Минор (Чишия х ОЖП | Алиса в пограничье)

Чишия действительно уходит, тихо и без комментариев, а я остаюсь одна, присаживаясь на край кровати, скрестив руки на коленях, и какое-то время просто наблюдаю за щенком, как он лежит, поджав под себя заднюю лапку, чуть сопит, дергается во сне, как будто не до конца верит, что опасность миновала.  Спустя несколько минут дверь снова открывается, и Чишия, как ни в чем не бывало, возвращается, держа в руках жестяную банку, пластиковую бутылку с водой и маленькую мисочку, которую явно прихватил где-то из кухни. Я поднимаю на него взгляд и, не сдерживая улыбки, говорю:  – Ого, а ты постарался.  Он бросает в мою сторону ленивый взгляд, привычно равнодушный, но в нем нет ни раздражения, ни скуки, скорее, тихая констатация:  – Не умирать же ему с голоду.  Я тихо смеюсь, на мгновение забывая, где мы, и все кажется почти обыденным. Чишия открывает банку, опускает ее на пол, рядом ставит мисочку с налитой водой, и все это делает с бесконечно неторопливой точностью. Я осторожно подхватываю щенка, чувствуя, как он слабо сопротивляется, и аккуратно ставлю его перед мисками, сама присаживаюсь на корточки рядом, чуть придерживая его под животик. Он принюхивается, потом тянет мордочку вперед и ест, с таким аппетитом, словно доверяет нам на все сто.  – И что ты собралась с ним делать? – спрашивает Чишия, не отводя от меня взгляда, – Будешь держать его прямо тут?  – Мне больше негде… – тихо отвечаю, пожимая плечами, – Пусть встанет на лапы, а там посмотрим.  Он поджимает губы, будто решает для себя, как сильно стоит втягиваться во все это, когда дверь вдруг резко распахивается, и в комнату, пошатываясь, врывается Куина. У нее красные глаза, по щекам размазались темные потеки туши, она вся какая-то расклеенная, неуверенная в движениях, и при этом все равно прекрасна в этой своей беспомощности.  – Чего же вы убежали? – всхлипывает, хватаясь за косяк, и я сразу отхожу чуть в сторону, прикрывая собой щенка, чтобы он остался вне поля зрения.  – А ты чего плачешь? – спрашиваю, уже чувствуя, как вновь становится неспокойно. Куина, едва стоя на ногах, опускается на край кровати, и когда она садится, ее плечи дрожат, а голос звучит тише обычного:  – Мне стало нехорошо… и я ушла оттуда.  Я осторожно подхожу ближе, все еще прикрывая щенка, но взглядом скользя только по ней, и спрашиваю так мягко, как только могу, стараясь не задеть ни одну невидимую рану:  – Тебя кто-то обидел?.. Чишия не произносит ни слова, но я замечаю, как он чуть прищуривается, словно считывает ее неуверенные жесты и находит в них больше, чем слышится в словах. Но Куина покачивает головой, и, наконец, выдыхает:  – Нет, просто… Дайки снова начал что-то рассказывать, а я… я вспомнила про маму, и мне стало так грустно.  Я медленно опускаюсь рядом, садясь на кровать, аккуратно приобнимаю ее за плечо, стараясь не давить, не утешать слишком навязчиво, просто дать ей знать, что она не одна, даже в этом месте. Куина вытирает щеки тыльной стороной ладони, шмыгает носом, и ее голос срывается на выдохе: – Она… сейчас в больнице. А я застряла здесь, понимаешь? Мне так хочется ее увидеть… Я должна быть рядом и заботиться о ней.  Я сжимаю ее плечо чуть крепче, стараясь передать хоть крупицу своей пусть неумелой, но настоящей поддержки.  – Я понимаю. Все мы здесь боремся, чтобы выбраться… Кто-то ради себя, а кто-то, как ты, ради тех, кто остался там. Ты обязательно ее увидишь. – Она у меня хорошая. – продолжает Куина, уже мягче, – Я сильно скучаю за ней. Поэтому и курить бросила, чтобы не умереть раньше времени.  – Все будет хорошо. – добавляю, с теплом в голосе, – Ты же сильная, Куина. И твоя мама тебя очень любит. Ты выберешься отсюда и сможешь ей помочь. Я верю.  Она кивает, вытирает слезы ладонью, и уголки ее губ чуть приподнимаются в самой маленькой улыбке. Мне хочется сказать что-то еще, но щенок вдруг издает негромкий, едва слышный писк, привлекая наше внимание, и я замираю, а затем слишком медленно поворачиваю голову в сторону, надеясь, что мне просто показалось.  