Глава 2.
5 июля 2025 г., 19:43
***
Воздух в домике лесника был густым, как мёд, пропитанным запахом сушёной мяты, полыни и чего-то тяжёлого, невысказанного. Чимин аккуратно завязывал узелок на холщовом мешочке — внутри лежали последние травы для ритуала, данные папой. Его движения были точными, почти механическими. В очаге потрескивали дрова, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены. Отец, Чихан, сидел у огня, чистя нож; его массивная спина была неподвижной скалой. Папа, Минджу, перебирал сухие ягоды в миске — тонкие пальцы двигались быстро, но взгляд был рассеян, устремлён куда-то вглубь тревожной ночи. Дверь распахнулась с таким треском, что Чимин вздрогнул. В проёме, запыхавшийся, стоял не Тэхён — его воплощённая паника. Глаза, обычно такие живые и дерзкие, были огромными, тёмными от ужаса. — Мне пришлось убежать через окно, — Тэхён сел на лавку и пытался отдышаться. — Папа, как только узнал о моём плане, запер меня в комнате. — Нужно было сказать ему раньше… — но, видя взгляд друга, Чимин понял: тот не в состоянии сейчас говорить об этом. — Не паникуй, Тэхён. Всё будет хорошо. — Не могу! — выдохнул он. — Чимин, это безумие! Я чувствую… всё пойдёт не так! А вдруг Чонгук не придёт? Точнее — он придёт, мы же договорились, — а вдруг выберет кого-то другого… Вдруг отвар… папа твой говорил, бывает, не работает? Или духи разозлятся, что мы пришли рано? Они же могут… могут… — голос Тэхёна срывался на визгливый шёпот. Чимин смотрел на него. В его тёмных глазах не было ни паники, ни даже привычной тревоги. Лишь глубокая, ледяная усталость — и отрешённое спокойствие. Весть от папы — «Князь уехал, вернётся через неделю» — сняла один, самый острый страх. Остальное… он слишком устал бояться. Решение принято. Путь выбран. Идти до конца. — Папа знает, что делает, — сказал Чимин ровно, подходя к полке и снимая глиняную кружку. — Отвар правильный. Чонгук любит тебя. Тебе не стоит волноваться. — Он налил тёплого травяного чая с мёдом из ковшика у очага и протянул Тэхёну. — Дыши. Или передумай сейчас. Ещё не поздно. Можем просто пойти на озеро — со всеми, через пару лет. Тэхён схватил кружку дрожащими руками, но не пил — лишь уставился на друга. — Как ты можешь быть таким спокойным? — прошептал он с недоверием. — Ты же… ты же тоже выпьешь его? Чимин лишь отвёл взгляд, снова проверяя содержимое своей котомки. «А что мне бояться?» — пронеслось в голове. «Останется без аромата? Так он готов. Того, что Юнги не придёт? Так он и не должен был». Но вслух он ничего не сказал. Минджу встал. Его движения были плавными, успокаивающими. Он подошёл к Тэхёну, положил руку ему на лоб, потом на грудь — над сердцем. — Сила твоих чувств — твой щит, Тэхён-а, — сказал он тихо, но так, что слова прозвучали как заклинание. — Чонгук придет. Духи видят искренность. Страх — это нормально. Но не дай ему затмить свет в тебе. Его взгляд скользнул к Чимину, и в глубине мудрых глаз мелькнула тень беспокойства — куда более глубокая, чем для импульсивного Тэхёна. Чихан молча поднялся. Его тяжёлая, мозолистая ладонь легла на плечо сына — на миг, но с такой силой поддержки, что Чимин невольно расправил плечи. Альфа ничего не сказал. Ему не нужно было слов. Когда пришло время, они переоделись у Чимина в комнате. Простые белые рубахи из небелёного льна — символ очищения, попытка предстать перед духами без масок. Минджу повязал каждому на запястье тонкий кожаный шнурок с засушенным листом папоротника и веточкой зверобоя — оберег. Тэхён нервно теребил свой, поправляя рубаху, которая внезапно казалась неудобной и чужой. Чимин лишь