Минор (Чишия х ОЖП | Алиса в пограничье)

Парень сзади все ближе – я слышу, как его шаги отдаются эхом, с каждым мгновением сильнее. Я держусь за руку Чишии, как за последнюю опору, хотя часть меня почему-то уверена, что он сейчас равнодушно пожмет плечами и уйдет, оставив меня одну, лицом к лицу с этим липким, самоуверенным «что-то хотел».  Чишия лениво переводит взгляд на него, почти не заинтересованно, но все равно в этом есть что-то режущее, словно он моментально прочел этого парня насквозь, и не нашел там ничего заслуживающего внимания. Затем снова смотрит на меня – уже мягче, будто мельком оценивает: испугана ли я настолько, что не шучу. Но я никогда бы не подошла к нему просто так.  И когда я уже почти теряю надежду, когда готовлюсь услышать, как он отстраняется, с каким-нибудь своим «не в моих интересах», этот парень подходит вплотную и бросает:  – Чего убежала?  И в следующую секунду Чишия делает шаг вперед, всего один, но он вдруг оказывается между мной и ним, как тонкая, но непроницаемая стена, и голос такой же спокойный, как всегда, звучит при этом неожиданно твердо:  – Она со мной. Не лезь к ней.  И это сказано так, что даже я, хоть и стою у него за спиной, чувствую, как в воздухе что-то меняется – становится холоднее, серьезнее. Парень слегка поддается назад, вскидывает брови с удивлением, словно не ожидал встретить сопротивление.  – Ладно, не знал. – бормочет.  И уходит так, будто ничего не произошло, и весь этот неприятный эпизод можно взять и стереть, как неудачную строчку. Я медленно отпускаю руку Чишии, только теперь осознавая, насколько крепко держалась, и выдыхаю: – Спасибо.  Он лишь пожимает плечами, будто ему все равно, и это правда пустяк, но внутри меня все еще что-то дрожит. Мы оба молчим – я не знаю, что еще сказать, а он, как обычно, не собирается говорить ничего. И в этот момент, конечно же, в полной тишине, мой желудок издает предательский урчащий звук – громкий, неудобный и почти комичный. Я поджимаю губы, чувствуя, как щеки начинают слегка краснеть от стыда.  – Я не знаю, где тут столовая. – наконец произношу, – Ты не мог бы… меня провести?  Он смотрит на меня с каким-то своим скучающим лицом, прищурено, чуть приподнимает бровь, как будто задается вопросом, стоит ли оно того, потом, кажется, на мгновение прислушивается к себе и просто ступает вперед, как ни в чем не бывало. Я пару секунд стою, глядя ему вслед, потом спешу за ним, догоняя шаг.  – Это да или нет? – спрашиваю, чуть с улыбкой, но все еще настороженно, не до конца веря, что он действительно решит остаться хоть на чуть-чуть.  – Я тоже голодный. – спокойно отвечает, даже не оборачиваясь.  И почему-то именно это короткое объяснение заставляет меня выдохнуть, не потому что он подтвердил, а потому что он не стал усложнять, просто принял все, как есть, и этого сейчас достаточно. Мы идем по коридорам, и каждый поворот, каждый знакомый светильник на стене все сильнее убеждают меня, что мы направляемся к кабинету Шляпника – я уже запомнила этот путь.  Перед массивными двойными дверьми Чишия вдруг останавливается. Его ладонь касается дверной ручки, но он не сразу открывает ее, сначала бросает через плечо короткое:  – Жди здесь.  Я молча киваю, он исчезает за дверью, и коридор будто сразу становится неуютнее – пространство словно сжимается вокруг меня, и я начинаю слышать собственное дыхание, слишком громкое, и сердце, которое почему-то бьется быстрее, чем должно. Стараюсь не смотреть по сторонам, не думать о том, что может быть за другими дверьми, потому что стоит позволить себе представить, и уже мерещится, что кто-то сейчас вынырнет из-за угла, ухмыляясь, и все начнется снова.  Но проходит пару минут, я заставляю себя просто спокойно стоять, и тогда дверь снова открывается, и он выходит с той же своей походкой. Чишия не говорит ни слова, просто проходит мимо, и я иду за ним, почти на автомате. Мы спускаемся по лестнице, минуем пустой коридор, фойе, где почти нет звуков, кроме наших шагов.  Наконец, я вижу перед собой открытую дверь – большую, с залом за ней, где расставлены столы, и осталась лишь пара игроков, кто-то доедает, кто-то уже просто сидит, без мыслей. Видимо, большинство давно поужинали и ушли.  Чишия легко и уверенно заходит первым, берет поднос со стойки, не глядя, словно это привычный ритуал, а я повторяю за ним, ощущая, как металл холоден в ладонях. Мы направляемся к витринам, за которыми расставлены остатки еды – не самая лучшая, конечно, и уж точно не свежая, но в Пограничье это вообще редкость, и, кажется, Пляж уже подчистил все, что только можно было найти в заброшенных магазинах.  Чишия неспешно выбирает: берет какой-то пирожок, потом небольшую пачку печенья, бутылку сока, а затем еще какой-то салат, который выглядит подозрительно, но, по крайней мере, еще не завял. Я же стою немного в стороне, разглядывая, что осталось, и тянусь к мутной, странно серой каше, которая стоит в металлическом лотке и выглядит так, будто может пережить ядерную зиму.  И тут Чишия вдруг склоняется ближе, его голос тихий, почти шепот, но звучит прямо у моего уха:  – Не советую.  Я вздрагиваю просто от того, как близко он говорит, и как спокойно это делает, словно забота у него такая же сдержанная, как и все остальное. Поднимаю взгляд, встречаюсь с его глазами и вдруг не могу коротко не хихикнуть.  – Ладно.  Отодвигаю руку от каши, вместо нее беру банку с какой-то консервой – тушенка, вроде бы – потом нахожу крекеры, запечатанные в плотную упаковку, и чай в пластиковой бутылке, пахнущий чем-то травяным.  Чишия первым подходит к ближайшему столу, даже не глядя по сторонам, просто выбирает какой-то наугад, с видом человека, которому все равно, где сидеть, лишь бы не мешали. Я иду следом, немного отставая, и внутри появляется странное ощущение, будто мы какие-то старые друзья из обычного мира, а не двое незнакомцев, случайно оказавшихся на одной стороне баррикады в этом чертовом Пограничье.  Мы садимся напротив друг друга, я осторожно открываю банку с консервой, потому что крышка заедает, и приходится немного поднажать ногтем. Изнутри сразу несет чем-то неприятным, жирным, с кисловатым оттенком, и я морщусь, инстинктивно отводя лицо.  – Фу… – шепчу, – Ну и запах.  Чишия смотрит на меня, чуть усмехается уголком губ – не открыто, скорее сдержанно, и я понимаю, что он не будет смеяться, даже если я случайно опрокину на себя всю эту банку.  Тишина между нами не неловкая, будто оба знаем, что каждый говорит по делу, а не для того, чтобы заполнять паузы. Но я все равно решаю немного разбавить ее, сделать этот ужин хоть чуть-чуть менее механическим.  – Куина сказала, что ты сегодня был на игре. – бросаю, вроде бы спокойно, – Что там было?  Он смотрит на меня пару секунд, не торопясь с ответом, словно решает, стоит ли говорить вообще, но все же произносит:  – Там были пятнашки. Пятерка пик.  Я выдыхаю – облегченно или нет, сама не знаю, просто понимаю, что от него вряд ли получится вытянуть больше, чем одну-две фразы за раз, особенно если вопрос не представляет для него интереса. Пробую эту тушенку – странную, жесткую, но на удивление съедобную, и даже привкус железа не слишком портит впечатление. Чишия ест свой пирожок спокойно, словно он не в Пограничье, а в школьной столовой, иногда бросая на меня мимолетные взгляды, будто проверяет: тут ли я или уже исчезла мысленно куда-то далеко.  – А мы сегодня с Куиной и Анн ходили в торговый центр. – продолжаю, не ожидая особой реакции, – Было весело.  Он тихо хмыкает и, может быть, даже с долей иронии, словно не верит, что в этом мире еще возможно что-то вроде веселья.  – И ты даже не сбежала? – говорит, чуть передразнивая, – Удивительно.  – А смысл? – хмурюсь, продолжая есть, – Меня же все равно найдут… и убьют.  Несколько секунд мы сидим в тишине, только звуки того, как кто-то в углу двигает стул, и чьи-то шаги. А потом я все-таки тихо спрашиваю, будто между делом: – А вот этот ваш Агуни… он злопамятный?  Поднимаю глаза на Чишию – он теперь смотрит чуть иначе, словно услышал что-то между строк, чуть прищуривается, взгляд у него внимательный, но не жесткий.  – Смотря, что ты сделала. – спокойно отвечает.  Я отвожу взгляд, некоторое время просто смотрю в свое кривое отражение в крышке банки с тушенкой, потом медленно набираю воздух, подбирая слова, будто это признание способно поменять весь мой курс в этом месте.  – Ну… чисто теоретически… – говорю неуверенно, немного скомкано, – Если бы я угрожала ему автоматом, он бы захотел потом отомстить?  Чишия выгибает бровь, издает короткий смешок, в котором больше насмешки, чем ужаса, затем отрывает упаковку от своей пачки с печеньем и начинает неспешно есть, словно я только что рассказала шутку, не стоящую особого внимания.  – До утра не доживешь. – бросает лениво, почти обыденно.  