Давай поженимся

Портал хлопнул у двери, как мокрая пощёчина. Запахи — те же: пыль, скошенная трава, пластиковая тоска пригорода. Газон Джерри всё такой же отврательный, будто подстрижен слепым инвалидом без рук. Всё это лежало перед ним, как старая, потерявшая форму кофта: когда-то любимая, потом — ненавистная, а теперь — снова надетая, потому что других не осталось. Рик стоял на веранде с фляжкой в руке, в халате, который, казалось, видел больше миров, чем кому бы то ни было положено видеть. Постоял. Вздохнул. Постучал сначала тихо, потом жёстче — как будто выбирал между «вернуться» и «попрощаться навсегда». Пара долгих секунд. Тихие шаги. Дверь открылась. Бет. Живее, чем он помнил. Жёсткая, точёная, красивая по-своему — с выражением лица «рада, но готова сдать тебя в Центр по борьбе с папами». Из дома повеяло каким-то теплом и чужим уютом. Где-то за спиной хлопнула дверца шкафа, телевизор показывал утренние новости, а на втором этаже слышались детские голоса. Бет стояла в дверном проёме с чашкой в руках, на пару секунд её глаза округлились, челюсть дернулась. — …Папа? — выдохнула она, тихо, как будто проверяя, не обманывает ли её зрение. — Нет, — ответил он. — Продавец пылесосов. Пускай в этом доме отсасывает уже кто-то кроме Джерри. Она качнула головой, потом рассмеялась — сначала хрипло, потом мягче, но всё ещё с истеричными нотками. — Ты серьёзно… — сказала она. — Ты жив. Ты, блядь, жив. — Ага. К моему огромному разочарованию, — пожал он плечами и сделал глоток из фляжки. Взгляд у него был заботливо-покладистый и одновременно яркий от плохо скрытой гордости. — Выглядишь как женщина, что могла бы управлять империей, но вместо этого завела мужа, спиногрызов и собаку. Удивительная устойчивость психики и растрата в тупую неверотяно ценного ресурса, — Рик постучал пальцем по виску, намекая на мозги. — Иногда хочется их всех убить, — пробормотала она, и в этой шутке слышалось и настоящее раздражение, и привычная защита. — Всё та же ты. Дочка-хирург с прицелом на вену и на внутренний мир. Чем сейчас зарабатываешь? Всё ещё вскрываешь конину? — Оперирую, воспитываю, не пью — но только до обеда. В общем, живу хуже тебя, но без порталов и похмелья. — Ну, ты сама выбрала нормальность, — сказал он, мельком покрутив в пальцах пластиковое кольцо. — А я выбрал… галлюцинации, межгалактические долги и Вегас. Зато у меня есть кольцо из автомата! Правда, муж мой сбежал уже на следующий день. Любовь до первого отходняка, типа, — он нервно рассмеялся. Она усмехнулась. Это был короткий, странный и знакомый смех — смесь обиды, облегчения и той старой привязанности, что шилась грубыми нитками. — Ты мудак, — заявила она, качнув головой. — Это наследственное, детка. Береги себя. — он сделал шаг в сторону, подмигнул криво, но видел, как напряжение у неё не спадает. Она замялась, потом жестом пригласила его внутрь. — Заходи, — выдохнула Бет. — Чёрт с тобой. Только не сжигай там никаких существ на кухне — мы только на прошлой неделе поменяли плиту. Рик шагнул внутрь. Дом был тем же. Слишком живым. Слишком домашним. Стены пахли ужином, наверху играла музыка. И внутри что-то натянулось, будто в животе была невидимая пружина. Он пожал плечами, стряхивая с себя это чувство. Уж слишком много наворотил в своей жизни дерьма, чтобы вдруг стать сентиментальным. — Всё ещё живёшь тут? — произнёс тот просто, чтобы не чувствовать себя так странно. — А где мне быть? — Ну, я не знаю. В клинике. На горе. В чёртовой Норвегии. Или аду. — Всё это здесь, — кивнула она. — Ты просто давно не заглядывал. Бет скрестила руки на груди — будто защищалась: от эмоций, от воспоминаний, от него. Потом тяжело выдохнула и крикнула через плечо: — Морти! Саммер! Спуститесь! У нас… гость. Рик усмехнулся. «Гость». Почти как «болезнь», только с голосом. Он услышал шаги по лестнице — лёгкие, пружинистые, потом чуть неуверенные. Тишина. Ещё шаг. Скрип ступеньки. Он смотрел вверх почти с любопытством. Внуков он раньше не видел — успел