автоматически стянул длинные волосы в низкий хвост кожаным ремешком — косу он теперь заплетал редко. Лес встретил их не шёпотом, а настороженной тишиной. Полная луна пробивалась сквозь редкие разрывы в облаках, отбрасывая причудливые, движущиеся тени. Где-то далеко, со стороны большой реки, доносился смутный гул праздника: обрывки смеха, звон бубенцов, ритмичный топот. Но здесь, на узкой тропе, ведущей к их тайной заводи, царили иные звуки: навязчивое стрекотание сверчков, резкий крик невидимой птицы, шелест в кустах — за которым могло скрываться что угодно. Воздух был влажным, пахло прелой листвой, хвоей и… ожиданием. Тэхён прижимался к Чимину так близко, что тот чувствовал его дрожь. Его бравада испарилась без следа. Чимин шёл первым, его шаги были бесшумными, уверенными — он знал каждую корягу, каждый поворот. Но спина его была неестественно прямой, а плечи напряжены. Он чувствовал. Чувствовал взгляд. Тяжёлый, пристальный, идущий из глухой чащи слева. Не враждебный, но… наблюдающий. Следящий. «Зверь?» — мелькнула мысль. «Или…?» Он не обернулся, не подал виду. Но каждый волосок на его затылке встал дыбом. Лес вокруг казался не союзником, а огромным, живым существом, затаившим дыхание и оценивающим их намерения. Их убежище было идеальным. Маленькая, почти круглая заводь, отгороженная от широких вод главной реки стеной вековых ив, чьи ветви, как космы, свисали до самой воды, и густыми зарослями рогоза. Лишь в одном месте был узкий проход — да и тот затянут тиной и кувшинками. Отсюда виднелись лишь отблески далёких костров, похожих на россыпи огненных мух, и смутные, танцующие тени людей. Звуки доносились приглушённые, словно из другого мира. Здесь царила своя, интимная, душная и тревожная тишина, нарушаемая лишь кваканьем лягушек да всплесками рыбы. Вода — чёрная, маслянистая — отражала луну и звёзды, как разбитое зеркало. Они сели на примятую траву у самой кромки воды. Чимин достал из котомки собранные днём цветы: белые ромашки, синие васильки, жёлтую пижму. Молча, с привычной ловкостью он начал плести венок, вплетая стебель к стеблю. Его движения были медитативными, почти молитвенными. Каждый цветок — попытка отпустить страх, каждое переплетение — шаг к внутренней тишине, которой он так жаждал. Тэхён же рвал цветы нервно, его пальцы плохо слушались. Васильки выскальзывали, стебли ломались. Он то и дело вздрагивал от далёкого крика или шороха за спиной. Его венок получался неровным, растрёпанным — как и его мысли. Он не плёл — он вплетал в него своё отчаяние и нетерпение. Когда венки были готовы, Чимин достал два маленьких, тёмных стеклянных флакона. Жидкость внутри казалась чёрной в лунном свете. Он отдал флакон Тэхёну, а сам снял свою льняную рубаху. Тэхён, дрожа, последовал его примеру. Ночной воздух коснулся кожи и она покрылась мурашками. Они зашли в воду вместе, плечом к плечу, глядя на чёрную гладь. — Вместе, — прошептал Чимин. Его голос был глухим, чужим. Тэхён кивнул, сжав флакон так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он зажмурился — губы шептали молитву или имя Чонгука. Чимин сжал свой флакон, холодное стекло обожгло пальцы. Он поднёс его к губам. Горький. Очень горький. Терпкий травяной вкус заполнил рот, обжёг горло. Чимин заставил себя проглотить. Тэхён скривился, подавился, но тоже проглотил. Наступила тишина. Не просто отсутствие звука. Гробовая, давящая, всепоглощающая тишина. Они стояли, затаив дыхание. Чимин сосредоточился внутри себя, ожидая… чего? Вспышки? Горячего удара в грудь? Желания? Ничего. Только горький привкус на языке и странное, ледяное спокойствие, растекающееся