимина. Осторожно, почти благоговейно — не ради желания, а чтобы успокоить.       — Всё хорошо? — спросил Юнги, шёпотом, губами касаясь линии челюсти, медленно приближаясь к уголку его рта.       Чимин не говорил. Он просто кивнул, пряча лицо у его шеи. Хорошо. Да. Глубоко. Слишком глубоко, чтобы выразить словами.       Его бёдра непроизвольно шевельнулись, прижимаясь к Юнги, ища трения, давления, хоть какого-то облегчения. Он сдержал стон, но вздох вырвался — прерывистый, сбивчивый, полный безмолвной просьбы.       Юнги почувствовал. Услышал. Его тело отозвалось резким, сдержанным вдохом — будто борясь с тем, что уже было решено их природой. Он знал, что это — следующее. Что омега, помеченный истинным альфой, нуждается в завершении. В соединении, которое утолит всё до конца.       — Шшш… — Юнги прижался лбом к его лбу, глядя в глаза, всё ещё испуганные, но уже и жадные. Доверяющие. — Я знаю. Не бойся.       Его руки крепко обхватили бёдра Чимина. Подняли. Осторожно, без спешки. Юнги нёс его, как хрупкое, драгоценное. И опустил вниз — на мягкий ковер из векового мха, у самой воды.       Юнги лёг рядом, притянул Чимина ближе, не торопясь. Их тела соприкоснулись — кожа к коже — и Чимин вздрогнул, прижался щекой к его груди. Юнги гладил его по спине, по бёдрам, позволяя дыханию успокоиться. Но между ними уже пульсировало напряжение, горячее, вязкое, плотное — оно текло по жилам, стягивало низ живота.       Он опустил руку ниже, пальцы скользнули по внутренней стороне бедра Чимина — медленно, почти лениво, но достаточно, чтобы омега всхлипнул, выгнулся навстречу.       — Я рядом… — прошептал Юнги, прижимая губы к шее. — Я с тобой. Я осторожен, слышишь?       Чимин не ответил, только чуть развёл ноги, раскрываясь. Его бедра дрожали. Жар был уже нестерпим, концентрировался внизу живота и глубже. Ему нужно было…       Юнги приподнялся на локте, его глаза — тёмные, сосредоточенные, скользнули вниз, изучая омегу. Он поцеловал Чимина в грудь, в живот, чуть ниже — и только потом осторожно провёл пальцами по складке между бёдрами, туда, где кожа была влажной и горячей. Чимин задохнулся, бедра приподнялись, приоткрываясь, тело инстинктивно отреагировало, сжалось и раскрылось одновременно.       — Все будет хорошо… — выдохнул Юнги.       Он нащупал вход, смочил пальцы об смазку, и ввёл один внутрь. Чимин вскрикнул, сжал бёдра — но не закрылся. Только сильнее вцепился в его руку. Дышал рвано.Юнги не спешил. Поглаживал изнутри, прислушивался к малейшему звуку, к каждому вздоху. Его пальцы находили путь, постепенно подготавливая, растягивая, давая телу Чимина привыкнуть. Один. Потом второй. Мускулы внутри пульсировали, тело раскрывалось всё шире.       — Всё хорошо? — спросил Юнги, целуя омегу в щеку.       — Ещё, — прошептал Чимин.       Чимин чувствовал заполнение, растяжение, но в этом не было боли. Только нарастающее, влажное, тёплое ожидание, требующее большего. Его бедра начали двигаться сами, подстраиваясь под ритм.       — Ты такой красивый… — прошептал Юнги, его голос дрогнул. Он добавил третий палец, и Чимин выгнулся, застонал, не в силах больше сдерживать звуки.       — Пожалуйста… — выдохнул Чимин. — Я хочу…       Юнги вынул пальцы, погладил бедро, потом поднялся, оглядел его всего — раскинувшегося, открытого, дрожащего.       — Скажи мне, если будет больно, — прошептал он, целуя в лоб. — Я остановлюсь. Всегда.       Чимин приподнялся и, не отводя взгляда, обвил его ногами, притянул к себе. Медленно. Больно. Сначала — почти невыносимо. Чимин сдавленно вскрикнул, стиснув плечи Юнги, уткнувшись лицом в его шею. Юнги ждал. Не двигался. Только гладил, целовал, шептал:       — Я здесь. Всё хорошо. Расслабься. Ты прекрасен.       Когда Юнги почувствовал, как тело Чимина привыкло, отпустило, приняло, он начал двигаться. Медленно, глубоко, с каждым толчком углубляя их связь. Это было не только телесное — что-то древнее, словно сама земля под ними дышала в такт их телам.       Дыхание стало резким. Стоны — низкими, прерывистыми. Их тела двигались в одном ритме — как волны. Сливались. Свет луны мерцал на влажной коже, на сплетённых пальцах. Всё внутри пещеры казалось затаившимся — даже вода внизу.       Чимин кончил первым — вскрикнул, выгнулся, задрожал всем телом. Юнги следом — внутри, с глухим стоном, захлебнувшись чувствами.       Юнги поцеловал Чимина в губы. Нежно. Осмысленно.       — Теперь ты — мой. И я — твой. Без остатка.       Чимин только кивнул, не в силах что-то ответить.