сбежать, прежде чем его заставили менять подгузники и играть в идеального деда. Первой появилась девчонка — подросток с видом человека, которому уже всё надоело. — Мам, если это какой-то сраный… — начала она и осеклась, заметив Рика, — кто это вообще? Бет чуть помедлила. — Это… — она выдохнула, — твой дед. Саммер моргнула. — В смысле — дед? Вот этот? Я думала он помер. Она оглядела его с головы до ног — и в этом взгляде было ровно столько скепсиса, сколько помещается в подростке, который впервые видит родственника, о котором все предпочитали молчать. — А ты уверена, мам, что это не бомж? Рик хмыкнул. — Если бы я был бомжом, я бы выбрал теплотрассу, а не этот дом, уж поверь. Рик Санчез собственной персоной, — он театрально поклонился, но имя не произвело на девушку никакого эффекта. — Класс, — протянула она, скрестив руки. — Значит, я — Саммер. — Заебись тебе, — Рик передразнил её безразличный тон и потянулся к фляжке. Бет закатила глаза, но ничего не сказала. И в эту секунду он появился. Глаза Рика расширились. Он судорожно вдохнул, забыв, что в это мгновение пил. Алкоголь попал не туда, Рик закашлялся, несколько раз стукнул себя по груди — но взгляд от лестницы не оторвал. Первой мыслью было, что его всё ещё кроет от кристаллов. Галлюцинация. Отравление. Кома. Плохой трип, затянувшийся на пару недель. Или… почему Морти выглядит как Маркус — тот самый, чьи стоны Рик слышал под собой пару дней назад? Маркус. Нет. Морти?! Его, мать твою за ногу, внук?! — Мам, кто… — начал он и тут же замер. Встретился взглядом с Риком — и побледнел. Домашний Морти стоял на последней ступеньке, вцепившись от волнения в перила. Тот самый, который не стонет на капоте угнанной полицейской тачки, не матерится, не орёт песни в три ночи, не пробует наркоту с ладони старика, не рисует хуи мелом на асфальте в Вегасе. Морти — в выцветшей футболке с принтом, который видел лучшие дни, и джинсах, явно доставшихся по наследству от кого-то менее живого. С взъерошенными волосами. И с глазами, в которых было слишком много узнаваемого. На миг всё в доме стихло. Даже телевизор будто перестал бормотать. Воздух стал вязким, как кисель. И оба — стояли, как два уличённых лжеца, каждый в своём кошмаре. Рик смотрел на него, как на призрака. Мышцы на лице подрагивали. Он не дышал — просто ждал, что видение исчезнет. Но Морти не исчез. Стоял. Настоящий. Тот, кто не должен быть здесь, в этом доме, под этими глазами. Он стоял, как будто перед ним только что материализовался ядерный чемоданчик с надписью: «ОТКРЫВАТЬ СТРОГО НЕЛЬЗЯ». И он не просто открыл — уже нажал кнопку, даже не заметив предупреждения. Глаза — одинаковые. Нос — его. Губы — его. Губы, которые, сука, пару дней назад… Он поморщился. А Морти смотрел в ответ. И в этом взгляде — ужас, который нельзя выдать. Страх, спрятанный под натянутой маской обычности. Как будто кто-то открыл дверь в комнату, где прячется весь его грех, и внезапно впустил туда дневной свет. — Это Морти, — проговорила Бет, не замечая катастрофы, — наш младшенький. Он у нас тихий, не знаю, что с ним, пробовали психолога… — Морти? — перебил Рик. Голос хрипел, будто в его фляжке был не виски, а песок. Он приподнял бровь. Парнишка вздрогнул, боясь следущих его слов, губы его беззвучно зашевелились. — Отличное имя. Хорошо, что не Маркус. Он усмехнулся. Спокойно. Сдержанно. Даже лениво — на первый взгляд. Но глаза впивались в Морти, как скальпель. Тот смотрел в ответ — с ужасом, мольбой и тем самым жалким вызовом, который носят на лице только те, кто в полной жопе, но делают вид, что всё под контролем: не вздумай. не здесь. не сейчас. не при них. И Рик, конечно, не сказал. Конечно, промолчал. Но кто-нибудь внимательный заметил бы, как у него дрогнули пальцы — будто импульс пошёл, но не дошёл до действия. — Привет… эээ… дедушка? — выдавил Морти. Голос дрогнул. Последнее слово — будто вырвали с мясом. Рик посмотрел на него — медленно, как будто разглядывал собственную смерть. Кивнул. — Ну не ссы, малыш. Я не