Куина хмурится, обводит комнату взглядом, пытаясь понять, откуда пришел этот тихий звук, и настороженно спрашивает, отвлекаясь от проблем:  – Что это было? Я спешно отрываю глаза от щенка, слабо улыбаюсь, бросаю короткий, умоляющий взгляд на Чишию, и выдыхаю:  – Ээ… ничего… это просто… – и не нахожу ничего лучше, чем выдать первое, что приходит на ум, – Это у Чишии живот бурчит.  Он тут же вскидывает брови, будто удивляясь, как легко я могу его подставить, а потом издает короткий смешок, в котором есть, к моему облегчению, что-то вроде игры.  – Какой-то странный звук. – бормочет Куина, – Чишия, у тебя что, проблемы с желудком?  Я не выдерживаю и тихонько смеюсь, пряча лицо в ладонях, потому что все это уже совсем выходит из-под контроля, но Чишия, на удивление, не отступает, подхватывает, и с ленивой невозмутимостью произносит:  – Ничего не ел, вот и живот завыл.  Я на секунду замираю, удивленная его готовностью подыграть, словно он вовсе не тот, кто держит дистанцию и играет в холод, а потом едва не вздрагиваю, когда щенок снова издает писк, только на этот раз громче и отчетливее. Куина сразу выпрямляется, взгляд становится резким, и она говорит твердо, с полной уверенностью:  – Так, это точно не живот.  Я жмурюсь, чуть кривлюсь, как ребенок, которого поймали на шалости, и понимаю, что скрывать уже бессмысленно – правда расползается по комнате быстрее, чем я могу ее остановить. Куина встает, обходит кровать, и ее глаза тут же округляются, когда она замечает щенка.  – А он здесь откуда? – восклицает тихо, но с явным удивлением.  Чишия, все так же вальяжно откинувшись на подушки, смотрит на нас с полуулыбкой, будто наблюдает не за нарушением правил, а за каким-то абсурдным цирком, где ему уже понятно, чем все закончится. Я торопливо встаю, делаю шаг вперед, прикрывая щенка собой, и тихо, почти умоляюще говорю:  – Только не говори никому, пожалуйста… У него лапка сломана, я хочу ему помочь.  Куина открывает рот, словно собирается что-то возразить, но вместо этого медленно опускается на колени, пытается осторожно взять щенка на руки, но у нее выходит не очень, и щенок начинает пищать от боли, заставляя ее тут же отпрянуть.  – Не сломай ему вторую лапу. – сухо комментирует Чишия, – У меня бинтов не хватит.  Куина тут же шикает на него, вынимает подушку из-под его головы и, не задумываясь, с размаху бьет его по животу, а потом отходит назад, фыркая:  – Нашелся здесь ветеринар.  Чишия молча поднимает подушку, метко запускает ее обратно, попадая ей прямо в плечо, Куина охает, хватает ее и кидает в него в ответ, и в какой-то момент они оба будто забывают, где находятся, и начинается самый настоящий бой подушками, где уже не важно, кто врач, кто боец, кто прячет щенка в комнате, только легкий смех, и подушки, летающие туда-сюда. Оказывается… Чишия умеет веселиться. – Не попадите в щенка! – смеюсь, инстинктивно прикрывая собой маленькое тельце от подушек.  Но в следующую секунду одна, с предательским глухим хлопком, попадает уже в меня – я ловлю ее, прижимая к себе, и поднимаю глаза, сначала на Куину, которая стоит с легкой отдышкой, прищурившись и чуть растеряно глядя на меня, потом смотрю на Чишию, который усмехается с ленивым ехидством, не скрываясь. Я кидаю подушку в него с чувством справедливости – пусть получит.  – Эй! А я-то тут при чем? – спрашиваю, уже не сдерживая легкий румянец на щеках и дрожащий от веселья голос.  Отмахиваюсь от очередного удара, который приходит слишком быстро, а Куина перехватывает подушку, встает напротив Чишии и радостно говорит, обращаясь ко мне, почти заговорщицки:  – Давай просто побьем его.  Я прищуриваюсь, с улыбкой наблюдая, как Чишия вскидывает брови, чуть привстает и с видом невинного обвиняемого отвечает:  – Мы о таком не договаривались.  