Я округляю глаза, на миг сердце как будто сжимается, потому что слишком легко в это поверить, когда ты на Пляже и все шутки звучат как возможная правда. Но потом я вижу, как уголки его губ поднимаются чуть выше, как он все еще жует это свое печенье с выражением ленивого удовлетворения, наблюдая за моей реакцией, и понимаю: он просто дразнит.  – Не смешно. – цокаю, морща нос и отодвигая консерву, – Вдруг боевики и правда придут ко мне ночью?  – И что ты предлагаешь? – спрашивает спокойно, словно обсуждает погоду.  Я пожимаю плечами – это жест бессилия, растерянности, и вместе с тем что-то в нем немного детское, как у человека, который знает, что не справится один, но не хочет признаваться в этом вслух.  – Не знаю… – отвечаю, – Проведешь меня? Просто чтобы убедиться, что я зря боюсь.  Чишия откидывается на спинку стула, спокойно дожевывая печенье, отвечает не сразу, будто взвешивает мои намерения, степень глупости или отчаяния, саму меня. Потом все же чуть кивает, словно соглашается ради забавы или потому, что ему скучно, а может, потому что действительно не видит в этом никакой проблемы. Моя комната ведь всего в одном повороте от его.  Мы доедаем в тишине, убираем подносы и поднимаемся на второй этаж. Я иду чуть сбоку от него, не торопясь, потому что все во мне насторожено. Поворачиваем за угол, и я тут же замираю, видя возле моей двери двух боевиков, от неожиданности инстинктивно делаю шаг назад и вцепляюсь в локоть Чишии – не сильно, просто чтобы остановить. Он замирает рядом, спокойно смотрит в ту же сторону, словно так и должно быть, а я прячусь за стеной, стараясь дышать тише, прижимаясь ближе, чтобы нас не заметили, и прислушиваюсь.  – Ну где она шляется? – бурчит один, – Что мы потом Агуни скажем?  – Так и скажем. – отвечает другой, – Он не говорил искать ее по всему отелю.  Сердце туго и неприятно сжимается, я поднимаю взгляд на Чишию, но он, как всегда, спокоен, не вмешивается, смотрит на меня, словно ждет, что я решу делать. А я не знаю, не хочу туда и не могу – там они.  И в этот момент, как будто кто-то сверху решил, что напряжения мне сегодня мало, из другого конца коридора появляется Нираги. Он идет так, словно прогуливается – рука на автомате, легкая ухмылка на губах, но когда его взгляд цепляется за меня, замершую в полутени, что-то в нем меняется, и я вижу это. Он поворачивает голову к боевикам, и улыбка с его лица сходит почти мгновенно.  – Вы че, дебилы? – бросает, не повышая голос, но в нем что-то такое, от чего даже я сжимаюсь, – Хина под моим присмотром. Свалите отсюда.  – Мы по приказу Агуни. – дергается боевик.  – А Шляпнику потом че скажете? – голос Нираги звучит лениво, но холодно, – Девчонка ему понравилась. А вы, идиоты, за такое окажетесь в той яме. – делает шаг ближе, – Давайте, сваливайте. С Агуни потом поговорю.  Интересно, про какую яму идет речь… Они молчат, один переминается с ноги на ногу, потом отводит взгляд и первым уходит, второй колеблется, но тоже поворачивается и скрывается за углом.  Я медленно выдыхаю, только сейчас замечая, что до этого момента почти дышала. Плечи сами по себе опускаются, напряжение начинает спадать, но сердце в груди все еще бьется.  Нираги не спеша подходит ближе, с той самой ленцой, которая может в любой момент обернуться вспышкой. Его взгляд скользит по мне, но задерживается на Чишии, словно между ними есть какой-то старый конфликт, или просто принципиальная предвзятость.  – А ты что, теперь тоже за ней приглядываешься? – бросает, обращаясь к светловолосому, и в голосе слышится вызов.  Чишия чуть поворачивает голову, будто просто реагирует на посторонний шум, слегка пожимает плечами, словно то, что происходит, его почти не касается, а затем отвечает:  – Я просто шел мимо. На секунду между ними повисает напряжение, когда кажется, что кто-то может выстрелить или усмехнуться, но ничего не происходит. Чишия переводит взгляд на меня, чуть склоняет голову вбок, почти незаметный жест, будто прощается, затем кивает Нираги, разворачивается и уходит к своей двери. Захлопывает ее за собой беззвучно, и вместе с ним уходит ощущение чего-то стабильного.  Я остаюсь на месте, и уже через пару секунд чувствую, как Нираги подхватывает меня под локоть – не больно, но намеренно контролирующе. Ведет меня к моей комнате, не глядя, а я даже не сопротивляюсь, потому что уже не вижу в этом смысла.  Он открывает мою дверь, заводит меня внутрь и отпускает. Я делаю шаг вглубь комнаты, поворачиваясь к нему, но не отступаю, просто смотрю. Нираги стоит у прохода, будто охраняет, хотя в этом нет ни защиты, ни заботы, только молчаливое наблюдение.  – Не нарывайся больше ни на кого. – устало произносит, глядя в пол, – В этот раз тебе просто повезло.  – Я не виновата, что все липнут именно ко мне. – говорю, хрипловато, – Это ты меня сюда привел.  Он потирает лоб, на мгновение закрывая глаза, словно действительно устал, но не от меня, а от этого места, хотя черт знает, что у него в голове. Затем снова смотрит мне в глаза, уже более собранно, будто включает другую маску.  – Завтра пойдешь на игру. А я в это время все улажу.  Я хмурюсь, чуть отстраняясь, складываю руки на груди, чтобы не растечься от бессилия.  – Ты мог бы просто отдать меня боевикам, – тихо говорю, – Агуни же твой босс. Так почему помогаешь мне?  Он замирает, в его лице что-то меняется, затем подходит чуть ближе, смотрит мне прямо в глаза, как-то слишком внимательно, и хмыкает.  – Тебя еще что-то не устраивает? – усмехается, – Просто ты… волевая. Мне такие нравятся. Я отвожу взгляд, не сразу понимая, что именно он сейчас сказал, и почему это должно меня успокоить. «Волевая» – слово, которое раньше, может быть, даже вдохновляло, а теперь просто навешенное объяснение, почему меня все еще не убили.  Нираги не говорит больше ни слова, просто разворачивается и уходит, так, будто не хочет слушать мой ответ или просто считает, что уже сказал все, что надо. А в пространстве остается какое-то ощущение недосказанности.  Я нахожу в кармане мятую мягкую пачку сигарет, подхожу к окну и курю, глядя на то, как внизу дрожат силуэты. Дым выдыхается медленно, как и все во мне в этот момент. Потом просто ложусь на кровать – она слишком жесткая, подушка немного пахнет чужим телом, и все здесь словно специально сделано так, чтобы не давать покоя. Но я засыпаю почти сразу, и на удивление – впервые за долгое время – без снов, без Хару, без пожара и тишины, которая потом глушит хуже любого крика. Это неправильно: просыпаться и чувствовать, что мне было спокойно, потому что я уже не верю, что такое может быть.  Утром я иду в столовую, будто так и надо, и это рутина, которая меня спасает. Никого из знакомых не видно, и это вроде бы должно напрягать, но почему-то становится чуть легче. Я смотрю на других: на девушку с заливистым смехом, на парня, который якобы случайно толкнул кого-то, и кажется, даже не извинился. Кто-то мимоходом вполголоса желает мне приятного аппетита, я отвечаю легкой улыбкой, больше из вежливости, чем от желания. И все равно – чуть-чуть легче, потому что, видимо, не все здесь злые, и не все такие, как те, кто караулил у моей двери.  Ближе к полудню я выхожу во двор, просто подышать. Небо сегодня слишком яркое, но ветер мягкий, и в этом есть что-то такое земное. У бара сидят несколько человек – смеются, пьют что-то из рюмок, кто-то ныряет с криком в бассейн, кто-то танцует под музыку, которая глухо доносится.  Я стою в стороне, не притягивая взглядов, и стараюсь привыкнуть к этому легкому чувству чужой жизни, как вдруг кто-то хлопает по плечу сзади – я резко вздрагиваю, разворачиваюсь на шаг, уже наготове, но вижу перед собой Куину, с легкой улыбкой и настороженным взглядом.  – Вот ты где, – говорит, и голос у нее тверже обычного, – А я тебя везде ищу. Собирайся, пойдем на игру вместе. Нираги попросил меня присмотреть за тобой.  Я молча киваю, чувствуя, как внутри уже поднимается то самое знакомое напряжение. Оно медленно натягивается до ощущения, что все снова станет опасным. Послушно иду в комнату, быстро переодеваюсь в ту одежду, которую мы вчера с Куиной и Анн нашли в торговом центре. Голубая простая, чуть свободная майка и белые легкие шорты – сегодня слишком жарко, солнце будто преследует.  Засовываю пачку сигарет в карман шорт, затем выхожу из комнаты, прикрывая за собой дверь, и сразу замечаю Куину – она стоит, прислонившись плечом к стене, руки скрещены, но ничего не говорит. Мы киваем друг другу, и все происходит как-то без слов – спокойно, будто так и должно быть. Вместе спускаемся вниз, а затем выходим на улицу, и солнце сразу же бьет в глаза, слишком резко и ярко для такой внутренней серости.  Я щурюсь, а потом замечаю впереди знакомую фигуру – Чишия стоит чуть в стороне, как всегда, отдельный от всего остального. Белая кофта, руки в карманах, взгляд скользит к нам. Я останавливаюсь, хмурюсь немного, не скрывая растерянности, и тихо спрашиваю у Куины:  – А он что, с нами пойдет? Он же был вчера на игре.  