кусаюсь. Обними своего дедулю, — он раскинул руки — слишком широко, слишком театрально, будто собирался принять Морти обратно в ад. Морти оступился на месте; у него едва не подогнулись колени, но он выстоял. Подошёл. Медленно. Как к пропасти. Как к электричеству. Обнял быстро, сжато, будто касался раскалённого металла. Рик положил ладонь ему на спину — ровно на секунду. И отдёрнул. Словно сам испугался. — Вот и славно, — пробормотал он, уже отступая на шаг. — Семейные ценности и всё такое, да, малыш? Бет смотрела с тёплой улыбкой. Морти не мог взглянуть ей в глаза, уши его были красные. А Рик — знал. Сколько правды сейчас не было сказано. И сколько боли ещё впереди. Бет всё ещё что-то говорила: про школу, про оценки, про то, что Морти «вроде как нормальный, просто замкнутый». Но её голос звучал где-то далеко. Фоном. Как радиопомехи. Рик смотрел на него. На Морти. На этого Морти. На своего, мать его, новоиспечённого мужа, который сейчас стоял перед ним в роли школьника с пониженной самооценкой и видом, будто он — герой ситкома про папашу-учёного, внезапно решившего вернуться в семью. Мир складывался, как паршивый пазл. Ужасный, кривой, но — цельный. — Ну, проходи, чего ты на пороге, — сказала Бет. — Мы как раз собирались обедать. Джерри приготовил лазанью. Да какая тут, блять, лазанья, милая. Знала бы ты, какой пиздец случился… — Точнее, он купил лазанью и поставил её в духовку. Но у него сегодня хороший день, так что мы называем это кулинарией. Рик кивнул, всё ещё не веря, что на это подписался. Он прошёл внутрь. В столовую. Всё — до боли знакомо: скатерть с пятнами соуса, старый светильник, обгоревшая занавеска, которую никто так и не поменял. Под столом, мерно посапывая и дёргая лапкой, спал небольшой пёс с белой шёрсткой. Семейная идиллия в стиле «потерпи и не сдохни». За столом уже сидел Джерри — в своём вечном выцветшем поло, как будто это не одежда, а броня против самой жизни. Он поднял глаза — и в них было всё, что Рик и ожидал: паника, ревность, злоба и та самая безнадёжность, которой пахнет любой брак после десятка лет на автопилоте. — Рик, — выдавил он, поднимаясь. Голос дрогнул. — Джерри, — почти приветливо протянул тот, — моя персональная реклама в пользу абортов, — Рик отозвался на автомате, потому что надо было говорить хоть что-то, чтобы не смотреть в сторону Морти. — До сих пор не умер? Впечатляюще. Я бы на тебя не поставил. Джерри замер, как словно решал: сесть обратно или убежать через окно. Выглядел он так, будто вот-вот заплачет. — Эм… мы не… ждали тебя. Бет ничего не говорила… — Конечно, не говорила. Я как хламидия: внезапно, неприятно, и все делают вид, что этого не происходит. — Папа, — тихо, но с нажимом сказала Бет. — Я молчу, я золото, — буркнул он. — Просто рад видеть, что Джерри до сих пор не превратился в мебель. Хотя… — прищурился. — С этим подбородком ты вполне можешь работать вешалкой. Или подставкой. — Я… рад, что ты вернулся, — выдавил Джерри. — Врёшь. Но хоть стараешься, — кивнул Рик. — Для тебя это уже прогресс. Они ели. Тишина — густая, как сироп, растекалась по комнате. Только ложки цокали по тарелкам, и телевизор из гостиной бубнил про скидки на страховку, будто пытался выдать всё это за нормальную жизнь. Рик лениво ковырял лазанью, потом поднял взгляд: — Морти, — произнёс он, будто между делом. — А ты когда-нибудь был в Вегасе? Вилка в руке Морти дрогнула. — Чего? — он кашлянул. — Эм… нет. Не был. — Хм, — Рик усмехнулся, коротко, без улыбки. — И не стоит. Там дико скучно. Всё время натыкаешься на малолеток, притворяющихся взрослыми. Сами не знают, куда лезут. Морти застыл. Бет нахмурилась. В воздухе повисло что-то липкое, непроизнесённое. Рик откинулся на спинку стула, потянулся к стакану и добавил: — Хотя, иногда встречаются такие экземпляры, что прям жалко, что они не из твоей семьи. Или… — он чуть склонил голову, — может, наоборот. Морти сжал губы. Бет открыла рот, но не успела — Джерри внезапно зевнул. — Лазанья норм, — произнёс он, как