по жилам. Ни боли. Ни восторга. Ни страха. Пустота. Абсолютная и оглушительная. Тэхён открыл глаза. Сначала — недоумение. Потом — растерянность. Потом — панический, немой вопрос, обращённый к Чимину, к небу, к чёрной воде: «Почему?!» В его глазах не было даже слёз — только шок. Ритуал не сработал. Мир не перевернулся. Ничего не изменилось. — Венки, — тихо сказал Чимин. Его голос звучал плоским, безжизненным. — Наверное нужно окунутся. Они взявшись за руки нырнули, пока не почувствовали, что вода сняла с них венки. Тэхён с замиранием сердца смотрел на свой венок. Он качнулся и поплыл неуверенно, задевая листья кувшинок, словно не зная, куда ему держать путь. Чимин не хотел смотреть, что будет дальше но любопытство взяло вверх. Но венок продержался на поверхности несколько мгновений, покачиваясь… а потом бесшумно ушёл под воду. Ни всплеска, ни кругов. Просто исчез в чёрной глубине. Чимин смотрел на место, где он был — без мысли, без чувства. Это казалось… логичным. — Ничего, — прошептал Тэхён. Потом громче, с нарастающей истерикой. — Ничего не случилось! Ничего! Аромат не раскрылся! Он не почувствует меня! Отвар… отвар не сработал! — Его голос сорвался. Он схватился за голову. — Я потерял Чонгука! Всё потеряно! Чимин молча поднял их рубахи, сунул пустой флакон в котомку. Он был собран, старался не показать, что в внутри лишь усталость и глухая, настороженная тревога. Почему ничего? Это — хорошо? Или… самое страшное ещё впереди? Папины слова о цене эхом отдавались в пустоте его сознания: «…духи обязательно возьмут свою плату…» — Пойдём, — сказал Чимин просто, поворачиваясь к тропе. Они шли обратно молча. Тэхён то шмыгал носом, то всхлипывал, погружённый в пучину своего горя. Чимин шагал впереди — его спина была прямой, но он снова чувствовал тот взгляд. Пристальный. Неотступный. Следящий из темноты. Лес вокруг вдруг показался ему насмешливым. Далёкие звуки праздника звучали как издёвка.***
Кабинет Юнги напоминал поле после битвы. Стул — опрокинут. Бумаги веером разлетелись от стола к камину. Чернильница застыла на краю, грозясь обрушиться. Сам Юнги метался — от окна к двери, от двери к столу. Останавливался, сжимая виски так, что пальцы побелели, потом снова начинал свой безумный путь. Дыхание было прерывистым, кафтан — расстёгнут, волосы спадали на вспотевший лоб. Зелёные глаза, обычно холодные и пронзительные, метали дикие искры — страх, ярость, беспомощность. Они пойдут. Решатся. Обрывки того разговора в лесу гвоздями засели в голове: «…раскрыть аромат…», «…духи соединят…», «…опасно… потерять…» Он видел решимость Тэхёна. Видел сомнения Чимина, прикрытые ледяной маской. Видел эту обречённость в его взгляде. И этот чёртов отвар. Юнги должен это остановить. Он имеет на это право! Мысль ворваться в дом лекаря, схватить Чимина и увезти куда подальше от безумств Тэхёна была примитивной, животной, но такой властной, что кулаки сами сжимались. Хотелось поселиться с ним в той пещере, которую облюбовал Чимин. Любить. Оберегать. Прятать. Но он — князь. Цепь долга и статуса сковывала сильнее железа. А страх… Страх увидеть в глазах Чимина не благодарность, а ужас. Отвращение. Этот страх парализовал сильнее любого приказа. Он не знал, что делать. Никогда ещё Юнги не чувствовал себя таким загнанным. Сейчас любое решение казалось неправильным. Юнги выскочил из кабинета и захлопнул дверь с такой силой, что слуги вздрогнули. На миг ему стало жаль их. Он слишком часто в последнее время был не князем, а наказанием для них. Как избалованный вельможа. Что раньше себе никогда не позволял. Минджу он нашёл