Чишия, конечно же, слышит – кажется, он слышит все, даже когда не слушает. Он хмыкает с таким ленивым безразличием, как будто мое недоумение это просто забавная реплика.  – Звучит так, будто ты недовольна. – бросает, отводя взгляд куда-то вдаль.  – Я попросила его пойти с нами. – отвечает Куина, искренне улыбаясь, – Ему все равно скучно.  Я издаю тихий, удивленный смешок, мы подходим ближе, и я, чуть повернувшись к нему, негромко говорю:  – Ты в игры на смерть от скуки играешь?  Он только пожимает плечами, словно в этом нет ни шутки, ни смысла, и разворачивается к дороге, давая понять, что отвечать не собирается, и теперь главное просто идти.  Какое-то время мы ступаем молча, тень от деревьев ложится на плечи, воздух становится суше, будто чем ближе к месту назначения, тем он выгорает. Где-то вдали кричат птицы – редкое напоминание, что здесь вообще еще что-то живое, кроме нас.  – Интересно, какой масти будет игра. – произносит Куина, наверное, просто чтобы заполнить тишину.  – А на что влияют масти? – спрашиваю, стараясь не упустить возможность понять хоть что-то до начала.  – Бубны отвечают за интеллект, пики за силу и выносливость, трефы это командная работа, а черви… – делает небольшую паузу, – Черви психологические. Там нужно предавать, играть с людьми, манипулировать.  Я киваю и запоминаю, потому что это кажется важным – поможет спастись, и порядок всегда дает ощущение контроля, даже если оно иллюзорное.  Мы втроем доходим до места – старое здание, серое, высокое, с арками и с разбитыми окнами, вросшее в землю. Перед входом – тонкая линия лазера, будто граница между двумя жизнями, и я замираю на секунду, делая вдох и пытаясь этим вытолкнуть весь страх из груди, просто потому что иначе идти нельзя.  – Все будет хорошо. – чуть улыбается Куина, кивая.  Я верю ей, или делаю вид, что верю – иногда это одно и то же. Мы переступаем лазерную черту, и ощущение этого почти физическое, словно воздух за гранью меняется, становясь плотнее. Здание встречает нас тусклым светом, чуть влажными стенами, и тишиной, в которой особенно отчетливо слышны шаги – свои и чужие.  Прямо посередине фойе стоит знакомый стол с телефонами. Вокруг нас уже находятся участники, кажется, человек пять, и у всех своя степень напряжения: кто-то старается казаться спокойным, оперевшись на стену, кто-то почти незаметно дрожит в плечах, а кто-то вовсе не смотрит ни на кого, словно так легче не чувствовать чужого страха.  Мы подходим к столу, берем по телефону, на экране один за другим загораются надписи: у Чишии – «Регистрация игрока: Чишия Шунтаро». Я замираю, невольно задерживая взгляд, хочется повторить имя вслух, почувствовать как оно ложится на язык… но я только сжимаю губы и отвожу глаза. На экране Куины – «Регистрация игрока: Куина Хикари». Я почти удивляюсь, как мало знаю о ней, и почему-то хочется это исправить.  Смотрю на остальных – несколько новых лиц, кажется, у каждого здесь своя маска, только неясно, чья крепче. И вдруг замечаю второй стол, чуть в стороне, в полумраке, будто его специально отодвинули от центра, на нем лежат металлические ошейники. Что-то внутри сжимается, как всегда, когда становится по-настоящему страшно. Я медленно подхожу, не сразу решаясь дотронуться, только смотрю на блестящий металл. Рядом оказывается Чишия, как обычно, бесшумно и почти незаметно, я оборачиваюсь, но он уже надевает ошейник. Мы с ним встречаемся взглядами, и он, словно почувствовал мое сомнение, говорит:  – Без надобности не взорвется.  И сразу же отходит, оставляя после себя лишь сухую ясность, в которой, тем не менее, легче не становится. Его спокойствие вовсе не заразительно – оно лишь подчеркивает, насколько мне тревожно.  Куина подходит ближе, берет ошейник, и, едва холодный металл касается ее кожи, она, как бы между прочим, но все же с мягкостью произносит:  – Чишия всегда такой. Не обращай внимания.  Я беру один из этих убийственных штук и надеваю на шею, холод ощущается как напоминание, насколько тонка грань между «живой» и «мертвой» здесь, в этом мире. Он тяжелый, непривычный, чуть сковывает движения, и я тихо выдыхаю, почти шепотом спрашивая: – Ему… совсем все равно?  Куина слегка поворачивает голову ко мне, голос у нее все такой же спокойный, словно она давно привыкла к этой хрупкой черте между риском и равнодушием:  – Не думаю, что ему плевать… Но смерти он вряд ли боится.  Я киваю, впитывая эти слова и пытаясь понять, кто такой Чишия на самом деле – человек, в котором нет страха, ни к людям, ни к играм, ни к смерти. И почему это цепляет меня, почему внутри возникает странное напряжение, как будто я хочу разгадать его, как одну из этих смертельных загадок, но не могу – слишком мало данных и много молчания.  В этот момент оживает экран, висящий высоко на стене, и отстраненный голос системы заполняет все пространство: 

Игра: Архив. 

Сложность: Шестерка бубен. 

Правила: В этом месте есть шпион. Игрокам нужно найти его до того, как он уничтожит их. Игроки могут использовать архив, в котором хранятся досье на каждого, чтобы получить информацию и сделать свой выбор. Каждые пятнадцать минут игроки голосуют против одного из них. Тот, за кого проголосовало большинство, выбывает из игры. 

Отведенное время: Два часа.

Бубны… значит, интеллект.  Это немного успокаивает, как будто знание, что нас ждет логическая, а не физическая бойня, делает происходящее менее жестоким. Хотя, возможно, это иллюзия.  – Игра начнется через пять минут. Игроки могут пройти в зал архива.  Кладу телефон в карман белых шорт, чуть глубже, чтобы он не мешал, и оглядываюсь по сторонам – люди, один за другим, начинают проходить в сторону массивной темной двери, которая до этого казалась просто частью стены.   Мы с Куиной и Чишией идем вслед за остальными, за дверью находится огромное помещение, и первое, что я чувствую, это воздух, пропитанный пылью бумаги, запахом старой мебели и чего-то еще, словно старым напряжением, хранившимся в этих стенах годами.  Повсюду высокие, почти до потолка, стеллажи, сотни папок, все разного цвета, формата, некоторые даже с пронумерованными фото. В этой тишине они выглядят пугающе живыми, это не просто документы – это прошлое, собранное и систематизированное кем-то, кто видел все. Слева я замечаю круг из восьми низких стоек с планшетами, на которых, скорее всего, будет происходить голосование – и почему-то от этого вида становится не по себе.  Каждый шаг в этом помещении отдается внутри чуть глуше, словно не хочется шуметь – не перед теми, кто рядом, а перед тем, что уже написано в этих досье. Голос системы вновь наполняет пространство, сухой и равнодушный, как будто это все – просто формальность, без чьих-либо жизней на кону:  – Первый раунд начался. Игроки могут использовать архив. Отведенное время: пятнадцать минут.  Я машинально задерживаю дыхание на секунду, Чишия сразу же двигается, не теряя времени, неторопливо, будто все уже знает заранее. Он уходит к самому дальнему стеллажу, с руками в карманах, словно просто прогуливается в библиотеке, где нет опасности.  Я поворачиваюсь к Куине – она все еще стоит рядом, глядя на меня внимательно, но спокойно, как человек, которому привычны такие правила.  – Что будем делать? – спрашиваю чуть тише обычного.  Куина на мгновение смотрит на меня, потом кивает и ровно отвечает:  – В первом раунде можем разделиться. Так найдем больше информации.  Я также киваю, сжимая губы, прислушиваюсь к себе – тревога есть, но она пока не парализует.  – Да, – выдыхаю полушепотом, – Судя по всему, здесь информация о всех в Пограничье. Не уверена, что мы вообще найдем что-то ценное.  – Придется постараться. – бросает через плечо, уже уходя, и исчезает за одним из рядов стеллажей.  Я остаюсь на месте всего пару секунд, а потом направляюсь к ближайшему ряду, потому что стоять в бездействии кажется опаснее. Остальные игроки уже рыскают по помещению – кто-то разворачивает листы, кто-то перебирает фото, как будто боится пропустить что-то важное.  Я двигаюсь вдоль стеллажей, пробегая глазами по корешкам папок – имя, фамилия, на некоторых обложках фотографии. Все они ничего не говорят, ни один из этих людей не участвуют в этой конкретной игре. Беру одну из папок наугад, аккуратно раскрываю – внутри фото девушки с короткой стрижкой и теплыми глазами, имя: Усаги Юзуха – не знаю ее. Закрываю досье, ставлю обратно. Другая папка – мужчина лет сорока, указано, что он участвовал в трефовой игре и погиб, опять не он.  Кажется, что этих досье здесь не просто сотни, а тысячи. Возможно, архив ведется с самого начала появления Пограничья, кто-то все это собирает, систематизирует, хранит. Меня пробирает холодная дрожь – здесь хранят жизни, чужую боль, провалы, и где-то среди этого находится то, что может убить нас.  