человек, который только что спас мир случайно. Рик хмыкнул. Поднялся. Бросил короткий, режущий взгляд на Морти — почти незаметный для остальных. — Ладно. Приятного аппетита, семья. У меня дела. Он ушёл — медленно, непринуждённо. Он не ждал ответа. Не хотел слышать голос Бет. Не мог смотреть на Морти. Просто вышел. Дверь в гараж хлопнула так, будто это могла быть точка. Но это была лишь новая запятая. Он прошёл внутрь, включил свет. Огляделся. Беспорядок, инструменты, газонокосилка, велосипед. Всё как в типичном гараже порядочного гражданина Америки. Он рухнул в кресло, запрокинул голову, закрыл глаза рукой. И расхохотался. Смех сорвался так, будто кто-то вскрыл ему грудную клетку и щекотал нервы раскалённой отвёрткой. Безумный, хриплый, на грани истерики. Он ведь почти поверил, что можно дышать. Что можно хотеть остаться. Что есть смысл ещё раз открыть кому-то грудную клетку и сказать: «Смотри, оно ещё работает». Он думал, что, может быть, найдёт этого мальчишку снова. Что вытащит его из толпы, как золотой купон, и скажет: «Поехали, покажу тебе космос». Представлял, в каком тот будет восторге. Как будут сиять его глаза. А потом — бац. Фамильная драма в жанре хоррора. Мальчишка — его внук. Вселенная снова выдала ему лотерейный билет, а потом вытерла им задницу. Рик смеялся, пока смех сам не оборвался. Потом выдохнул. — Какой же пиздец… — он достал флягу, отхлебнул, не чувствуя вкуса. Глаза щипало — и не от алкоголя. — Да пошло оно всё… Он ударил по выключателю, погрузив гараж в полумрак. Только дыхание. И тишина. И внутри — что-то, с чем он никогда не умел справляться. Чувство. Настоящее. И, чёрт побери, оно всё ещё здесь. Мысль пришла мгновенно. Ясная, как удар током: пора уёбывать. Лучшее, что он умел. Старый добрый Рик Санчез — мастер порталов и эмоциональной несостоятельности. Молча свалить в закат, не оборачиваясь. Не объясняясь. Не глядя в глаза тем, кому случайно стал важен. Не ломая очередную жизнь, которая зачем-то тянется к нему, как растение к свету. Он нажал на кнопку. Портал вспыхнул — тихо, почти ласково. Зелёный овал открылся в пустое место, которое ничего от него не требовало. Рик сделал шаг. Один. Ещё полшага — и мир Морти, мир Бет, мир всей этой семейной пытки сложился бы позади как скомканый чек. Он перенёс вес вперёд, уже чувствуя прохладу портала на лице. И тут позади раздался голос. Не громкий. Не командующий. А сорванный — будто кто-то бежал, запутываясь в собственном дыхании. — Рик… стой. Рик замер. Не от страха — от узнавания. Этот голос не принадлежал школьнику у семейного стола. И не тому, кто пару дней назад лежал под ним, шепча что-то в его шею. Это был голос человека, у которого в одну секунду рухнуло всё, что он пытался держать ровно. Рик медленно обернулся. Морти стоял в дверях гаража. Бледный. Задыхавшийся. Глаза заполнены влагой, будто он не успел решить: плакать или кричать. — Ты просто уйдёшь? — выдохнул он. Голос дрогнул. — Вот так? Рик смотрел на него долго. Слишком долго. Потом пожал плечами. — А как, по-твоему, я должен? — голос у него был ровный, почти ленивый, но под ним что-то дрожало. — Залезть под диван и рыдать? Или, блять, просить у твоей матери прощения стоя на коленях: «Прости, тыковка, я ненароком трахнул твоего сына»? А, Морти? Или ты сейчас Маркус? В твоей пустой голове есть план или ты только можешь осуждающе пиздеть, глядя на меня этими… — он махнул рукой в его сторону, — слизливыми глазками? С каждым словом он становился всё агрессивнее. Руки резче, голос острее, слюна срывалась с губ. Он явно терял контроль. — Да я не знаю, как ты должен! — Морти сорвался, но не кричал — просто звук вылетел из него слишком быстро. — Но, блядь, я точно знаю, что ты не имеешь права валить, как трус! Пауза упала между ними тяжело, как мешок с металлоломом. Рик медленно повернул голову на портал. И так же медленно, даже вальяжно, закрыл его. Щелчок. Сухой, тихий. — Кто тебе вообще сказал, что я не трус? — произнёс он, и в голосе внезапно не