7 days — 7 works

      ‎Дорога петляла между деревьями, узкая и размытая осенними дождями. Колеса кареты вязли в грязи, оставляя за собой глубокие борозды, которые тут же заполнялись мутной водой. Лошади, уставшие и покрытые пеной, шли медленно, их копыта с глухим чавканьем проваливались в сырую землю. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом прелых листьев, влажной коры и грибной сырости.  ‎ ‎      Лес стоял неподвижным и древним, словно застывшим во времени. Стволы дубов и буков, толстые, как колонны соборов, уходили ввысь, теряясь в переплетении черных ветвей. Лишь изредка сквозь густую листву пробивался бледный солнечный луч, рассекая полумрак, как клинок. В этих узких полосах света кружилась лесная пыль, а на земле дрожали золотистые блики, скользя по замшелым камням и корням, выпирающим из земли, словно скрюченные пальцы.  ‎ ‎      Карета, не такая уж и старая, но потрепанная из-за частых пользований, скрипела на каждом ухабе. Деревянные доски ее кузова трещали, а железные скобы глухо позванивали, будто предупреждая о близком распаде. Шёлковые занавески на окнах шевелились от ветра, пропуская внутрь то запах хвои, то резкий аромат гниющих где-то поблизости грибов.  ‎       ‎Внутри было тесно и душно, летала пыль. Двое монахов сидели молча, лишь изредка переглядываясь.       Старший, Клод, сидел прямо, его руки лежали на коленях, пальцы слегка сжаты. Он смотрел в одну точку, будто видел сквозь стены кареты что-то важное, что-то, чего не замечал его спутник.  ‎ ‎      Филипп, младший, прижимался к стенке, стараясь не раскачиваться при каждом толчке. Его лицо было бледным из-за укачивания, глаза – слишком большими для монаха, слишком живыми. Он вздрагивал, когда ветер бил в бок повозки, или когда где-то в глубине леса раздавался треск сучьев – может, от зверя, а может, просто от старого дерева, не выдержавшего собственной тяжести.  ‎       ‎Лес вокруг них дышал. То тут, то там слышался шорох – то ли пробежала мышь, то ли упала шишка. Ветви скрипели, трусь друг о друга, а высоко в кронах изредка шевелились птицы, невидимые в густой листве. Где-то далеко, за стеной деревьев, прозвучал крик – резкий, нечеловеческий, но знакомый. Возможно, лиса. Или филин.       Карета глухо покачивалась, колеса увязали в размокшей земле, а из-под копыт лошадей летели комья грязи.       Клод сидел, откинувшись на спинку сиденья, его пальцы медленно барабанили по колену. Взгляд — тяжелый, маслянистый — скользил по Филиппу, выискивая слабину. Юноша притворялся, что не замечает, уставившись в дрожащий занавес окна, но по едва заметному подрагиванию ресниц Клод понимал: тот чувствует каждое его движение.  ‎ ‎— Холодно? — наконец нарушил молчание Клод, голос его звучал притворно-заботливо, но в уголках губ пряталась усмешка.  ‎ ‎      Филипп мотнул головой, не отрывая взгляда от щели в занавеске.  ‎ ‎— Нет.  ‎ ‎— Врешь. Вижу же — дрожишь.  ‎       ‎Он протянул руку, коснулся тыльной стороной пальцев щеки юноши. Тот резко отпрянул, но в тесноте кареты отодвинуться было некуда.  ‎ ‎— Не надо, — прошептал Филипп.  ‎ ‎— Не надо? — Фролло приподнял бровь, его пальцы теперь медленно скользили по шее Филиппа, ощущая пульсацию крови под тонкой кожей. — А кто тогда прошлой ночью в келье молил не останавливаться?  ‎ ‎      Филипп покраснел, его губы дрогнули.  ‎ ‎— Это было... ошибкой.  ‎ ‎— Ошибкой? — Клод рассмеялся тихо, почти ласково, но в глазах стоял голод. Он наклонился ближе, дыхание его было горячим и густым, как дым от ладана. — обман это грех, брат мой. И ты, и ях прекрасно знаем что это не было ошибкой... Хотя бы потому что это было несколько раз. ‎ ‎      Его ладонь скользнула под грубую ткань сутаны, нашла бедро. Филипп ахнул, но не оттолкнул. ‎ ‎      Клод уже не скрывал своих намерений – его рука, грубая от переписывания священных текстов, теперь уверенно скользила под одеянием юного монаха.  ‎ ‎      Филипп замер, чувствуя, как пальцы Клода обвиняюще тёплые и опытные, находят его напряжённый член.  ‎ ‎— Брат... мы не должны... –- прошептал он, но голос его предательски дрогнул.  ‎ ‎      Клод лишь усмехнулся, придвигаясь ближе. Его дыхание пахло вином и ладаном, губы почти коснулись уха смущённого юноши.  ‎ ‎— Но твой организм говорит иное, брат мой. Разве не видишь – сама природа вокруг нас предаётся греху. Слышишь, как стонут деревья от ветра? Как земля принимает дождь?  ‎       ‎Его движения стали увереннее, ритмичнее. Филипп зажмурился, чувствуя, как стыд смешивается с наслаждением. Где-то вдали закаркала ворона, будто смеясь над  их падением.       Не мешкая, Клод, через определённое время, за которое любовник принял нужное (по его мнению) состояние, расстегнул ремни на сутане любовника с привычной ловкостью – его пальцы, знающие каждую пряжку, каждую застёжку, освободили доступ к сокровенному. Ткань раздвинулась, обнажив бледную кожу, уже покрытую лёгкой испариной.  ‎ ‎      Филипп не стал ждать. В его движениях внезапно появилась решимость – он перекинул ногу через бёдра Клода, заняв позицию наездника. Старший монах ахнул, когда юноша опустился на него, приняв его полностью, без остатка.  ‎       ‎Они двигались в такт покачиванию кареты – лес вокруг продолжал свой древний шёпот, ветер шуршал листьями, будто скрывая их грех от небес. Филипп откинул голову назад, его горло было обнажено, как у мученика на фресках, а пальцы впились в плечи Клода, оставляя следы.  ‎ ‎      Ни звука. Только прерывистое дыхание, только стук собственной крови в висках. Карета, лес, весь мир – всё исчезло, остались только они, соединённые в этом запретном знании.  ‎ ‎      Филипп ускорил ритм, его бёдра двигались с неожиданной уверенностью, будто он наконец принял свою власть над этим грехом. Клод мог только наблюдать, как его обычно робкий любовник теряет последние остатки невинности в трясущемся мраке кареты. ‎       ‎Они кончили практически одновременно, жадно жно целуя губы друг друга. Клод помог любовнику одеться обратно и усадил его рядом с собой. Как будто ничего не было, только Филипп положил голову на любимое крепкое плечо, с мурашками в животе, ощущая чужое тепло.       Карета продолжала двигаться вперед, медленно, будто сама не решаясь углубляться дальше в этот старый, молчаливый лес.