Я киваю Куине в ответ, ощущая, как в груди становится совсем спокойно, обхожу кровать, беру вторую подушку и легко бью Чишию в бок, скорее из-за того, что вдруг захотелось тактильности и доказательства, что он живой. Куина сразу присоединяется, но Чишия быстро перехватывает мою подушку, и начинается настоящий хаос.  В какой-то момент Куина в шутку толкает меня локтем в бок, и я, не удержавшись, со смехом откидываясь назад, падая на кровать и плечом внезапно прижимаясь к Чишии. В ту же секунду ощущаю, как он чуть напрягается, поворачивает голову ко мне, и я тоже поворачиваюсь, смеюсь уже тише, наши взгляды встречаются – совсем близко, на пару вдохов. И вдруг в нас снова прилетает подушка, прямо между, с каким-то возгласом Куины, и я вздрагиваю, отскакивая в сторону, снова смеясь, будто ничего не было.  Куина наконец выдыхает и садится в кресло, смахивая волосы со лба и все еще улыбаясь. Я  прикрываю глаза на секунду, позволяя себе вдохнуть уже глубже. Щенок тихо пищит, дергаясь во сне, и тогда Куина, глядя в его сторону, спрашивает:  – А как его зовут?  Чишия хмыкает и переводит взгляд на меня, как будто этот вопрос только мой. Я чуть выглядываю из-за края кровати, смотрю на этот светлый комочек шерсти с поникшими ушками, который теперь доверчиво дышит рядом.  – Он такой беленький… – шепчу, – Пусть будет Юки.  – Как снег... – кивает Куина, – Красиво.  Мы еще немного болтаем, переглядываемся, а потом Куина потягивается, зевая в кулак, говорит, что уже хочет спать, и уходит первой, оставляя за собой ощущение шумной легкости. Чишия встает чуть позже, смотрит на меня на прощание, словно хочет еще что-то сказать, но ограничивается едва заметным кивком, и тихо выходит в коридор.  Я остаюсь одна, и в комнате сразу становится слишком спокойно, это, как ни странно, не пугает. Оглядываюсь, вижу Юки, прижимаюсь к краю кресла, и, подходя ближе, шепчу, склоняясь к щенку:  – И что же мне с тобой делать?  Открываю шкаф, нащупываю внутри какой-то сложенный плед, мягкий и теплый, складываю его в несколько раз, делаю из него гнездо на кресле, осторожно сажаю туда Юки и в моменте замечаю, что это девочка. Она фыркает, укладывается и зевает, а я сижу рядом и смотрю, как ее крошечный бок чуть поднимается и опускается от дыхания.  Три дня проходят на удивление спокойно, я почти не выхожу, только в столовую и то ненадолго. Юки хорошо ест, пьет, уже почти не пищит, я не выношу ее на улицу, убираю, стираю плед и полотенце. Никто, кроме Куины и Чишии, все еще не знает, и это очень хорошо.  Мы часто встречаемся в столовой – Куина всегда тянет меня за локоть, чтобы я села с ними, и я не против. Она болтает без умолку: про еду, про то, кто с кем переспал, кто кого побил. Чишия почти не говорит, но сидит рядом и слушает, даже улыбается время от времени. Иногда к нам присоединяется Дайки, с очередной историей после вечеринки, от которой мы смеемся. Он громкий, привлекает много внимания, но человек не плохой, и Куина часто болтается с ним рядом, особенно у барной стойки.  Анн держится отдельно, ей не нравится Дайки – это чувствуется, а Чишия каждый раз смотрит на него так, будто видит насквозь, я замечаю это и запоминаю. Нираги иногда мелькает, появляется из ниоткуда, спрашивает, все ли в порядке, а затем скрывается, но я ловлю на себе его взгляды издалека и понимаю, что он присматривает за мной.  На четвертый день Юки выглядит уже бодрее – я оставляю ей консерву, воду, стелю подушку на пол, чтобы она могла подняться на кресло, если захочет, и выхожу из комнаты. Внизу, в фойе, шумно – люди толпятся, переговариваются, держат бумажки с распределением на игры, и мне тоже вручают, на ней написано: «Хина Минори, Анн Ризуна, Мацумото Джан, Хамада Иори». Я знаю только Анн, и этого достаточно, чтобы сердце чуть дернулось, пробираюсь сквозь людей, ищу глазами и нахожу Куину и Чишию, тогда подхожу к ним.  – Я вместе с Анн… – говорю, – А вы?  – Мы с Чишией вместе. – хлопает меня по плечу Куина, – Хоть что-то радует.  – Вернитесь живыми. – киваю, чуть улыбаясь.  – Ты тоже. – отвечает Куина.  Чишия встречается со мной взглядом, слишком спокойным, как для того, кто идет снова бороться за жизнь, но меня это уже не удивляет.  – Удачи. – тихо говорит.  Я снова киваю, сжимая бумажку в кулаке, и выхожу, когда слышу распределение групп по машинам. На улице светит косое вечернее солнце, на обочине главной дороги выстроились машины, и небольшие группы игроков спешат занять свои места, кто-то шутит, кто-то нервно курит, заставляя меня хотеть стрельнуть сигаретку, а кто-то просто стоит, как вкопанный.  Я замечаю Анн – она рядом с одной из машин, немного в стороне от остальных, взгляд все такой же холодный и выжидающий. Рядом с ней двое парней, судя по всему, те, чьи имена были указаны в записке. Я подхожу ближе и, остановившись рядом, негромко говорю:  – Привет, сегодня мы вместе.  – Привет. – сдержанно кивает Анн, – Будет отлично, если попадутся пики. Ты же неплохо дерешься, судя по слухам.  Я опускаю взгляд в асфальт и думаю, как быстро здесь расползается информация, даже если ты стараешься держаться тише воды. Видимо, слухи на Пляже – это свой минус, и если кто-то сказал, значит, уже знают все. Анн первая садится в машину, на заднее сидение, небрежно захлопывая за собой дверь, я подсаживаюсь рядом, а двое парней занимают места спереди, один из них поворачивается к нам и, скалясь, говорит:  – Готовы, красавицы?  Но Анн даже не моргает, просто смотрит на него в упор и ровно произносит:  – Езжай уже.  Тот хмыкает и заводит мотор, машина плавно трогается, и я слышу, как гравий начинает хрустеть под колесами. Пока мы едем, я, немного подумав, все же решаю завести разговор, потому что есть вещи, которые не дают покоя.  – Кажется, Куина и Дайки подружились. – произношу, глядя в сторону, – Но тебе он не особо нравится… Почему?  – Он не искренний. – отвечает Анн, уткнувшись взглядом в окно, – Слишком веселый, но все это показное.  Я поджимаю губы, смотрю на дорогу – снаружи мелькают деревья, ржавые заборы, пустые остановки.  – Может, у него просто… проблемы? – спрашиваю, даже не зная, зачем оправдываю его.  Наверное, хочется верить, что не все так плохо, что не каждый тут лжет или притворяется. Анн пожимает плечами, словно эта тема ей ни к чему.  – Кто знает.  Я хмурюсь, не поднимая глаз, но внутри зарождается странное чувство – получается, и она, и Чишия не доверяют Дайки, хотя он вроде бы просто говорит и смеется.  Или именно это и настораживает?  Машина резко замедляется, мы подъезжаем к какому-то старому зданию – оно круглое, бетонное, обветшалое, похоже на заброшенный стадион или открытый амфитеатр. Двое парней выходят первыми, открывают двери и идут вперед с напряженными лицами. Я шагаю рядом с Анн, стараясь подстроится под ее шаг, мы поднимаемся по полусгнившим ступенькам, я делаю глубокий вдох и переступаю через лазерную черту, красная грань мигает и исчезает, пропуская нас внутрь.  Мы выходим в центр круга, солнце уже почти коснулось горизонта, его свет падает на старые лавки, охватывая все пространство мягким розовым цветом. Посередине арены стоит серый, металлический стол, на котором ровным рядом разложены телефоны, возле него уже столпились трое игроков – двое парней и девушка с короткой стрижкой, которая кажется мне знакомой, будто я уже видела ее раньше, но не могу вспомнить, где именно.  Вокруг столика расположены восемь стульев, однако, нас семеро – возможно, кто-то не пришел совсем, или должен появится позже, меня это немного тревожит. Мы с Анн подходим ближе, я протягиваю руку, беру один из телефонов, экран загорается и меня автоматически регистрирует, остальные повторяют за мной. Через мгновение надпись на экране телефона меняется и начинают мелькать правила. 

Игра: Жертвоприношение. 

Сложность: Восьмерка червей. 