Ставлю папку на место, чувствуя, как пульс замедляется, просто потому, что я сосредоточена. Оглядываюсь, и тут же замираю, услышав громкий и грубый мужской голос:  – Ты! Это ты шпион!  Кто-то выкрикивает из соседнего раздела, сразу за этим появляется волнение, и архив, до этого наполненный только шелестом бумаг и глухими шагами, оживает тревожными голосами, суетой и резкими движениями.  Я оборачиваюсь, чуть приподнимаюсь на носках, ловя направление, откуда раздался голос, и тут же направляюсь туда, уже слыша, как к месту стягиваются остальные игроки.  Захожу в раздел между рядами стеллажей, там, где, кажется, происходит что-то важное, и сразу вижу мужчину, лет пятидесяти, с лицом раскрасневшимся от злости или, может, страха. Он весь дрожит от возбуждения, и пальцем настойчиво тычет в молодого парня, который стоит напротив – невысокий, бледный, и с щенячьим взглядом.  – Этот мальчишка шпион! – кричит мужчина, а в руке у него размахивается папка, – Посмотрите! Посмотрите сюда!  Парень, на которого направлены взгляды, почти прижат к стеллажу, он не защищается, только отчаянно, срывающимся голосом произносит: – Я не шпион… Это все подстроено! Игроки толпятся вокруг, одни из них шепчутся, другие уже вполголоса соглашаются. Я подхожу ближе к мужчине и, не дожидаясь его разрешения, забираю у него папку, затем раскрываю ее – фотография, имя: Дайки Кимура, и ниже выделенный фрагмент: «Игры завершены. Разрешение на повторное участие в Пограничье: подтверждено».  Я щурюсь, вчитываясь в строки, и хмурюсь, потому что в этом что-то не сходится – шпион, по идее, прячется, а тут все словно само лезет в руки. Мужчина продолжает что-то выкрикивать, уговаривает других проголосовать, звучат слова: «ясные доказательства», «все же очевидно», «он работает на систему». Люди вокруг все больше волнуются, как будто жажда найти виновного пересиливает здравый смысл.  И тут, едва я поворачиваю голову, замечаю: слева от меня уже стоит Чишия, и как он оказался так близко, я не поняла. Он, как всегда, невозмутимый, руки в карманах, лениво склоняет голову чуть ближе к листу у меня в руках. Я наблюдаю за ним несколько секунд, и он, кажется, читает последние строки, так спокойно, словно лист с досье это не улика, а головоломка, которую он уже собрал.  – Я не думаю, что этот парень шпион. – шепчу, глядя на него. Чишия поворачивает голову чуть ко мне, заглядывает в глаза, его взгляд цепкий, оценивающий, как у человека, которому действительно важно услышать ход твоих мыслей.  – Почему? – спрашивает негромко, не с сомнением, а с интересом, будто проверяет мою логику.  – Не может быть все так просто. – отвечаю так же тихо, ощущая, как сердце отдает глухим стуком в висках, – Система специально пытается запудрить нам мозги. Она отводит нас от настоящего шпиона. Дает наживу.  Он на секунду задерживает взгляд, а затем чуть кивает в согласии. Эта молчаливая поддержка почему-то вызывает в груди почти незаметное тепло, как будто мой голос, хоть где-то, был услышан.  И в этот момент кто-то расталкивает плечами игроков, я сразу узнаю эту походку – Куина подходит к нам, окидывает взглядом происходящее и, остановившись рядом, коротко бросает:  – Вы тут.  А затем замечает папку у меня в руках, кидает взгляд на фотографию, и спрашивает уже спокойнее, но с осторожностью:  – Что думаете об этом парне?  – Он не виноват. – твердо говорю, – Нельзя голосовать против него.  Куина только кивает, словно тоже не верит в эту слишком удобную улику, но в ее взгляде читается легкая неуверенность, будто она не столько соглашается, сколько принимает мою решимость.  На фоне все громче слышны выкрики того самого мужчины, словно раздуваемого собственным гневом, он не успокаивается, наоборот, все больше захлебывается в обвинениях:  – Ты попался, щенок! Не отвертишься!  Я поднимаю глаза и вижу, что Дайки все еще стоит у стеллажа, сжав плечи, по его щекам текут слезы, он дрожит, судорожно вертит головой и бормочет что-то несвязное, а потом, сорвавшись, почти выкрикивает:  – Я ни в нем не виноват! Не надо!  Люди вокруг него постепенно смыкаются с опасной решимостью, когда коллективное решение становится сильнее логики. Парень пятится назад, спиной почти касаясь полок, и все в его напряженном теле, в вытаращенных глазах, в беспомощной интонации – кричит о том, что он не лжет.  – Вы верите этому деду?! – судорожно кричит, – Он же с ума сошел! Клянусь, я не шпион! Но игроки не останавливаются, продолжая наступать, давить на парня, и я чувствую, как внутри меня нарастает что-то невыносимое – злость, бессилие, горечь, все разом, смешанное в горле, как ком. Это чувство, знакомое с детства, когда кто-то слабый вот-вот станет жертвой, и никто не встанет за него.  Больше не могу просто смотреть, я делаю шаг, открывая рот, уже почти готова сказать: «Отстаньте от него! Очевидно же, что парень невиновен!», как вдруг чувствую на своем локте легкое, но настойчивое прикосновение.  Чишия сжимает мою руку чуть сильнее, чем просто случайное касание, и этого хватает, чтобы я остановилась. Медленно и непонимающе поворачиваюсь к нему, встречаясь с его взглядом, в котором только леденящая сосредоточенность.  – Если сделаешь это, то сама станешь мишенью. – говорит негромко, чтобы услышала только я, но в его голосе чувствуется предостережение, как будто это факт, очевидный ему и невидимый мне.  Я замираю, пытаясь переварить смысл этих слов и ощущая, как вдоль позвоночника пробегает холодок, словно только сейчас осознаю, что одно неверное движение ведет к смерти. Я не понимаю, почему он, всегда безразличный, вдруг решил остановить меня; почему его голос звучит так… серьезно; и почему его пальцы все еще сжаты на моем локте, хоть и не больно.  – Но его же просто убьют… – выдыхаю, слова будто вырываются сами, – Разве мы не должны помочь ему?  Чишия молчит долю секунды, отпускает мой локоть, и в том, как он делает это есть что-то болезненно механическое. Он смотрит сверху вниз, в глаза, и говорит ровно, словно произносит не мнение, а давно проверенную истину:  – Глупо жертвовать собой ради кого-то.  Эти слова, сказанные без эмоций, крадутся внутрь и разрывают изнутри. Я пару раз моргаю, ощущая, как сердце спотыкается, теряет ритм, и эта пауза внутри грудной клетки становится мучительно долгой. Виски пульсируют, будто от холода, хотя вокруг душно, и я чувствую, как глаза предательски наполняются слезами. Отвожу взгляд вниз, и внутри поднимается волна не просто боли, а какой-то тихой, горькой ярости.  Мне хочется сказать ему, что это неправда, что защищать других это не глупо, что человечность не может быть ошибкой, но слова застревают на полпути, когда в памяти всплывает лицо Хару – светлое, испуганное, и как в последний момент оно исчезает в огне. Я зажмуриваюсь, словно это поможет избавиться от образа, бросаю досье Дайки на пол и делаю шаг в сторону, просто чтобы уйти, чтобы не слышать больше этого холодного спокойствия.  Но Куина сразу догоняет меня, и в ее голосе нет укоров, только практичность, отточенная тревогой:  – Ты чего? Чишия прав. Если мы начнем его оправдывать, то все подумают, что шпион кто-то из нас.  – Я поняла. – бросаю, продолжая идти.  Мчусь наугад, к следующему стеллажу, как будто физическим усилием можно прогнать эту внутреннюю дрожь. Выдвигаю папки, просматриваю страницы, фотографии, имена – все кажется бессмысленным, потому что я уже знаю, что не найду ничего, что может спасти того парня. Но все равно продолжаю, потому что именно в этом сопротивлении есть моя человечность, которой не хватает другим.  Куина не отстает, идет рядом, молчит, пока не достает телефон из кармана и протягивает его мне, экран тускло светится в ее ладони: «Осталось: 02:03».  – Мы не успеем ничего найти… – тихо произносит.  Внутри угасает последняя надежда, время утекает, мы ничего не выяснили, а Дайки все еще окружен, и их решение, кажется, уже не изменить. Я выдыхаю с приглушенным стоном и облокачиваюсь спиной о край стеллажа. И вдруг слева от меня из-за толчка падает на пол папка. Я вздрагиваю от резкого звука, и сразу наклоняюсь, поднимая ее, открываю обложку и замираю. Внутри наклеена фотография того самого мужчины, оказывается, Кайто Исикавы, с покрасневшим лицом и глазами, полными праведного гнева. Но под фотографией совсем другие строки, отчетливые: «Тестировщик Пограничья. Объект наблюдения. Уровень допуска: 4. Пограничье – экспериментальная зона».  Я вовсе не думаю, просто резко поворачиваюсь и направляюсь туда, откуда все еще доносится гул голосов, где зреет паника, где тонут последние капли доверия и здравого смысла. Куина идет следом, я чувствую ее за спиной, и это едва ощутимое присутствие придает сил, словно она сама еще не знает, чем все закончится, но ступает рядом, потому что доверяет.  