быстро. Лекарь, как всегда, развлекал его папеньку — они сидели в библиотеке, Минджу читал, а Соён внимательно слушал. Юнги замер на пороге. Он с такой решимостью шёл сюда… Но стоило открыть дверь — как она испарилась. Папенька приподнял взгляд, улыбнулся и жестом остановил Минджу. А потом, заметив выражение лица сына, поднялся. — Я отойду на минутку, Минджу. Мне почему-то кажется, что Юнги наконец-то хочет с тобой поговорить, — Соён с усмешкой взглянул на сына. — Да, папенька прав. Я хотел бы с вами поговорить лекарь, — проговорил Юнги, выходя из ступора. — Мог бы просто послать за мной слугу. Я бы пришёл, — заметил Минджу. — Я не подумал… Я спешил, — бросил Юнги, уловив насмешку в голосе отца. — Мне наоборот кажется, что ты слишком много думаешь в последние несколько лет… — Соён мягко улыбнулся и вышел, оставив их наедине. Минджу встал, отложил книгу, внимательно посмотрел на князя. Он знал Юнги с детства — с тех пор как переехал в это княжество. Помнил его мальчишкой — с вьющимися чёрными волосами и зелёными глазами, когда он вместе с Чонгуком украли у него лягушку с отвара, надеясь, что она оживёт. Сейчас перед ним стоял взрослый мужчина. Те же глаза, только уже без озорства. Разве что когда он смотрел на Чимина. — Юнги, — Минджу поклонился. Его поза была напряжённой, в ней читалась готовность к удару. — О чём вы хотите поговорить? Юнги резко поднял на него взгляд. Будто только сейчас осознал его присутствие. Его губы дрогнули, но слова не шли. Он прошёл пару шагов, остановился. Когда он заговорил, голос был чужим, обрывистым: — Твой сын… Чимин… Он… — Юнги сглотнул ком в горле. — Он собирается выпить отвар истинности с Тэхёном. Минджу не выглядел удивлённым. Лишь веки дрогнули, а губы сжались в тонкую, белую ниточку. Он знал. Юнги понял это. Но лекарь не ожидал услышать это и от него… От того, кто стал причиной этой авантюры — своими взглядами, слухами, недосягаемостью… Горечь поднялась волной. Но Минджу был и лекарем, и отцом. Он держал себя в руках. — Я знаю, — произнёс он ровно, хоть каждое слово давалось с усилием. — Тэхён в отчаянии. А Чимин… просто хочет поддержать друга. — Его взгляд стал острым. — А вы откуда узнали? Юнги отвёл взгляд. Его плечи сгорбились. Он не мог признаться в подслушивании. — Это неважно! — сорвалось у него. — Важно, что он рискует! Ты же знаешь! Отвар… если омега не готов… если духи сочтут это вызовом… — Он не смог договорить. Слова «потерять аромат», «найти пару» застряли в горле, жгли. — Останови его! Ты его папа! Ты можешь! Запрети! Запри, если надо! — мольба в голосе переросла в истерику. Князь исчез. Остался испуганный альфа. Минджу смотрел на него. Гнев остывал, превращаясь в ледяное презрение… и жалость. Этот человек был разбит. Его сила — бессильна. Там, где нужно было просто любить. — Запретить? Запереть? — Минджу говорил тихо, но каждое слово било, как хлыст. — А вы, ваше сиятельство? Вы — князь. Альфа, чьи взгляды и слухи довели моего мальчика до этой безумной попытки сбежать. Почему вы не остановите его? У вас есть власть. Есть право. Или… — голос стал опасным, — вы просто хотите посмотреть, сработает ли отвар? Укажут ли духи на вас? Рискуя ним?! Юнги вздрогнул, будто его ударили. Правдивые слова Минджу обожгли. Он отступил, лицо исказила гримаса боли и стыда. — Я… я не могу… — прошептал он, глядя в пустоту. — Принять решение… Я не знаю, что правильно… Я боюсь… Минджу молчал. Несколько долгих мгновений. Потом спросил — и голос его был тише ветра, но острее ножа: — А что, если аромат Чимина раскроется, и он найдёт истинного? Или… потеряет навсегда? Что