было громких нот. Только густая усталость. Он сел на верстак. Потёр лицо ладонями — медленно, без позы, без сарказма. Человек, у которого кончились способы отшутиться. Морти стоял напротив. Слишком прямой. Слишком открытый. — Я н-не знал, что ты — мой дед, — сказал он тихо. — Но… это ничего не меняет. Потому что это всё равно ты. Тот же самый. И я с-сам… я не хочу, чтобы это стало тем, от чего будет тошнить всю жизнь. Рик усмехнулся. Грубо. Почти болезненно. — Оу, малыш… Это уже тошнотворно. Это олимпийский чемпион по ебаному моральному пиздецу. Это бутерброд, на который вместо масла намазали «что с нами не так». — он поднялся. Подошёл ближе. Медленно, будто каждая клетка тела пыталась его удержать. — Но это был лучший бутерброд в моей жизни. Лучший пиздец. Лучший ад, в котором я горел не один. И я, чёрт побери, не жалею. Если бы в тот момент, на капоте, кто-то крикнул: «Эй, Рик, это же твой внук!» — я бы… я бы вышиб ему мозги, Морти. Не задумываясь. Морти не ответил. Только выдохнул — резко, коротко, как человек, который внезапно вспомнил, что ему нужно дышать. И этого хватило. Рик понял. Просто понял — без слов, без анализа. Молчание снова упало. Тяжёлое, как потолок в дешёвом мотеле. Только теперь — без неона, без алкоголя, без анестезии сумасшествия. Только двое. Только гараж. Только правда — та, от которой не спрячешься за порталы. — Знаешь, — сказал Рик, подойдя к полке и хватая первую попавшуюся бутылку, — я провёл тысячу лет, избегая привязанностей. Ломая, убегая, топя всё в химии, сарказме и кровавой каше из своих ошибок. Я гандон, Морти. Я в этом лучший. У меня, блядь, звезда за заслуги в эмоциональной кастрации, — он сделал глоток. Поморщился. Зажмурился на секунду. — Антифриз, охуеть, — пробормотал он и поставил бутылку обратно. Потом снова посмотрел на Морти. — Но ты, сука, — его палец дрогнул, улыбка была кривой, как старая трещина на стекле, — как баг в коде. Пролез в мой процесс. И всё, пиздец. Я даже не успел нажать «откатить». Ты ёбаная катастрофа! Коллапс! Холокост! Я хуй его знает, что ты такое. Морти отвёл взгляд. Руки дрожали — едва заметно. То ли от злости, то ли от страха. То ли от того, что услышал слишком много. — Мне нужно было хоть что-то настоящее, — выдохнул он. — Хоть что-то, где я не просто мальчик, у которого контрольная и мама орёт, что я тупой. Мне нужен был кто-то, кому я буду… нужен. Рик смотрел на него не моргая. И наконец сказал: — И ты выбрал меня? — Я не знал, кто ты. — Но знал, какой я, — голос стал грубее, глуше. — И всё равно не сбежал. — Потому что т-ты… ты — первый, кто увидел меня. Тишина. Но уже другая. С тяжёлой тенью чего-то, что нельзя отыграть назад. Как перед бурей. Как перед падением. Рик посмотрел ему в глаза. И увидел там ту же тихую бездну, что была в Вегасе. В фонтане. В постели. В поцелуе на фоне лужи. — Ты понимаешь, что если мы скажем хоть кому-то, всё пойдёт по пизде? — Уже пошло. — Да… — выдохнул Рик. — И, блядь, я даже не уверен, что хочу это остановить. Морти подошёл ближе. Настолько, что можно было бы решить, будто они просто спорят. Или случайно стоят слишком близко. Или просто дышат одним воздухом, потому что другого в комнате нет. — Я не хочу, чтобы это исчезло, — шепнул он. — Даже если это всё, что у нас было. Рик медленно провёл рукой по его затылку. Осторожно, почти благоговейно, будто не верил, что снова может к нему прикоснуться. Потом отстранился на шаг и коротким кивком указал на погасший портал. — Я никуда не иду. Пока сам не выгонишь. Морти лишь кивнул и наконец улыбнулся. Неровно. Тихо. Как будто на секунду снова стал собой. Или тем, кем мог бы быть рядом с ним. Он двинулся первым. Неуверенно, но решительно. Без слов. С шагом, похожим на вопрос: не разрушится ли всё, если подойти ближе? Он всё ещё надеялся, что это ошибка, что стоит протянуть руку — и Рик исчезнет. Что губы не будут горячими, узнаваемыми, настоящими. Но они были горячие. Настоящие. Знакомые до хруста в пальцах. Рик откликнулся