***

      Ворота княжеского дворца со скрипом распахнулись перед всадниками. Но путь к центру не был лёгким. Слуги замерли, выпучив глаза. Стража на постах растерянно переглядывалась. Весть о том, кто сидит в седле перед князем Юнги и что алеет у него на шее, ползла впереди, как лесной пожар. К тому моменту, когда Ворон — гордый и непокорный — ступил копытами на плиты главного двора, толпа уже собралась.       Придворные сбежались со всех крылец, окаменев от предвкушения скандала. И главным его символом был не князь на своём жеребце, а тот, кого он властно прижимал к себе — бледный Чимин, сын лекаря, с яркой меткой двойного полумесяца на открытой шее.       Юнги легко соскочил с коня. Не как князь — как воин, вернувшийся с добычей. Он повернулся к Чимину, поднял руки. Тот замер, их взгляды встретились. В зелёных глазах альфы не было ни тени сомнения. Только приказ и обещание.       Чимин на миг закрыл глаза, глубоко вдохнул — и принял его руки. Юнги снял его с седла, поставил рядом, не отпуская. Ладонь легла на его талию — демонстративно, перед всеми.       — Ваше сиятельство! — голос советника Ли, старого и чопорного, хлестнул, как плеть. Он шагнул вперёд, лицо налилось краской. — Что это… что это за безобразие?! Вы появляетесь во дворце верхом, как простой конюх, с… с этим… — он презрительно ткнул пальцем в сторону Чимина, — …и ещё выставляете его позор на всеобщее обозрение?! Это кощунство!       Тишина стала гробовой. Все взгляды прилипли к Юнги. Чимин вздрогнул, но рука на его талии сжалась в ответ — не больно, а поддерживающе.       Юнги повернулся к советнику. Его голос был тихим, но резал воздух:       — Неправильно? Что именно? Что я нашёл своего истинного? Или что не стал прятать его, как вора, по тёмным переулкам? Где ваш истинный?       По толпе прошёл ропот. Советник раскрыл рот, но Юнги не дал ему заговорить.       — Вы помните, что была сегодня за ночь? — Юнги сделал шаг вперёд, увлекая за собой Чимина. В его взгляде сверкал холодный огонь. — Помните древний обычай? Когда духи леса и огня сводят истинные сердца, не ведая чинов и происхождений? Когда отвар раскрывает аромат, а венки плывут к суженому? — Он указал на метку на шее Чимина. — Вот — наш венок, граф. Вот она — воля духов. Ярче любого указа. Сильнее любого закона.       Он обвёл двор взглядом — и задержался на папе. Соён не осуждал. В его взгляде была тревога, но и тихая гордость за сына.       — Чимин, сын Минджу — мой истинный. Найден не во дворцовых интригах, а в чаще леса, по зову Купальской ночи. Помечен не по расчёту, а по велению крови и судьбы. — Он крепче сжал ладонь Чимина. Тот дрожал, но стоял. — И сегодня я объявляю его своим женихом. Будущим княжеским супругом. Я не прошу дозволения. Я сообщаю. Потому что то, что определено духами и принято сердцем, — выше ваших «приличий» и «традиций».       Мгновение — и двор взорвался. Голоса, шёпоты, осуждение, протесты — и где-то в глубине единичные выкрики поддержки.       — Но он… он простолюдин! Это — безумие! Князь не может… — бросил Ли.       — Может. — Голос Юнги прогремел, как удар грома.       Ворон заржал, встав на дыбы, будто подтверждая слова хозяина.       — Потому что я — князь. И мой первый долг — перед истинным. Перед тем, что даровали мне духи — и это не подлежит оспариванию. — Юнги взглянул на советника. Его глаза были холодны. — А кто считает иначе… пусть покинет двор. Или замолчит. Навсегда.       