тогда, ваше сиятельство? И вообще — какое вам дело до сына лекаря? Юнги закрыл глаза. Казалось, он вот-вот рухнет. Но резко выпрямился. В глазах мелькнула ярость — на себя, на мир, на эту невыносимую правду. Он шагнул к двери, отстранил Минджу плечом. И прежде чем выйти, бросил, не оборачиваясь, слова, выжженные ложью и отчаянием: — Мне это не важно, — захлопнув дверь. Минджу остался один. Подошёл к окну. Во дворе Юнги уже садился на Ворона, убегая прочь с поместья. Минджу улыбнулся ему вслед. Лекарь не видел лица Юнги, когда тот произнёс эту фразу. Но слышал голос. Голос человека, который разрывается на части. Которому это важно больше жизни. И именно поэтому он сбежал. Потому что не мог вынести мысли потерять Чимина, даже таким путём. — Глупец, — прошептал он в гулкую тишину.***
Тэхён не понимал, как ноги несли его. Он убежал от Чимина ещё в лесу, прося не идти за ним, что ему нужно время подумать. Ноги двигались сами, спотыкаясь о невидимые корни, скользя по мокрой траве, несли прочь с этого леса. Дорога к деревне казалась бесконечной. В голове стоял гул, заглушающий все — шелест листьев, даже собственные рыдания, которые время от времени вырывались наружу тихими, надрывными всхлипами. Ничего не произошло. После оглушительного шока пришло осознание. Ритуал провалился. Чонгук не пришел. Не почувствовал его. Не преодолел расстояние, не пробился сквозь чащу. Значит, он — не его истинный. Все мечты, все стихи, все тайные свидания у конюшни — ложь. Он был никем. Ничем. Омегой, которого даже духи отвергли. Он сел посреди поля и дал волю слезам, вдали виднелась деревня. Ему остаётся только вернуться домой, встретить встревоженные взгляды родителей, их немые вопросы, жалость? Нет. Он съежился, лег на цветы, свернулся калачиком глотая слезы. Тело трясла мелкая дрожь — то ли от ночной сырости, то ли от внутреннего ледяного ветра, выдувшего все тепло. Озноб пробегал по коже, сменяясь короткими приливами жара. Горький привкус отвара смешивался со вкусом соли на губах. Рыдания снова накатили волной, глухие, безнадёжные. — Нашелся. Голос прозвучал прямо над головой, тихий, хриплый от бега или сдержанной ярости. Тэхён вздрогнул, как подстреленный, и даже не пытался поднять взгляд. Он просто сдался. Но сильные руки уже схватили его за плечи — не грубо, но с такой неотвратимой силой, что любое сопротивление было бессмысленно. Руки подняли его, поставили на ноги. Чонгук. Он стоял перед Тэхёном, едва переводя дыхание. На нем была только грязная рабочая рубаха, закатанная по локоть, запачканная сеном и землей. Волосы слиплись на лбу. Его лицо, обычно спокойное и твердое, как гранит, было искажено. Не гневом. Страхом. Глубоким, первобытным страхом, который светился в его темных, широко раскрытых глазах, сканирующих Тэхёна с ног до головы. Он видел грязь на щеках, следы слез, неестественный блеск в потухших глазах, дрожь, пробивающую все тело. Его рука мгновенно прилипла ко лбу Тэхёна. — Тэхён?! — голос Чонгука сорвался на хрип. — Боже… Ты пылаешь! Где ты был?! Что с тобой?! Я обыскал все озеро! Все тропы! — Его пальцы сжали тонкие плечи омеги почти болезненно. — Говори! — О-оставь… — Тэхён попытался вырваться, но его силы иссякли. Голос был слабым, прерывистым, как у захлебывающегося котенка. — Не… не твой… Ничего… не вышло… Не пришел… Не почуял… — Он захлебнулся новым приступом рыданий, его тело обмякло. — Зря… все зря… Я… Чонгук не стал слушать дальше. Не стал выпытывать про «не вышло» и «не почуял». Он все видел и понимал. Видел состояние физического и душевного крушения. Видел эту пустоту в глазах, которая была