сразу. Сдавленно, будто держал себя на цепи весь этот разговор и вот наконец отпустил. Не бросаясь, не хватая, а тянувшись. Дышал в него, оставляя привкус табака, металла и чего-то общего — их вины, их правды. Падения. Пальцы в волосах совсем не нежные. Вторая рука — на талии, цепкая, будто Морти был последним якорем в расползающемся мире. Морти выдохнул прямо в его губы: — Мы не должны… Рик ответил между поцелуями — сипло, с болью, словно каждое слово рвалось изнутри: — Знаю. — Это ненормально. — Всё во мне — ненормально. — Я… не могу… — Заткнись, — Рик едва коснулся его губ снова. — Я же с тобой. И поцеловал — глубже. Мягче. Будто ничего другого не осталось: ни будущего, ни правил, ни возможных последствий. Только это. Только они. Только та точка, где всё перестаёт быть ложью. Их губы снова встретились — без колебаний, без «если», без попыток объяснить необъяснимое. Рик целовал так, будто хотел выгравировать вкус Морти на внутренней стороне черепа. Медленно, с нарастающим нажимом. Его язык скользнул к уголку губ — осторожно, выверенно, на грани. Проверяя. И найдя ответ. Морти вздрогнул, вытянулся на цыпочках. Потянулся ближе — грудь к груди, горячее дыхание смешалось с его собственным. Пальцы вцепились в ворот халата. Его ответ был яростным, неровным, дрожащим от слишком многих чувств сразу: страха, желания, боли от того, что всё это должно быть неправильным, — и от того, как чертовски правильно это ощущается сейчас. В этот миг всё остальное — возраст, кровь, имена — просто исчезает. Док? Маркус? Морти? Всё осыпается пеплом. Есть только они. И этот поцелуй, от которого внутри всё гудит, пульсирует, ломается. Как будто они не целуются — а тонут, гребут воздух ртами, цепляясь друг за друга, чтобы не провалиться глубже. Рик отрывается первым. Смотрит долго. Немигающе. Его пальцы касаются щеки Морти, скользят вверх по скуле — большим пальцем, точно убеждаясь, что он настоящий. — Хули дрожишь, пёс? — хрипло выдыхает он, усмехнувшись в пространство между их губами. — Я не хочу… — шепчет Морти, не поднимая глаз. — Знаю. — …останавливаться. — Я тоже. Он снова тянется к нему — без защиты, без масок, без привычной злости. По-настоящему. Морти хватает его обеими руками — за халат, за плечи, за спину, за что попадётся. Тянется ближе, словно Рик — последняя тёплая поверхность в вымершем мире. Рик ведёт ладонью по его спине — медленно, потом грубее, увереннее. Пальцы залезают под футболку, на горячую кожу, и там всё — живое, дрожащее, восхитительно реальное. Морти поднимает взгляд — снизу, заплаканный, упрямый. В глазах — туман, боль, решимость. Он тихо всхлипывает, не удержав звук. Они оба знают: остановки больше не будет. Теперь — только голая тишина, жар и страх, который делает всё ещё ближе. Рик подхватывает его под бёдра, сильными пальцами, почти грубо. Спина Морти ложится на холодный стол. Мир сжимается до троицы: губы, руки, дрожь. Рик наклоняется. Его губы касаются живота — медленно, выверенно, будто в каждом поцелуе он пытается себе что-то простить. Морти выгибается навстречу, кожа горит. Он уже не знает, кто он, но знает — с кем. И этого пугающе достаточно. Он лежит на столе, запрокинув голову, губы распухшие от поцелуев, дыхание сбитое. Глаза блуждают. Рик нависает над ним: тяжёлый, как грех, горячий, как лихорадка. Медленный. Нетерпеливый. Уверенный в каждом движении. Пальцы идут по рёбрам — с нажимом, медленно, почти жестоко. Морти вздрагивает, сжимается, губы дрожат. Его хрип срывается на полуслове, он пытается его подавить, но выходит только тише, грязнее. — Нервничаешь? — голос Рика низкий, сорванный. — Нет… — едва слышно. — Ага. Куда же делся наш пай-мальчик? Он склоняется ниже. Тёплый выдох ложится на кожу, и Морти дергается, словно его ударило током. Губы Рика касаются живота, скользят языком от солнечного сплетения вниз — к поясу, к тому, что ниже. Чуть стаскивает ещё затёгнутые джинсы. Ладони сомкнуты на бёдрах, пальцы впиваются, держат. Он целует выступающие косточки — медленно, грязно, спокойно. Как человек, который знает, что может сломать — и делает это со вкусом. Морти всхлипнул — тихо, сорвано, словно в нём всё сразу рвануло: страх, желание, стыд, дрожь под кожей. Пальцы нашаривают край стола, цепляются. — Рик… — Тсс. Не ной, — выдохнул он почти мягко. — Ты же сам сюда пришёл. Он поднимает взгляд — прямо на Морти. И улыбается — так, как умеют только чудовища, которым нечего терять. — Тебе нравится, что мама за стенкой? — произносит тихо, почти буднично. — Что может услышать? Морти резко зажмурился, вжался лицом в его плечо. — Не говори так… — А как? — Рик наклоняется ниже, тёплый выдох скользит по шее. — Ты только подумай. Она услышит, как её сын дрожит под человеком, которого она уже похоронила. Узнает, какой ты… — он чуть прикусывает кожу, — грязный мальчик. — Заткнись… — Боишься разочаровать? — Рик усмехается. — Она же всегда знала, что ты «не такой». Просто не думала, что настолько… Морти ломается — резким движением подаётся вперёд, хватает Рика за ворот, целует зло, болезненно, пытаясь этим заткнуть и его, и себя. Рик смеётся — низко, глухо, звук идёт из самой глубины груди. — Ну да, вцепись в меня, может, стыд меньше станет. Хотя нет. Не станет, — фыркнул он прямо в ухо. — И знаешь что? — он склонился ниже, носом — к шее, щекой — к щеке. Прошептал прямо в ухо: — Ты мой. До последнего вздоха. Пальцы на бёдрах. Прижатый позвоночник к столу. Запах металла, озона, чего-то пролитого и сладкого. Морти горел. Он не знал, как звать это чувство — только знал, что хочет быть здесь. Так. Сейчас. Рик расстёгивает его штаны. Морти замирает — как будто в воздухе щёлкнул выключатель. Их глаза встречаются. — Если хочешь стоп — скажи, — произносит Рик тихо, почти серьёзно. Морти поднял на него глаза. Слишком влажные. Слишком честные. Он не говорит. — И хорошо, всё равно не факт, что я послушался бы. И Рик продолжает — медленно, настойчиво. Губами, ладонями, телом — он прокладывал маршрут по чужой коже, как будто пытался выучить её наизусть. Как будто это было единственное, что у него останется. Пальцы Рика — уверенные, знающие, злые. Он трёт его, ласкает, доводит — и снова отступает. Играет. Давит. Срывает. — Посмотри на себя, — выдыхает он, большим пальцем проводя по его бедру. — Красный. Горячий. Ты хочешь, чтобы тебя спасли? Или чтобы я тебя окончательно добил? — Ты уже… — Морти пытается вдохнуть, — уже добил… — Нет, — Рик усмехается. — Я ещё даже не начал. И вот — он касается его губами снова. Ниже. Медленно. Осторожно. Жёстко. У Морти срывается с губ звук, даже не стон, не крик — что-то между. Он хватается за волосы Рика, выгибается, будто не знает, куда девать себя. Рик облизывает его, целует, берет глубже, сильнее. Звук влажный, неприличный. Но в нём — что-то безумно интимное. Как будто в этой грязи — больше правды, чем во всём, что они когда-либо говорили. Рик держит Морти крепко. Обеими руками. Движется размеренно, мучительно — так, будто смакуя каждый рваный вдох, каждый сорвавшийся шепот, каждую дрожь, прокатывающуюся у него под языком. Морти стонет. Тихо, надрывно — но даже такие звуки кажутся опасно громкими. — Тише, — усмехается Рик, не поднимая взгляда. — А то мама перестанет делать вид, что занята, и начнёт прислушиваться. Морти запрокидывает голову, стискивает зубы. Глаза блестят, перехлёстываются слезами — не от боли. От переполненности. — Пожалуйста… — Пожалуйста — что? — Рик поднимает взгляд. В глазах — жар и насмешка, и что-то такое, о чём он сам предпочёл бы не знать. — Н-не играй… со мной… — Оу, малыш, — Рик ухмыляется, — это теперь моё любимое занятие после бухла. И снова опускается. Глубже. Резче. Увереннее. Морти захлёбывается воздухом. Спина выгибается, как дуга. Он отчаянно двигается навстречу, но всё тело дрожит — неконтролируемо, как будто его трясёт изнутри. Разум, стыд, мораль — всё сгорает подчистую. Осталось только пульсирующее, жгучее «сейчас». И этот язык, скользящий по грани, стирающий границы. И его накрывает — он