Юнги взял руку Чимина и переплёл пальцы с его. Провёл взглядом по застывшим лицам. У ворот стояли Минджу и Чихан. Один смотрел с тревожной, но непоколебимой поддержкой. Второй — молчаливо и твёрдо.       Юнги взглянул на перепуганного Чимина, улыбнулся — и повёл его прочь от людского суда. К их покоям. К новой жизни, начавшейся с вызова — и победы.       Покои встретил их тишиной. За тяжёлой дверью остались голоса, взгляды, приказы и вызов миру. Здесь — только тяжёлое дыхание и дрожь, не отпускающая Чимина.       Юнги закрыл за ними, не спеша, и повернулся. Молчал. Просто смотрел. И в этом взгляде уже не было стали, только усталость и любовь.       Чимин стоял посреди комнаты, как будто забыл, как дышать. Сердце билось где-то в горле. Метка на шее пульсировала жаром. Он знал: если заговорит первым — голос сорвётся.       — Ты дрожишь, — тихо сказал Юнги.       Альфа подошёл ближе, осторожно, как к дикому зверю. Обнял не властно, не демонстративно — бережно.       — Прости, — выдохнул Юнги. — Но по-другому нельзя было поступить. Я не хотел, чтобы тебя считали лишним. Не хочу тебя прятать.       Чимин прижался лбом к его груди, вдохнул знакомый запах. С момента пробуждения в пещере, он очень много думал. Понимал, что повторил судьбу папы, пусть и бежал от этого. Но, Юнги не бросил его, не ушёл. Посадил на Ворона и увез домой. Привселюдно объявил на него права. А Чимин испугался, и впервые за весь день он позволил себе распасться. Не в слезах — в тишине. В мягком тепле, где не требовалось быть храбрым.       — Ты правда… не сомневался? — прошептал Чимин. — Они же…       Юнги не дал ему договорить, поднял ладонь к его щеке, провёл большим пальцем по скуле. Его голос был сух, как потрескавшаяся земля:       — Нет. Ни одну секунду. Не сегодня.       Чимин кивнул, стиснул его рубашку. Пауза повисла между ними, натянутая, как струна.       — Они будут говорить, — сказал Чимин чуть громче. — Об этом. Обо мне. О тебе.       — Пусть. — Юнги легко поцеловал его висок. — Пусть привыкают к правде.       — Но я боюсь.       Юнги молчал секунду, две. Затем наклонился ближе, их лбы соприкоснулись.       — Тогда я буду твоей смелостью. Пока не станет легче.       Юнги взял Чимина за руку, переплёл пальцы — как тогда, на дворе, перед всеми. Но сейчас это не был жест вызова. Это был обет.       Они стояли так, молча, пока стены не приняли их дыхание. Пока метка не перестала гореть. Пока страх не отступил. Не исчез — просто отступил, уступив место — светлой, тихой вере.

***

      Шёпот осуждения и неверия ещё долго полз по двору, как ядовитый плющ. Но семя было брошено. Юнги не просто объявил Чимина женихом. Он перечеркнул вековые правила. Апеллировал не к титулу — к духу и сердцу.       Пусть советники шипели — факт оставался фактом: на шее сына лекаря алела метка князя. И сам князь, верхом на своём Вороне, признал его своим. Открыто.       В мире, где «неправильно» так часто побеждало, эта неправильная правда прозвучала с такой силой, что все замолчали. Пусть ненадолго. Но — достаточно, чтобы они ушли как победители.       Не с мечом. А с несокрушимой связью, проложившей путь сквозь страх, условности и ложь — друг к другу.