страшнее любых слов. Этого было достаточно. Без лишних слов, без вопросов, он наклонился. Одна рука — под колени, другая — под спину. И поднял Тэхёна на руки — легко, несмотря на сопротивление, словно тот весил не больше охапки сена. — Тихо, — приказал он негромко, но так, что Тэхён мгновенно притих, его рыдания превратились в тихие всхлипы. Он инстинктивно прижался к широкой, твердой груди, к источнику тепла и знакомого, успокаивающего запаха конской сбруи, пота и чего-то глубоко альфиного. — Ты так ничего и не понял, но сейчас не время для слов. Молчи. Чонгук понес его не к ярко освещенному дому Тэхёна, где на пороге уже маячила встревоженная тень его папы, а прочь, в противоположный конец деревни. К своему одинокому домику, притулившемуся к задней стене княжеской конюшни. Он шел быстро, уверенно, плотно прижимая к себе трясущееся тело. Тэхён не плакал теперь. Он просто лежал, безвольно, уткнувшись лицом в шею Чонгука, дыша прерывисто и горячо. Его пальцы бессознательно вцепились в грубую ткань рубахи альфы. Дверь в дом Чонгука открылась с легким скрипом. Внутри пахло деревом, дымом и сушеными травами. Просто, бедно, чисто. Чонгук минул кухню, и прошел в спальню. Подошел к кровати у стены, и бережно уложил Тэхёна на жесткий матрас, накрытый грубым, но чистым одеялом. Тэхён съежился, закрыв лицо руками. Чонгук не стал зажигать лампу. Лунный свет, проникавший через маленькое окошко, был достаточен. Он налил воды в таз, нашел чистую тряпицу. Сел на край кровати, аккуратно, но твердо отнял руки Тэхёна от лица. Тот не сопротивлялся. Его глаза были закрыты, лицо — мокрым от слез и грязи. Чонгук молча, тщательно, с какой-то почти ритуальной сосредоточенностью, начал умывать его лицо прохладной водой. Смывал следы слез, грязь с щек, с шеи. Движения были уверенными, нежными, но без лишней сентиментальности. Работа, которую нужно было сделать. — Холодно, — прошептал Тэхён, когда влажная тряпица коснулась его шеи. Его голос был хриплым, чужим. Чонгук ничего не ответил. Он снял с Тэхёна грязную промокшую рубаху, бросил ее на пол. Одев на него свою. Потом накрыл его одеялом до подбородка, плотно заправив края. Тэхён лежал неподвижно, глядя в потолок, по телу все еще пробегала мелкая дрожь. Озноб. Чонгук встал. Подошел к небольшой печурке, быстро раздул тлеющие угли, подбросил пару поленей. Через несколько минут в маленькой комнатке стало ощутимо теплее. Он вернулся к кровати, сел на пол у самого изголовья, спиной к стене. Его плечо было вровень с кроватью. Он не смотрел на Тэхёна. Смотрел куда-то в угол, где тени были гуще всего. Его лицо в полумраке было непроницаемым. Тишина. Только потрескивание дров в печке и прерывистое дыхание Тэхёна. Потом — тихий стон. — Чонгук… — голос Тэхёна был едва слышен. — Я… я не… — Спи, — прервал его Чонгук, не меняя позы, не поворачивая головы. Голос был низким, твердым, как камень. — Сейчас спи. Разговаривать будем утром. Когда голова будет светлая. И жар спадет. В его тоне не было места для возражений. Была только непоколебимая уверенность и обещание: утро наступит. И разговор будет. Но сейчас — только покой. Тэхён замолчал. Он повернулся на бок, лицом к стене, спиной к Чонгуку. Его плечи еще вздрагивали. Но постепенно дыхание становилось глубже, ровнее. Озноб стихал под одеялом и теплом от печки. Чонгук сидел неподвижно. Его темные глаза, приспособившиеся к полумраку, были устремлены не в угол, а на спину омеги, на контур плеча под одеялом. В них не было ни сомнений, ни гнева, ни разочарования. Была только решимость. Стальная и непреклонная. Он слышал слова «не твой». Но для него Тэхён был его.