Давай поженимся

Рик сидит в баре. Пахнет жиром, сожалениями и ссаным ковром. Телевизор орёт про «удачливого Джо» из Невады, который выиграл тысячу баксов и в тот же вечер проиграл жену в покер. Перед ним — рюмки. За ним — никого. Бармен зовёт его уже привычным «Док». Он пробовал развлечься. Пару часов просидел за игральным столом — кубики крутились, лица вокруг сливались в шум, а удача, как всегда, проебала его первой. Потом сунулся в какой-то уличный ларёк — купил шаурму с крабовым соусом, потому что звучало «экзотично». Почти умер, зато желудок хоть почувствовал, что жив. Попытался флиртовать с блондинкой у стойки. Оказалось, что её зовут Дэйв и у неё здоровенный...бицепс. Позже залез на крышу отеля — просто посмотреть, что там наверху. Город мигал под ним, как коротящее рождественское дерево. На секунду он подумал, что мог бы шагнуть. Не от боли, не от страха — просто из любопытства. Потом пукнул, усмехнулся и спустился обратно. И всё это было не приключением. А имитацией. Как жвачка без вкуса. Скука — настоящая, липкая, угрожающая. Та, что грызёт мозг изнутри. Вчера всё горело. Сегодня — пепел. И даже он неинтересный. Он возвращается в свой грошовый отель. Комната встречает знакомым запахом пыли, старого кондиционера и вчерашних ошибок. Ободранные стены, шторка на одном крючке, пятно на потолке — теперь, если смотреть под углом и после трёх рюмок, оно похоже на сердце. Одеяло сброшено, подушка пахнет чужими волосами и дешевым шампунем. В пепельнице окурки — как метафора жизни: короткие, смятые, сгоревшие не до конца. У кровати валяется знакомый тостер, резиновый динозавр и что-то блеснуло рядом — кольцо. То самое, которое было велико пацану. Рик крутит его в пальцах. Обычная дешёвая печатка, исписанная витиеватыми узорами. Он усмехается, но всё же засовывает её в карман. Не то чтобы надеялся снова увидеть этого Маркуса… но и выбросить не может. А карман не утяжелит. Он падает на кровать, закуривает. Дым вьётся под потолком, где сердце снова превращается просто в пятно. Он смотрит вверх — будто потолок может что-то подсказать. Или хотя бы рухнуть и положить конец этой тупой симметрии. И вспоминает. Смех. Пластиковое кольцо из автомата — жалкое, лёгкое, но почему-то живое. Голос, почти шёпотом: «Я не хочу, чтобы это было просто шуткой». Пальцы пацана в его волосах, неловкие, упрямые. Взгляд. Без страха. Искренний и такой живой, смотрящий с надеждой и восхищением. И тишина. Та, что не пугает — засасывает. Он морщится, резко тушит сигарету о край тумбочки. Встаёт. Плечи хрустят, как старые дверные петли. Идёт босиком, осторожно, будто по минному полю. Роется в карманах куртки — достаёт мятую купюру, фантик с надписью «You’re lucky!», обрывок чьей-то записки и авиабилет. Или то, что на него похоже. Может, украл. Может, выиграл. Стоит, глядя на него, будто решает судьбу. Внутри зудит знакомая мысль: «Сделай портал. Из говна, палок и несбывшихся амбиций. В старом добром стиле. Как тогда, когда ещё хотелось спасать вселенные». Но он зевает — долго, жадно, почти философски. И решает: «К чёрту. Самолёт. Пусть вселенная тоже раз в жизни сделает для меня пересадку». Он берёт куртку, встряхивает — с неё осыпается пыль и пепел, как остатки вчерашнего дня. Плюёт в переполненную пепельницу, где тлеет последний окурок. Проходит мимо стола, задевает локтем стакан — тот звенит, словно прощается. На секунду останавливается у двери. Оборачивается. Комната та же: пятно на потолке, кровать, смятое постельное. И тишина — вязкая, будто кто-то поставил звук на паузу. — Ну чё, — бормочет он, поворачивая ключ в замке, — пора проведать свою сраную семью. Пока кто-то ещё не решил в ней жениться. Ещё одного Джерри я не выдержу. И уходит. Спокойно, будто человек, который не до конца понял, что потерял, — но уже точно знает, что не забудет.

***

Он вернулся в Вашингтон. Не домой. Просто… в географический контур, который можно обозвать «родиной» без рвоты. Засунул себя в аэропорт, как чемодан без ручки — тяжёлый, раздражающий, но вроде бы нужный. Приземлился где-то между «слишком близко» и «слишком поздно». К семье, конечно, не поехал. Не потому что боится. Чёрта с два. Просто… у него были важные дела. Срочные, неотложные, жизненно необходимые — такие, которыми обычно прикрывают нежелание смотреть в глаза прошлому. Сначала — мотель, где кровать скрипит, как старый оркестр, а в воздухе пахнет застоявшимся одиночеством. Потом — бутылка. За ней ещё одна, чтобы язык забыл, что такое вкус. Где-то между второй и третьей попытался вспомнить пароль от старого хранилища — кажется, там лежала зубная щётка, пара отчётов и что-то вроде совести. Не нашёл ни одно из трёх. А потом он всё-таки заехал к Беннису. Без предупреждения, без разговоров. Просто вошёл, выстрелил — и тишина. Даже эхо будто вздохнуло с облегчением. К утру, когда руки перестали слушаться, он разобрал свой корабль до основания и снова собрал, как конструктор из собственных ошибок. Болты ржавые, инструменты липкие от масла, но двигатель загудел — хрипло, с искрами, зато живой. Он мог бы прилететь прямо в дом Бет. На крышу, с дымом, с пафосом, с репликой в духе: «Папочка вернулся, бейби». Но не сделал этого. Заселился в гараж на окраине. Он сидел на капоте, крутил в пальцах ключ, смотрел, как небо стекает в ночь. Воздух пах пылью, бензином и той самой тоской, от которой не спасает даже космос. И думал. А вдруг она всё ещё злится? А вдруг спросит: «Ты где был, пап?» А вдруг… Он заткнул себя на «вдруг». Потому что, ну блядь. Рик Санчез не боится. И уж точно не винится. Это не стыд — это логическая приостановка социальной конфронтации во избежание морального рака. Так себе отговорка, конечно. Но работала. Он плюнул в сторону сорвавшегося с крыши кота, закинул ноги на панель и включил радио. Оно шипело что-то из девяностых, из той эпохи, когда казалось, что всё ещё можно спасти. Рик достал флягу, отхлебнул. Кисло. Тепло. Родное. — Завтра, — сказал он себе. Громко. Нагло. Лживо. — Завтра поеду к семье. Сто процентов. А пока — ещё один глоток. И ещё немного космоса. Хотя бы в голове.