Когда заворачиваю в нужный проход, мне в лицо будто бросает напряжением, в углу, у стоек с планшетами, уже стоит Дайки, в глазах которого бессилие, граничащее с истерикой. Он кричит, надрываясь: – Твари! Вы бесчеловечные твари!  Вокруг него полукольцо из игроков, их лица искажены напряжением, страхом, жаждой избавиться от угрозы, и в этот момент я понимаю, что если не заговорю сейчас, то потом будет поздно, поэтому я поднимаю руку, сжимая папку крепче и громко, насколько хватает голоса, говорю:  – Он не шпион! Я нашла кое-что!  Все замолкают, будто кто-то выключил звук, но тут же подает голос Кайто – резкий, грубый и злой:  – Что ты несешь, девчонка? Здесь все написано! – трясет папкой с досье Дайки, словно это его оружие, единственное и бесспорное.  Но я демонстрирую свою папку, чуть дрожащими пальцами раскрываю ее перед всеми и сдержанно, но твердо отвечаю:  – А здесь написано про тебя. – потом обвожу взглядом собравшихся, – Почитайте!  На мгновение повисает звенящая тишина, я чувствую, как внутри все стягивается. Но игроки, один за другим, стремительно подходят ближе и тянутся к папке – один вырывает ее у меня из рук, нахмурившись, читает вслух, и в этих голосах нет пока ни ярости, ни уверенности, только смутное и подтачивающее недоверие.  – И правда… написано: «тестировщик».  – Что за бред?  – Получается, ты нас всех решил обмануть?!  Палец кого-то из игроков вонзается в грудь Кайто, а он пятится, и глаза его становятся пустыми, в них уже нет гнева, только что-то уродливо-неловкое, как у человека, которого поймали с поличным.  Я знаю, что это досье поддельное, что оно подкинуто, что нас снова ловят на крючок, но я вижу Дайки, как он опускается чуть ниже, и по его лицу снова текут слезы, но в них уже не паника, а облегчение, горькое и искреннее, как у тех, кто почти умер, и все же остался. Я просто понимаю: даже если мир вокруг это обман, сейчас я спасаю человека, просто не даю его сожрать этой системе.  Толпа уже начинает шептаться, кто-то говорит вслух:  – Голосуем против него!  – Да, он точно шпион!  Кто-то кивает, кто-то соглашается, и как только это повторяется третий раз, начинается почти хоровое: «Против него, против него…» Я слышу, как кто-то хлопает меня по плечу, поворачиваюсь и вижу Куину, в ее голосе, усталом, но чуть мягком, звучит что-то похожее на одобрение:  – Похоже, ты все-таки спасла парня. Удача сегодня явно на твоей стороне.  Я смотрю на нее, медленно выдыхая, чувствую, как будто изнутри уходит тяжесть, накопившееся за эти короткие, но бесконечно длинные минуты.  По всему архиву раздается безжизненно-ровный, неумолимый голос системы:  – Первый раунд завершен. Игроки могут пройти к планшетам. Началось голосование. Отведенное время: пять минут.  Я вздрагиваю от того, как резко реальность напоминает, что это не конец, а всего лишь поворот, очередная точка без возврата. Медленно поворачиваю голову и встречаю взгляд Чишии, такой бесцветный, словно он просто наблюдает – даже не глазами, а какой-то своей логикой.  Он не одобряет и не осуждает, просто проверяет: совпало ли то, что он думал обо мне, с тем, что только что увидел. Не знаю, что именно Чишия там решает про меня, и хочу ли знать вообще, поэтому опускаю глаза, чуть нахмурив брови, и делаю шаг в сторону стоек с планшетами.  Люди уже подходят, парами, поодиночке, кто-то быстро, кто-то безразлично. На экранах отображаются фотографии всех восьми участников. Вижу себя на одной из них, Чишию, Куину, Дайки, Кайто Исикаву и еще троих. Слева от меня кто-то шепчет другому: «Ты за кого?», но ответа я не слышу, только сбивчивый, дрожащий ритм чужих дыханий.  Кайто, несмотря на все, идет к одной из стоек, почти волоча ноги, руки трясутся, а лицо по-прежнему остается красным, и губы дрожат, пока он произносит:  – Не голосуйте против меня… Я не тестировщик… Это ошибка… Но его голос тут же перекрывает другой, резкий и раздраженный:  – Молчи, дед! Ты сам натравил нас на пацана, а теперь ноешь? Он просто проходит игры второй раз, а ты связан с этой чертовой системой! Ты тестируешь нас, как крыс!  Я отвожу взгляд, не хочу видеть их лица, не хочу сомневаться, не хочу быть слабой. Уверенно касаюсь экрана и нажимаю на его фотографию, она подсвечивается красным, один выбор из восьми, и словно в ответ, Кайто впереди кричит:  – Это неправда! Вы не понимаете! Все совсем не так!  Но пальцы уже касаются экранов, подтверждают выбор, как приговор. Кто-то из игроков резко говорит: «Поздно оправдываться», другой издает тише: «Он первый начал».  Мужчина отступает назад, будто пытаясь убежать, хотя и сам, похоже, понимает, что от системы не убежишь, и в его глазах что-то звериное, потерянное.  – Это ошибка! Что вы понимаете в этой игре, сосунки?! Вы понятия не имеете, что происходит! Вы… И в тот самый миг, когда слова почти рвутся из горла, его ошейник коротко взрывается, и все заканчивается так быстро, словно его не было вовсе. Только брызги крови летят, оставляя отпечатки на стенах, на полу, на лицах тех, кто стоял слишком близко. Его тело медленно оседает на пол, и я резко отворачиваюсь, еще до того, как он окончательно падает.  И просто стою, не думая, только слышу, как рядом кто-то тяжело выдыхает – может быть, Куина, а может, кто-то другой. И тогда голос системы снова пронзает пространство, лишая его покоя:  – Голосование завершено. Игрок Кайто Исикава не был шпионом. Второй раунд начался. Отведенное время: пятнадцать минут.  Напряжение в архиве тут же возрастает, кто-то вслух шепчет, почти с ужасом: «Как это… не он?», другой голос, чуть громче, растерянно задает вопрос: «А кто тогда?» Люди начинают разбредаться вдоль помещения, не слышно ни криков, ни даже яркой паники – есть только туман неверия, в который каждый уходит сам, с ощущением, что за ним наблюдают, и что он может стать следующим.  Я остаюсь стоять и только сейчас замечаю, как ко мне подходит Дайки – бледный, с трясущимися руками, все еще испуганный, но уже способный поднять голову. Он кланяется, произносит:  – Спасибо, спасибо тебе огромное… Если бы не ты, меня бы убили. Как я могу тебя отблагодарить?.. Я чуть качаю головой, мягко, стараясь не задеть в нем ту хрупкую оболочку, что еще держит его в равновесии.  – Не нужно. Я сделала то, что должна была.  Но он смотрит на меня с каким-то непониманием и, может быть, восхищением, которого я не жду, а затем отвечает:  – Вовсе нет… Ты не обязана была меня спасать. Ты… очень добрая.  – Спасибо. – говорю, выдавливая из себя слабую улыбку, – Мне нужно поискать информацию… я пойду.  Дайки кивает, делает полшага назад, не отводя взгляда, и в его глазах не просто благодарность, а что-то большее. Я отворачиваюсь, не давая себе задержаться в этом взгляде, и ухожу в другой раздел архива, в тот, где еще не была. Провожу пальцами вдоль папок, выхватываю глазами фамилии, которые ничего мне не говорят… пока вдруг не вижу одну и замираю.  «Нираги Сугуру» – имя будто пронзает кожу. Я стою несколько секунд, не в силах понять, зачем мне это, но все же тянусь и вытаскиваю папку, осторожно открывая, вижу его фотографию: взгляд, не терпящий чужого присутствия, резкие черты, пирсинг в брови, в носу… и все равно в этом лице есть что-то уязвимое.  Переворачиваю страницу и читаю текст: «В старшей школе Нираги был жертвой систематических издевательств. Во время одного из инцидентов его использовали как живую мишень, хулиганы забавлялись, кидая в него бейсбольный мяч, за что получали баллы. Нираги молчал, терпел, и не мог ничего сделать. После этого случая начал утверждать, что мир делится на хищников и жертв, что насилие это естественный язык, а слабость – не простительная ошибка. После школы устроился игровым инженером. Изменил внешность, сделал пирсинг, а также оброс новыми идеями. Теперь он уверен, что можно стать сильным, только причинив боль другому. Только сделав кому-то хуже, можно защитить себя».  Дочитываю до конца и закрываю папку, слыша, как сердце ударяется изнутри в грудную клетку, потому что в этом досье я увидела слишком много настоящего и человеческого, даже если искаженного и жестокого.  Я чувствую, что влезла в его душу и сделала это без разрешения, нарушив какое-то молчаливое табу, и теперь мне неловко, не за него, а за себя. Ставлю досье обратно, молча, как ставят назад фотографию на чужом столе, к которой не стоило прикасаться.  Понимаю, что в этом разделе больше ничего нет, и тогда поворачиваю в следующий проход, стараясь идти тихо, словно не хочу спугнуть ни себя, ни собственную мысль, которая все еще крутится вокруг досье Нираги, будто не отпускает меня.  Оказывается, в нем есть что-то глубже… Он не просто смазливый хулиган, а тоже человек, со своими проблемами и тараканами в голове.  Захожу за угол и замираю – передо мной Куина, она держит в руках папку, а рядом, чуть склонившись ближе, стоит Чишия. Они оба сосредоточенно вчитываются в текст, лица серьезные, нет ни тени насмешки, и в следующую секунду я вижу свою фотографию на первом листе, до боли узнаваемую. Куина резко поднимает на меня глаза, словно поймана на месте, где не должна быть, и захлопывает папку. Чишия чуть отстраняется, глядя на меня спокойно, но с оттенком чего-то, что я не могу назвать.  – Извини… – торопливо произносит Куина, – Мы не должны были это читать.  И осторожно протягивает папку мне, как будто знает, что я сейчас разобьюсь внутри. Я беру ее, не сразу решаясь открыть, и понимаю, что это и есть карма – я смотрела в чужую душу, читала историю Нираги, не спросив, а теперь кто-то сделал то же самое со мной. И теперь мне уже не хочется знать, что там написано, но еще меньше хочется не знать.  Открываю, лист медленно разворачивается и будто трещит внутри меня. Черный текст на белом фоне, аккуратный и объективный, почти медицинский: «Последние четыре года негативные отношения с семьей, особенно с отцом. Отстраненность, закрытость, повышенная чувствительность к критике. Девять лет дружбы с Хару Норайо, учеником параллельного класса, которого Хина считала самым близким человеком. Погиб четыре года назад в результате пожара в заброшенном пансионате – в момент, когда пытался вытолкнуть Хину через окно, спасая от огня. Девочка получила ожоги второй степени, но выжила. После инцидента проявления ПТСР, в частности: синдром выжившего, тревожные расстройства, ночные кошмары, трудности с доверием, повышенная эмпатия к людям в уязвимом положении».  Я читаю и чувствую, как в горле встает ком, словно слова становятся осколками, режут изнутри, но я не могу остановиться – читаю снова и снова, как будто хочу убедиться, что все это правда, не выдумка, а реальность, которую кто-то хладнокровно разложил по строкам, не оставив там ни одного теплого места. Верчу головой, пытаясь сбросить наваждение, но не могу – слезы сами наполняют глаза, стекают по щекам, горячие, болезненные, стыдные, и я уже не могу понять, что именно так больно – досье, Хару, взгляд Куины, осознание, что все это про меня.  Грудная клетка словно схлопывается, внутри будто трещина, слишком старая, чтобы болеть, и все же болит. Я ощущаю себя прямо сейчас там, в дыму, в пепле, стою в охваченном пламени здании, и Хару кричит: «Беги, Хина! Выбирайся!», а я бегу, выживаю, остаюсь.  Горло сжимается судорогой, дыхание становится рваным, каждый вдох как острие, протыкающее изнутри. Ошейник будто душит, пальцы дрожат, я не чувствую пола под ногами, кажется, что мир отклеивается от меня, словно я не здесь, а в теле кого-то другого, и все это происходит с ней, не со мной.  Все плывет, я слышу, будто издалека, голос Куины – глухой, в искаженном эхе:  – Эй… Ты как?  Но не могу ответить, я даже не уверена, могу ли моргнуть, просто стою, расколотая на мелкие, острые осколки.  И вдруг прикосновение – кто-то мягкл берет меня за запястье, и этот контакт словно возвращает часть меня обратно в тело. Я поднимаю глаза и вижу Чишию, его лицо спокойное, голос ровный, удивительно тихий:  – Присядь. Дышать так будет легче.  Я подчиняюсь, опускаюсь на пол, как по команде, руки на коленях, плечи дрожат, дыхание рвется, неровное, голова кружится, а зрение как через мутную воду.  Это не со мной. Это не я. Это… не я.  Чишия садится напротив, на корточки, ближе, но не вторгается, просто рядом, будто центр какой-то устойчивости в мире, который разваливается.  – Все в порядке. Слушай мой голос. – медленно говорит, – Назови пять предметов, которые ты видишь.  Я зажмуриваюсь, слезы все еще льются, дышать трудно, а потом, через несколько секунд, открываю глаза и смотрю вокруг, цепляясь за то, что действительно есть.  – Стеллаж… папки… – голос срывается, опускаю взгляд, – Свои шорты… браслет Пляжа… подвеску.  – Хорошо. – мягко отвечает, – Теперь четыре, которые ты слышишь.  – Твой голос… чужие шаги… мое дыхание… шелест бумаги. – Умница. – спокойно говорит, – А теперь три, которые можешь понюхать.  Я морщу нос, пытаясь уловить запахи, возвращаясь в тело, в реальность.  – Одеколон… запах бумаги… и мусор.  Чишия едва усмехается уголком рта: – Запомни: даже неприятные запахи тоже реальны. Теперь скажи два, к которым можешь прикоснуться.  Я снова опускаю взгляд, медленно касаюсь его запястья, осторожно, словно это что-то хрупкое.  – Ты… и моя подвеска.  Сжимаю ее в пальцах – это движение кажется осмысленным, будто маленький якорь, удерживающий меня на поверхности.  – Остался один. Назови то, что можешь попробовать на вкус.  Я прикрываю глаза, медленно вдыхаю через нос, в голове все еще шумит, все еще дрожит земля под ногами, но я стараюсь удержаться в этом голосе, в его спокойствии, словно хватаюсь за него обеими руками. – Торт… из той вечеринки… с клубникой… – выдыхаю, и только сейчас замечаю, что воздух входит глубже, спокойнее.  Что-то внутри меня отступает, не исчезает, но смещается. Паника не уходит одномоментно, она словно оттекает, как вода, медленно покидающая плотный берег. Шум все еще стоит в голове, сердце бьется, но не колотится, мышцы будто только сейчас вспоминают, как можно не сжиматься. Я чувствую, как тело становится моим снова – не полностью, еще зыбко, но все же возвращаюсь. Слева рядом опускается Куина – она не суетится, не спрашивает лишнего, просто садится на корточки, ее рука скользит по полу в каком-то бессознательном жесте равновесия. И только спустя пару секунд, глядя мне в лицо, тихо спрашивает: – Тебе уже легче?.. Это… Но прежде чем она заканчивает, Чишия спокойно поворачивает голову к ней, и его голос остается ровным, будничным:  – Это была паническая атака.  Я сглатываю, чувствуя, как пересохло в горле, и шепчу, не глядя прямо:  – А ты… Он сразу понимает, о чем я, и отвечает спокойно, как будто это вообще не требует обсуждения: – Я врач. – делает паузу, – Ты справилась.  Эти слова как тепло, прошедшее по позвоночнику, как разрешение, как точка, которая может быть концом чего-то острого и началом чего-то теплого. Я снова вдыхаю, на этот раз глубоко, так, что воздух доходит до самого низа легких, расправляя то, что до этого было сжато в комок. Мир будто возвращает мне цвет, чуть-чуть насыщеннее, чем минуту назад. Медленно поднимаюсь, не торопясь, вытираю лицо рукавом, чувствуя, как щеки еще влажные. И тогда, внезапно, даже для самой себя, я обнимаю его – просто приближаюсь на шаг, и обвиваю руками его плечи, медленно, неуверенно, как будто прошу прощения за жест, но не могу не сделать его. Чишия остается почти неподвижным, но я чувствую: он не отстраняется, и этого достаточно. – Спасибо… – говорю, чуть тише, почти в его плечо, – За помощь. Он лишь слегка кивает, и в этом жесте вся его суть. Я аккуратно отступаю и опускаю руку в карман, пальцы нащупывают телефон. Вынимаю его, на экране высвечивается: «Осталось: 05:34». Куина поднимается рядом со мной и говорит:  – Ты… можешь идти?  – Да. – киваю, уже увереннее.  – Я пойду с тобой. Осмотрим следующий раздел. Здесь… ничего не осталось.  Я ловлю в ее словах не столько предложение, сколько теплую поддержку, как если бы она говорила: «ты не одна». И мы идем дальше вдвоем, мимо папок, мимо стеллажей, оставляя позади холодный след страха.  В следующем разделе уже кто-то есть – трое игроков: девушка в углу, сжата в себе, и двое парней, что-то обсуждающих – один усмехается, другой хохочет. Но как только они замечают нас, тут же напрягаются, резко оборачиваются, и один говорит с вызовом:  – Вы че тут забыли? Это наш раздел!  Куина делает шаг вперед – уверенно, с таким выражением лица, что в воздухе будто прибавляется напряжение.  – Покажи, где это написано, умник. – бросает, – О чем это вы тут шепчетесь?  Я нахмуриваюсь, наблюдая за ситуацией и чувствуя, как внутри снова дрожит что-то нехорошее. Один из парней, с ухмылкой и презрением, говорит:  – Ты че, кисуля, в себя поверила? Брысь отсюда.  Я делаю шаг вперед, мой голос негромкий, но четкий:  – В чем проблема? – стараюсь заглянуть за плечи парней, на девушку в углу, встаю на носочки, пытаясь поймать ее взгляд, – Они тебя обижают?  Она резко мотает головой, быстро, словно это автоматическая реакция, и ей страшно говорить правду. Но взгляд… испуганный и зажатый говорит за нее, и я все понимаю без слов.  Куина делает еще один шаг вперед, в ее голосе теперь уже нет ни капли мягкости, он холодный и твердый:  – Вы охренели, отморозки? Отвалите от нее!  Я непроизвольно чуть округляю глаза, потому что впервые вижу Куину такой – не просто уверенной, а грозной, хищной, сжатой в гнев. Она расправляет плечи уже угрожающе.  Парни напрягаются, один из них делает шаг в нашу сторону, потом второй, уже не с ухмылкой, а с раздражением. И я чувствую, как вновь накатывает тревога, как всплеск чего-то, похожего на предчувствие. Сжимаю подвеску в пальцах, просто чтобы помнить, где я.  