Всегда. Ритуал, духи, отвар — это не имело значения. Чонгук чувствовал это в костях, в каждой клетке. И если мир, духи или даже сам Тэхён считали иначе… Что ж, Чонгук научил бы их думать по-другому. Утром. А сейчас он будет сидеть здесь. Сторожить его сон. И никакая тьма, не посмеет подойти ближе. Его рука бессознательно легла на край кровати, рядом с головой Тэхёна, защищая, загораживая. Его альфиный аромат, обычно сдержанный, теперь ощутимо витал в воздухе комнаты — густой, теплый, как смола, как само обещание защиты. И под эту незримую охрану Тэхён, наконец, погрузился в тяжелый, беспамятный сон.***
Аромат. Сладковато-терпкий, как дикая малина, с дымной ноткой и влажностью земли. Именно он его разбудил. Или, возможно, стоны Тэхёна. Чонгук перевел взгляд на окно, но все ещё была ночь, значит он и не спал, а только задремал. Чонгук дотронулся до лба Тэхёна — тот снова был горячий, а тело бил озноб. Стоны стали глубже, хриплее. Тэхён не спал. Руками откинул одеяло, и его ладонь скользнула вниз, поглаживая себя и предлагая. — …пусто… там… — бормотал омега в бреду. — …но жарко… там… — Пальцы сжали ткань над пахом, где скрывался напряжённый член. — …горит везде… — Он выгнул спину. Бёдра сжались, затем раздвинулись, словно чего-то ища… Чонгук замер. Волна аромата ударила сильнее. Малина стала спелой сливой. Дым сгустился. И появился новый оттенок — острый, влажный, пряный. Запах смазки. Тело омеги готовилось. Чонгук почувствовал, как его член твердеет и пульсирует. Голова закружилась от количества ароматов. — Тэхён… — голос Чонгука был хриплым от борьбы. — Держись. Это отвар. Ты не… Чонгук не смог договорить, Тэхён начал снимать с себя рубашку. И у него оборвало дарь речи, он видел его тело и мысленно приказал себе держаться. — …Чонгук… — стон был полон агонии и мольбы. — …нужно… там, сзади… пусто… мокро… помоги… заполни… — Тэхён приподнял бёдра, выгибая спину, открываясь с инстинктивной, жалкой покорностью. Аромат смазки стал густым, невыносимо зовущим. Выдержка Чонгука треснула. Его омега горел изнутри. Его тело звало единственное спасение — его альфу. И оно было готово. Смазка текла — по бёдрам, на постель. Тэхён извивался, приглашая. — Шшш, знаю, — голос стал низким, утробным, но в нём пробивалась капля нежности. — Знаю, что нужно. Чонгук быстро скинул рубаху, и отбросил ненужные стянул штаны, член тяжело лег на бедро, блестя в полутьме. Затем оказался сверху омеги, схватил запястья Тэхёна — не жестоко, но крепко, чтобы тот не поранился в судорогах жара… Коленями раздвинул его бёдра, обнажив дрожащие ягодицы и блестящий, влажный от смазки анус. Запах захлестнул. Тэхён выгнулся — не в страхе, а в мучительном ожидании. — Мой, — прошептал Чонгук, его губы коснулись шеи Тэхёна помечая — не метка, пока, а горячее, влажное обещание. — Я здесь. Сейчас помогу. — Его свободная рука скользнула вниз. Пальцы, сильные и мозолистые, но на удивление нежные, коснулись пульсирующего, скользкого кольца мышц. Он провёл по нему, чувствуя, как оно сжимается в ответ на ласку, выделяя больше тёплой смазки. Тэхён застонал — долгий, дрожащий звук облегчения. — Да… вот так… — Чонгук ввёл один палец медленно, давая мышцам привыкнуть. Внутри было обжигающе горячо, невероятно влажно и туго, но смазка облегчала путь. — Хорошо. Молодец. Расслабься. Для меня. — Чонгук добавил второй палец, осторожно растягивая, чувствуя оклик омеги, когда пальцы коснулись бугорка простаты. Тэхён вскрикнул, его член дёрнулся, выплеснув сперму на живот. — Видишь? Всё хорошо. — Чонгук… альфа… — Тэхён задыхался, глаза