стонет в ладонь, зажимая рот так, что оставляет на собственной коже следы зубов. Падает на стол спиной, глухо, будто выдохнули весь воздух и жизнь вместе. Дышит тяжело, хрипло, как человек, который слишком долго был под водой. Рик поднимается медленно. Вытирает губы тыльной стороной ладони. Смотрит на него. Так, как смотрят на что-то драгоценное. И на что-то обречённое. — Живой? — тихо. Морти не говорит. Просто кивает. А потом накрывает лицо рукой, он не выдерживает этого взгляда. Рик садится рядом. Тяжело. Как будто всё, что делает, отнимает больше сил, чем должно. Достаёт сигарету, щёлкает зажигалкой. Пламя резко подсвечивает складки на лице. Морти хрипло смеётся. Этот смех — кривой, выгоревший: и шок, и вина, и остатки удовольствия, и что-то вроде нарастающей тоски. Он поднимает глаза. — Мы больные. — Не спорю, — коротко бросает Рик, выпуская дым. Тишина в мастерской становится слишком громкой. Дым поднимается к потолку, растворяясь, словно пытается заполнить воздух вместо слов, которые оба не решаются сказать. Рик смотрит на дверь. Потом — на свои пальцы, удивляясь, что они ещё дрожат. Потом — на Морти. Наконец выдыхает, стряхивает пепел и тушит сигарету о край верстака. — Окей. Тогда… план действий? — произносит он, будто это обычный рабочий разговор. Морти резко приподнялся, лицо у него было усталым, измученным. — План действий? Ты серьёзно? — Я учёный, — пожал плечами Рик. — У меня всегда должен быть план. — Ты — псих. — и всё же глаза Морти, упрямо, как назло, искали его взгляд. — Начнём с главного: никто не должен знать, — сказал он тише. — Согласен, — Рик даже не попытался спорить. — Мы же не хотим, чтобы нас линчевали. — И… мы не повторим это. Тишина. Та, где слышно, как кто-то моргнул. Рик смотрел в сторону, куда-то мимо. Голос стал сухим, чужим: — Если ты так хочешь. Морти замер. Потом спросил: — А ты хочешь? Рик резко повернулся. Взгляд резкий, усталый. Голос — глухой: — Нет. Морти кивнул — понимающе, почти спокойно. Но слишком медленно, будто внутри он ожидал другого ответа, и именно его сейчас не получил. Снова пауза. Неловкая, тянущаяся. Оба были слишком близки к чему-то, что сами боялись назвать. — Значит… — начал Рик. — Значит, — перебил Морти, — мы сделаем вид, что мы просто… дед и внук. — Классика, — фыркнул Рик. — Как в «Симпсонах». Только у нас это уже не смешно. Будем изображать счастливую семейку, будто брак твоих родителей — заебись какая идея, а я тебя не поёбываю, когда мы летаем в космос. — Ты невыносимый. — А ты — самый дерьмовый поход в бар, пиздюк. Морти поднял глаза, но промолчал. Рик тоже усмехнулся — горько, пусто. И всё же оба чуть улыбнулись. Странная, поломанная улыбка — как компромисс между тем, что они сделали, и тем, чего им хотелось бы не замечать. В этой улыбке было признание, усталость и ещё что-то, что они оба решили не называть. Пока что. Только пока. Из глубины дома раздался вдруг вопль Саммер: — Мам! Пап! Скорее! Тут по телеку показывают, как Морти с дедом угоняют полицейскую тачку! Ахрине-еть! Рик и Морти встретились взглядами — одинаково ошарашенными, одинаково виноватыми. Словно за секунду оказались снова теми двумя идиотами, которыми были пару дней назад: подростком и стариком, способными натворить херни даже случайно. — Бли-ин, Рик… что нам делать? Санчез шумно выдохнул, закатил глаза, взъерошил волосы, стёр последние минуты с лица, и, уже шагая к дому, громко начал заранее, чтобы у всех внутри сложилось впечатление, что всё под контролем: — О, милая, я разве тебе не рассказывал? Это пиздец какая поучительная история, которую тебе определённо стоит услышать! Да забей ты на этот репортаж — там всё равно всё пиздёж, слушай, что я расскажу… Он исчез за дверью. Морти остался на полсекунды в гараже, чувствуя вкус Рика на губах и слыша его голос, тающий в коридоре. Потом выдохнул. Поправил футболку. Пригладил волосы. И пошёл следом — туда, где все ждут объяснений, а он должен снова стать тем, кем был. Просто Морти. И просто Рик. Пока.