Один из них делает резкий шаг вперед – плечо подается, рука поднимается, и я понимаю, что он хочет толкнуть Куину, как делают те, кто уверен, что им ничего не будет в ответ. Но Куина вдруг опускается, словно просчитала его движение заранее, разворачивается, и резким, четким движением бьет его ногой в живот – точно, как человек, который привык контролировать силу. Он отлетает назад, не падает, но сгибается и кашляет, на лице удивление, будто до этого он никогда не сталкивался с сопротивлением.  Парень цепляется за локоть друга, пытаясь удержать, но тот уже в движении, и все происходит слишком быстро. Он бросается на меня, не думая, просто с агрессией, не как на равную, а как на жертву. Я не успеваю отступить, его вес сбивает меня с ног, и я падаю на спину, чувствуя, как холодный пол касается лопаток.  Но паники нет, только пустое, тихое понимание: или я, или он. Сжимаю кулак и со всей силы бью его в челюсть, не думая о том, как больно будет руке. Парень вздрагивает, но не слезает с меня, тогда я вцепляюсь в его горло – рефлекторно, всеми пальцами. Он краснеет, хрипит, но продолжает давить на меня сверху, и вдруг его вес резко исчезает.  Кто-то сдергивает его с меня, резко, грубо, с силой. Я вижу, как он отлетает в сторону, падает, и передо мной находится Дайки – он стоит между мной и парнями, лицо красное, дыхание неровное, и голос его звучит впервые не растерянно, а почти яростно:  – Вы уже на девушек бросаетесь… Совсем больные? Отвалите от них!  Он подает мне руку, я хватаюсь за нее, поднимаюсь на ноги, чувствуя, как колени дрожат. В этот момент в поле зрения появляется Куина, она снова отбивается, теперь руками, толкает второго парня, тот пятится, с ненавистью, но уже без желания продолжать, и бросает на прощание:  – Встретимся на голосовании, суки!  И они уходят, громко топая ногами и разбрасывая агрессию. Мы остается – я, Куина и Дайки, а в углу та самая девушка, маленькая, худенькая, прижавшаяся к стене. Она дрожит, но поднимает глаза и говорит едва слышно:  – Спасибо… Я правда не знала, что делать.  – Все нормально. – отвечаю, пытаясь улыбнуться, – Главное, что они ушли.  Куина кивает, но в ее взгляде не прошедший холод, она сдержанна, но решительно говорит: – Нужно проголосовать против кого-то из них. Иначе они проголосуют против нас.  – Давай за того, кто напал на тебя. – предлагаю, глядя на нее, – Он первый начал.  – Я найду Чишию и предупрежу его. – снова кивает.  И разворачивается, уходя быстрым шагом, ее фигура исчезает между рядами, как волна, унося с собой напряжение, которое все еще стоит у меня под кожей. Я только сейчас оборачиваюсь к Дайки, все было так стремительно, словно дыхание догнало меня только спустя минуту, и тихо, почти по инерции, говорю:  – Спасибо.  – Не за что. – отвечает, тепло улыбаясь, – Я ведь твой должник.  И в этот момент голос системы прорезает воздух, как ледяная лента:  – Второй раунд завершен. Игроки могут пройти к планшетам. Началось голосование. Отведенное время: пять минут. Я бросаю взгляд в проем – вокруг уже начинают расходиться, и мы вместе с той девушкой и Дайки двигаемся туда же, к стойкам. Ее руки слегка дрожат, и я иду чуть ближе к ней, как будто своим шагом могу защитить.  Вижу Куину – она уже рядом с Чишией, показывает пальцем на того парня, что пытался ее ударить. Чишия смотрит спокойно, без комментариев.  Я подхожу к своей стойке, планшет холодный, экран загорается, и среди остальных фотографий присутствует его – взъерошенные волосы, спортивная кофта, взгляд, в котором злость не от мира сего, лет двадцать пять, не больше. Я даже не знаю его имени, не знаю, что с ним было раньше, но понимаю одно: если я не проголосую, Куина может быть следующей, и я касаюсь его изображения.  Это не месть. Это выбор.  Постепенно все собираются у стоек, кто-то быстро выбирает, кто-то колеблется, задерживается, жмет губы, словно принимает решение, от которого зависит их собственная жизнь – так и есть, к сожалению.  Проходит минута, тишина вязкая, напряженная. И вдруг тот самый парень, злой, с тяжелым подбородком, поворачивается к Куине и ухмыляется:  – Ну что, сейчас увидишь, каково… Он не успевает договорить, как его ошейник взрывается – коротко, с механическим щелчком и глухим хлопком. Его тело сотрясается, а затем падает на пол.  Его друг тут же бросается к нему, опускается рядом, трясет за плечо, тараторя:  – Ватанабэ! Ты… чего ты…  – Голосование завершено. Игрок Ватанабэ Макото не был шпионом. Третий раунд начался. Отведенное время: пятнадцать минут.  Я выдыхаю от бессилия – так мы не выиграем, мы просто будем и дальше убивать тех, кто не виноват, по очереди, до последнего. Подхожу к Куине и Чишии – мне нужен их взгляд, хотя бы что-то постоянное среди всей этой абсурдной, расползающейся реальность.  – Кто в конце концов может быть шпионом? – тихо говорю, – Точно не Дайки… – смотрю в сторону, где стоит он, затем скольжу взглядом по остальным, – И не та девушка… слишком напугана для шпиона. Какие идеи?  Куина хмыкает, устало пожимает плечами и бросает взгляд на Чишию, обращаясь к нему:  – Вся надежда на тебя. Разгадай эту загадку, ты же умный.  Он молчит, его глаза скользят по участникам, потом по стеллажам. Я чувствую, как он что-то просчитывает, подбирает, сопоставляет, но в следующую секунду происходит то, к чему мы не были готовы.  Тот парень, друг Ватанабэ, выбегает из раздела, в его руках папка, в глазах безумие, и он кричит, так громко, что воздух дрожит:  – Ты шпионка! – тычет пальцем в меня, словно хочет прожечь, – Из-за тебя мы все здесь собрались! Из-за тебя погиб Ватанабэ!  Я машинально отступаю на шаг, как будто физически ощущаю его обвинение, хмурюсь, пытаясь понять, что происходит.  – С чего ты взял, что я шпионка?  – Тут сказано, – поднимает папку над головой, как трофей, – Что ты поставляешь информацию обо всех нас системе! Очевидно, шпионка ты!  Я замираю, словно удар пришел в самую суть, где я не могу защититься, потому что знаю: это неправда, но ведь кто будет разбираться, если слова уже запущены. Смотрю на эту папку, поднятую в воздух, и понимаю, что это явно не та, которую держала Куина, это другая – подделка, обманка.  Я сглатываю, не в силах пошевелиться, но Куина уже делает шаг вперед, и ее голос звучит твердо и резко:  – Это поддельное досье. Я видела настоящее.  Парень не слушает, его глаза полны злости, он буквально выталкивает слова наружу:  – Защищаешь ее? Конечно, подружки! А вот моего друга вы убили!  Я ощущаю, как взгляды окружающих начинают притягиваться к нашему островку напряжения, и понимаю: стоит лишь искре коснуться воздуха, и все взорвется, и, скорее всего, взорвусь я, в самом буквальном смысле, на следующем голосовании.  И вдруг, из этой тягучей и полной чужого шепота тишины выходит один ясный, совершенно спокойный голос.  – Она не шпионка. – говорит Чишия, и эта фраза будто мягкий удар в стену лжи.  Я резко поднимаю на него взгляд, и мир словно чуть замирает – он делает паузу, в которой я могу позволить себе вдохнуть чуть глубже, а потом он говорит:  – Здесь нет шпиона среди людей.  Парень нахмуривается, как будто услышал загадку, но слишком зол, чтобы разгадывать. – Как это? – спрашивает, – А кто тогда шпион?  – Система. – спокойно отвечает Чишия.  – Но мы должны проголосовать против шпиона! – голос парня дрожит, будто он уже понимает, что теряет контроль, – Нельзя проголосовать против системы!    – Нет. – говорит Чишия, и в его голосе только врачебная точность, – В правилах говорилось, что мы должны найти шпиона до того, как он уничтожит нас. Голосование - всего лишь дополнительный этап, чтобы сократить количество игроков. Вот и все.  Я открываю рот, не зная, как выразить восхищение, которое подкрадывается к горлу вместе с изумлением – он все это время видел дальше, тоньше, читал между строк, пока мы искали виноватых среди себе подобных.  Куина кивает едва заметно, ее взгляд быстрый и одобрительный, как между соратниками, которые знают цену друг другу.  А парень все еще борется, потому что ему некуда деться со своей злостью:  – Как мы… как мы должны доказать системе, что она шпион?  Чишия поворачивает голову в сторону, не спеша, словно уже давно знал, куда смотреть, и его взгляд упирается в участок стены, где ярким пятном горит красная кнопка – до этого она точно не бросалась в глаза, и я моргаю, пытаясь вспомнить, были ли она там всегда, или появилась только сейчас, в момент, когда все звенья соединились в одну цепь.  – Стоит попробовать нажать на ту кнопку. – тихо отвечает Чишия, – Я предполагаю, что это и есть ответ.  Все поворачивают головы вслед за ним, в воздухе будто разряжается напряжение, но не исчезает, лишь замирает в предвкушении. Дайки делает шаг вперед, хмурится и спрашивает:  – А почему ты раньше не сказал о ней?  – Я не был уверен. – спокойно произносит Чишия, – Это вполне могла быть ловушка. Но теперь мне все ясно.  