молили. — Пожалуйста… войди… сейчас… нужно… — Его бёдра приподнялись навстречу пальцам. Ему было мало. Чонгук вытащил пальцы, оставив открытый, блестящий, готовый вход. Он приставил головку к влажному кольцу. — Глубоко вдохни, — приказал он мягко, но непререкаемо. — И выдохни. Отдайся мне. Тэхён послушно вдохнул. На выдохе — Чонгук вошёл. Не грубо. Не одним рывком. Медленно, неумолимо, используя смазку и силу выдоха. Давление было огромным. Тэхён вскрикнул от боли, его тело напряглось. Чонгук замер, введя лишь головку и часть ствола, чувствуя невероятную тугую, горячую хватку. — Шшш, — Чонгук наклонился, прижавшись лбом ко лбу Тэхёна, его дыхание смешалось с прерывистыми всхлипами омеги. — Знаю, больно. Прости. Дыши. Скоро… скоро будет лучше. Дай мне помочь. — Он не двигался, давая Тэхёну привыкнуть, целуя его мокрые веки, солёные дорожки на висках. — Я здесь. Расслабься, малыш… для меня… Постепенно хватка внутри ослабла. Боль в глазах Тэхёна сменилась туманным ожиданием. Чонгук почувствовал, как мышцы расслабились, приняв его глубже. Он вошёл до конца с низким стоном. Невероятная связь. Тэхён застонал — на этот раз звук был глубоким, почти удовлетворённым. — Мой, — прошептал Чонгук, и на этот раз в голосе была любовь, смешанная с неистовым инстинктом. Он начал двигаться. Не грубо, но глубоко и властно. Каждый толчок был нацелен, каждый отход — обещанием возврата. Он чувствовал, как Тэхён отвечает ему — бёдрами, встречающими его движения, внутренними мускулами, сжимающимися в ритме, стонами, превращающимися из боли в прерывистые крики наслаждения, когда член Чонгука неумолимо тёрся о простату. — Да… вот так… — Чонгук шептал в ушко Тэхёна, губы скользили по виску, по щеке. — Ты принимаешь меня так хорошо… Мой омега… Мой истинный… — Его движения ускорились, стали требовательнее, но не жестокими. Это был танец обладания и отдачи, где он вёл, а Тэхён, даже в бреду, слепо следовал, его тело раскрывалось, откликаясь волнами. Чонгук чувствовал нарастающий вихрь внизу живота. — Чонгук! Я… я не могу… — Тэхён закричал, его тело затряслось, выгнулось. — Вместе! — рыкнул Чонгук, и в этот миг его зубы впились в шею Тэхёна, глубоко, властно, помечая. Одновременно он вогнал себя в омегу последним, мощным толчком, чувствуя, как семя вырывается из него, заполняя омегу. Тэхён взвыл, его тело сжалось в экстазе, семя выплеснулось между их тел. Боль от укуса смешалась с ослепительной волной удовольствия от оргазма и чувством абсолютной наполненности. Чонгук замер, всё ещё глубоко внутри, чувствуя пульсации Тэхёна вокруг себя и пульсацию крови под губами на шее. Он посмотрел на шею. На бледной коже алел чёткий, двойной полумесяц — метка. Его знак. Его ответственность. Его спасение. Он медленно, очень осторожно вышел. Тэхён лежал без сил, дыхание ровное, глубокое. Жар спал. На лице — глубокая, опустошённая истома. Но мирная. Между ягодиц блестела смесь смазки и семени. Чонгук тут же наклонился, бережно вытирая смесь с его кожи тёплой тряпицей. Его движения были нежными, полными покаяния и заботы. Он прикрыл его одеялом. Его рука легла на помеченную шею, ощущая жар раны и ровный, спокойный пульс. — Прости, что больно, — прошептал Чонгук, целуя неповреждённую кожу рядом с меткой. — Но я не мог иначе. Так было нужно. Но, теперь ты мой и никто не сможет утверждать обратное. Навсегда. Чонгук лёг рядом, обняв Тэхёна, чувствуя, как его тело расслабленно прильнуло к нему в ответ, даже во сне. Альфа понимал, на рассвете к нему явно придут родители Тэхёна и будут проклинать. Но сейчас он будет охранять своего омегу. Любимого. Помеченного.