И в этих словах звучит не оправдание, а просто правда. Дайки почти сразу направляется к кнопке, не оглядываясь, его ладонь уверенно ложится на нее, и в ту же секунду в стене начинает двигаться панель, плавно отъезжая вбок, открывая проход. Я делаю шаг ближе, и все вместе мы тянемся вперед.  За стеной тишина и холодный свет, комната, которую никто не должен был увидеть: мониторы, беспорядочно мигающие экраны с улицами Токио, камеры наружного наблюдения, множество проводов, стеллажи с папками, пара кресел на колесиках, в которых никто не сидит, но которые словно только что покинули люди.  Я замираю у самого входа, смотрю на этот зал безмолвного слежения, и вдруг чувствую, как к горлу подступает понимание: мы все это время были просто наблюдаемыми, подопытными, участниками в чьей-то системе, где шпион не скрывался среди нас, потому что он всегда был над нами. Я выдыхаю и, не отводя взгляда от экрана, произношу:  – Шпион - это архив…  И система отвечает, холодным и безэмоциональным, как всегда, голосом:  – Поздравляем! Игроки нашли шпиона. Шпионом оказался архив. Игра завершена. Ощущение нереальности держится еще несколько секунд – кто-то ахает, кто-то вслух произносит: «Господи…», а у кого-то отступает злоба, потому что теперь уже не на кого ее направить.  И только потом все постепенно начинают расходиться, и прошедшая буря отступает, оставляя после себя тишину и усталость.  Я иду рядом с Куиной, Дайки и Чишией, вместе мы выходим в просторное фойе, где на огромном мониторе вырисовывается строка: «Виза – 4 дня». На шее что-то щелкает, и я чувствую, как ошейник ослабевает сам по себе, затем раскрывается и падает мне в ладонь. Остальные делают то же самое: кто-то облегченно выдыхает, кто-то просто швыряет его на стол.  Я кладу свой рядом с другими, потом вынимаю телефон из кармана, смотрю на экран, который гаснет, будто уже не нужен, и оставляю его там же, рядом. Когда поворачиваю голову, то вижу, как Дайки подходит ко второму столу, берет карту, Шестерку бубен, и сжимает ее в ладони, словно она принадлежит ему.  Чишия и Куина выходят вперед одновременно, их шаги как будто подстроены друг под друга, словно они все это уже проходили, и не нужно слов, чтобы понять, что делать дальше. Я остаюсь чуть позади, наблюдая за ситуацией.  Куина смотрит на Дайки спокойно, даже дружелюбно, но в голосе звучит твердость:  – Отдай карту, пожалуйста.  Дайки разворачивается, прижимая карту к груди чуть сильнее, как будто боится, что ее отберут силой, и спрашивает:  – Почему это?  – Нам она нужна. – ровно отвечает Чишия.  – Может, мне она тоже нужна. – резко бросает Дайки, чуть щурясь, словно начинает что-то подозревать.  Между Куиной и Чишией пробегает взгляд – короткий, и в нем больше, чем в любой реплике: они что-то решают, на что-то соглашаются, и я понимаю, что даже не хочу вмешиваться, потому что эта карта – не просто бумажка, она должна быть доставлена Шляпнику.  – Тогда пойдешь с нами. – чуть улыбается Куина, – Мы не отпустим тебя с картой, даже не надейся.  – Что вообще происходит? – вскидывает руки в стороны, словно отмахивается от всего сразу, – Куда это: с вами? Может, вы маньяки какие-то.  Я не выдерживаю, смеюсь тихо и коротко, но понимаю: Пляж – не место для наивных, и я никому не пожелала бы туда попасть. Тогда я все же делаю шаг вперед, потому что не хочу, чтобы он оказался там просто из-за глупости.  – Лучше просто отдай карту. – мягко говорю, – Не стоит идти с нами.  Он смотрит на меня с удивлением, словно пытается прочитать, верю ли я в то, что говорю, и его голос звучит чуть тише:  – Ну если ты с ними… то я тогда тоже пойду.  Я вскидываю брови, потому что он сказал это так безрассудно, будто это приглашение на кофе, и замечаю, что Чишия выгибает бровь, а на его лице появляется эта легкая, насмешливая улыбка.  Я уже собираюсь ответить, что Дайки там не понравится, но Куина, как назло, опережает меня и выдает:  – Тебе там очень понравится. Пошли.  Я тихо выдыхаю, даже немного разочарованно, но Дайки пожимает плечами, кивая, и вариантов не остается. Мы выходим вместе, и я чувствую, как странно пусто становится внутри здания, которое мы только что покинули, словно все, что там происходило, теперь принадлежит другой жизни. А впереди снова улицы, дорога и Пляж, который ждет нас с его законами, картами и людьми.  Мы идем молча, и даже ветер больше не трогает листву, будто город вовсе вымер. Только собственные мысли скребутся изнутри, не давая отдохнуть. Я не думаю, просто тянусь к карману шорт, достаю уже почти пустую пачку сигарет, но тут рядом, сбоку, звучит голос Куины, усталый, но живой:  – О, нет, пожалуйста… Только не при мне, я сейчас в завязке…  Я резко поворачиваю голову, почти со вздохом, потому что не ожидала, что это так важно. Она смотрит на меня не в шутку – взгляд чуть напряженный, но в нем есть что-то уязвимое, словно одна затяжка может все поломать, и я не спорю.  – Хорошо. – спокойно отвечаю, – Как скажешь.  Сигареты отправляются обратно в карман, а Куина выдыхает через нос и говорит чуть тише:  – Спасибо.  – Так куда мы идем все-таки? – подает голос Дайки, чуть громче, чем нужно.  – На Пляж. – бросает Куина, – Тебя потом посвятят во все правила, мне сейчас лень рассказывать.  Он хмыкает, щурится, смотрит на нее с подозрением, но вопросов не задает, просто шагает рядом. И вдруг Чишия выставляет перед ним ладонь, запрашивая то, что Дайки должен отдать – карту, а тот бросает на его руку недоверчивый взгляд и выдает:  – Карта это гарантия моей безопасности. Если отдам ее вам, непонятно, что вы со мной сделаете.  Я поворачиваюсь, чуть замедляя шаг, смотрю на него в упор, и мой голос звучит без упрека, но твердо:  – Дайки… ты действительно думаешь, что мы планируем тебя убить? Зачем это нам?  – Не знаю. – пожимает плечами, – А тебе очень нужна карта?  – Нам нужно отдать ее кое-кому. – говорю, чуть наклоняя голову, – Иначе убьют нас. Так что в твоих руках она не гарантия безопасности, а бомба замедленного действия. Или быстрого… кто знает, когда тебя поймают.  Он замирает, словно переваривает эти слова, потом сжимает губы, думает еще пару секунд, и, не говоря ни слова, протягивает карту Чишии. И только тогда мы продолжаем идти, и вот уже виден отель – знакомые очертания, утомительная роскошь фасада, которую трудно забыть. Мы заходим в здание, день клонит к вечеру, и сквозь открытые двери внутреннего двора уже несется громкая музыка, грохочет басами по полу, кричат голоса, кто-то смеется, кто-то спорит – и все это будто не имеет ко мне никакого отношения, я лишь смотрю на это сквозь мутное стекло.  – А у вас тут весело. – бросает Дайки.  Мы проходим мимо, идем к лестнице, поднимаемся на второй этаж. Коридоры полутемные, здесь все кажется более отдаленным от всего того, что происходит внизу. И когда мы подходим к массивным дверям кабинета Шляпника, Куина вдруг останавливается, кладет руку на плечо Дайки и говорит, поворачиваясь к нам:  – Я отведу его. Вы не идите, а то Шляпник сейчас может отдыхать.  Чишия кивает, коротко и без лишних слов, протягивает ей карту, и она забирает ее, а я просто наблюдаю, как Куина стучит в дверь. Почти сразу появляется один из боевиков и, не глядя на нас, впускает их внутрь. Дверь захлопывается и в коридоре вновь становится тихо.  Я выдыхаю, чувствуя, как плечи немного оседают, и только теперь замечаю сбоку, справа от себя, узкую, неприметную дверь. Видимо, выход на балкон – она ничем не выделяется, разве что редким светом, который пробивается из-за стекла.  Я не говорю ни слова, просто открываю дверь, и выхожу туда, где прохладный, свободный воздух. Балкон небольшой, но с него открывается вид вниз, где все еще звучит музыка, где игроки пьют и будто бы живут.  Опираюсь на перила, вытаскиваю сигареты, на этот раз не спрашивая разрешения, и закуриваю, вдыхая глубоко, словно этот дым способен разложить все внутри по полочкам.  И вдруг рядом легкие шаги, которые я чувствую сразу – это Чишия. Он молча становится рядом, руки в карманах, взгляд сначала вниз, туда же, куда смотрю я, а потом чуть выше, на небо, на закат – оранжевый, переливающийся медью, такой красивый, что больно.  И тогда он тихо, но достаточно четко, чтобы я услышала, произносит:  – Я подумал над своими словами… или… даже принципами. – замолкает, несколько секунд обдумывая, – И мои взгляды изменились.  Я поворачиваю голову к нему, его лицо все в отсветах заходящего солнца, линии скул мягче, глаза чуть прищурены, словно свет действительно касается его изнутри.  – Насчет чего? – спрашиваю, и голос звучит чуть тише, чем я хотела, почти шепотом.  Чишия не смотрит на меня, только вдаль, и говорит спокойно, почти как констатацию:  – Жертвовать собой ради кого-то… не глупо.  Я замираю, потому что эти слова попадают в точку внутри, которая для меня очень важна. Они простые, но такие… настоящие. И, на какое-то мгновение, мне кажется, что Чишия открывает передо мной дверь в себя, мягко и аккуратно, по-своему, но тем не менее очень искренне.