Правила: Игра делится на три раунда, в каждом из которых игроки должны выбрать одного из присутствующих, кто, по их мнению, должен стать жертвой. Выбор влияет на алгоритм, но не является определяющим. Итоговое решение будет принято системой с учетом поведенческой активности игроков. Три финальные жертвы будут определены после окончания третьего раунда. 

Отведенное время: Тридцать минут. 

Это моя первая игра червей. Значит, нужно будет манипулировать… Ненавижу это.  Остальные тоже явно не в восторге, они переминаются с ноги на ногу, переглядываются, кто-то напряженно хрустит пальцами и разминает шею.  – Игра начнется через пять минут. Игроки могут занять свои места на стульях. Все потихоньку усаживаются, я выбираю стул рядом с Анн, она чуть поворачивается ко мне, затем спокойно садится. Телефон кладу на колени, а ладони на подлокотники, и вот тогда начинается самое неприятное – на запястьях тут же сжимается что-то холодное и с легким давлением закрывается на замок, через секунду я ощущаю то же самое вокруг лодыжек. Инстинктивно дергаю рукой, но не сильно, просто проверяю – не выходит, я зафиксирована.  И тут на спину ложится что-то липкое, я вздрагиваю, понимая: это не просто ремень, это что-то мягкое, с гелевой основой, похоже на присоску, с проводками или сенсорами, я не знаю, но чувствую, словно оно считывает что-то с позвоночника – возможно, пульс, дыхание или страх. Анн сидит неподвижно, она тоже зафиксирована, но, видимо, ее это вовсе не пугает. Система сообщает ровным голосом:  – Первый раунд начался. Игроки могут выбрать жертву. Отведенное время: десять минут.  Я осматриваюсь, шумно сглатывая, напряжение скачет от одного лица к другому – кто-то дышит чаще, кто-то уже потеет, у кого-то глаза бегают.  Значит, мы должны выбрать, кто из нас… Что? Умрет? Пострадает? Никаких объяснений, но в названии игры уже все сказано.  – Как мы можем выбрать одного из нас? – вдруг говорит девушка с короткой стрижкой, – Это несправедливо!  Я снова смотрю на нее – теплые глаза, слишком знакомые черты, и это знание снова почти приходит, но ускользает. Прищуриваюсь, стараясь вспомнить, но другой голос выдергивает меня из раздумий:   – Решение должно быть общим. – произносит парень, один из тех, кто приехал с нами, – Девушек трогать не будем.  У него вьющиеся волосы, прямая спина и странная, чуть неловкая вежливость в интонации, но он, по крайней мере, звучит как адекватный человек, по меркам этого места – даже более чем. Но не успевает тишина растянуться хоть на пару секунд, как другой парень, тот, что уже был здесь, не из наших, более нервный, с темными кругами под глазами, резко бросает:  – Почему это девушек не трогать? Что за дискриминация мужского пола? Я слышу, как Анн чуть фыркает, будто именно этого и ждала, и это такой закономерный поворот, что его даже глупо обсуждать. И действительно, третий парень, с острым подбородком и выцветшей татуировкой на шее, тут же подхватывает:  – Вот именно. Это сексизм! В мире уже давно равные права!  – Давайте не будем ссориться. – вдруг говорит девушка с короткой стрижкой, – У нас не так много времени.  – Она права. – кивает вежливый парень с Пляжа, – Представьтесь все, чтобы мы хоть знали, кого выбирать. Мы с Анн представляемся первыми, адекватный парень с Пляжа говорит, что он Мацумото, второй – Хамада, третий, с синяками под глазами, представляется как Исибаси, четвертого, с татуировкой на шее, зовут Кубота, наконец очередь доходит до девушки, и она негромко произносит:  – Усаги.  И я резко вспоминаю, откуда все-таки ее помню – видела ее досье на прошлой игре, когда рылась в архиве, Усаги… Юзуха, кажется. Мой взгляд скользит вниз, на экран телефона, и я вижу: «Осталось: 05:26». Время утекает, а мы все еще не определились, даже с места особо не сдвинулись.  – У нас мало времени. – говорю, но выходит недостаточно громко.  – Предлагаю выбрать Мацумото. – вдруг заявляет Исибаси, – Он ущемляет мужские права.  – Ты серьезно? – устало отвечаю, закатывая глаза.  – Я не согласна! – подает голос Усаги, чуть звонче, чем раньше, – Он ничем не заслужил смерти!  – Значит, ты заслужила? – резко говорит Кубота, – Выберем тебя, и меньше будешь орать.  Внутри все сжимается, мне хочется сказать что-то грубое, вступиться, но я задерживаю дыхание и бросаю взгляд на Анн – она только чуть прищуривается, наблюдая за тем, как пульсирует группа, значит, выбирает не вмешиваться.  – Ладно, уберем девчонку, и хрен с ней. – небрежно бросает Хамада.  – Чего? – округляет глаза Усаги.  Я напрягаюсь, почти ощущая, как мышцы начинают дрожать, но не позволяю себе показать этого, лишь мысленно перебираю все, что может иметь значение, любую ветку, где Усаги остается жива.  Нужно думать. Исибаси может попытаться переубедить остальных выбрать Мацумото, но Хамада не даст ему этого сделать. Значит, выбирать их бессмысленно. Остается Кубота – он слишком резко среагировал на Усаги. Если выбрать его, то против Усаги останется только Хамада – слишком мало, чтобы сделать общий выбор.  Я пробегаюсь глазами по остальным – парни ведут себя активнее, громче, резче, их движения лишены контроля, как у людей, которые не верят, что что-то зависит от их сдержанности.  Наш выбор не окончательный, но влияет на алгоритм. Система оценивает поведение. Какие триггеры? Пульс? Громкость?  Я почти улавливаю закономерность, когда Анн спокойно и холодно произносит:  – Как вы собираетесь найти справедливость за оставшиеся две минуты?  Она права – справедливости здесь не будет, я замираю, поджимаю губы, ощущая, как пересохло горло, и перевожу взгляд на Усаги, она напугана, оглядывается, часто дышит. Тогда я ловлю ее взгляд, чуть прищуриваюсь и произношу одними губами, без звука: «Успокойся». Усаги хмурится, но глаз не отводит, затем делает резкий вдох и позволяет себе откинуться на спинку стула.  – Давайте спокойно все обдумаем. – твердо говорит Мацумото, – Не будем рубить с плеча.  – Говорю вам, надо убрать Мацумото! – заводится Исибаси, – Он меня бесит!  – А я говорю, эту девчонку выберем. – вторит Хамада.  – Хватит! – срываюсь, не выдержав.  Но не успеваю услышать реакцию, потому что в следующий момент в воздухе звучит холодный голос системы:  – Осталось тридцать секунд до конца раунда. Игроки должны выбрать одного из них.  Я выдыхаю от бессилия, ощущая, как тону в каком-то уставшем спокойствии, где все уже решено, и мне остается только смотреть, как все рушится. Кубота, словно почувствовал мою слабость, ухмыляется, глядя на меня, и произносит:  – Ты следующая.  Я лишь медленно выгибаю бровь, поворачиваюсь к Анн, стараясь говорить тихо, но при этом не терять твердости:  – Что будем делать? Нельзя…  – С ней ничего не будет. – перебивает, глядя вперед, – Наш выбор не определяющий.  Я замираю на миг и все больше задумываюсь над тем, что здесь есть нечто большее, чем просто голоса – это же манипуляции, игры с людьми, но все же не понимаю, зачем тогда эти выборы, или, точнее, зачем нам думать, что они что-то значат.  – Выбираю Усаги. – бросает Кубота, без колебаний.  – Выбираю Усаги. – тут же подхватывает Хамада.  Исибаси колеблется, видно, как в нем борется упрямство, он наверняка хочет выбрать Мацумото, но затем, опустив взгляд, нехотя бормочет:  – Выбираю Усаги.  – Выбираю Куботу. – говорит Мацумото с достоинством.  – Выбираю Куботу. – голос Усаги звучит звонко, но она хмурится, будто ее предали.  – Выбираю Куботу. – четко говорю, кивая.  Остается только Анн, ее голос решающий, она молчит дольше всех, ее взгляд неторопливо скользит по лицам, словно она изучает не людей, а систему, и пытается понять, что будет правильнее. Я невольно скрещиваю два пальца – суеверие, надежда, которая здесь почти грех, но Анн спокойно сообщает:  – Я выбираю Усаги.  – Что? – шепчет Усаги, охая, – Нет… Я тоже распахиваю рот, уже почти бросаюсь с осуждением, но Анн поворачивает голову ко мне и тихо, чтобы нас не услышали другие, говорит: – Эти выборы не просто так. Доверься мне.  Я хмурюсь, не понимая, как можно так рисковать, и почему я должна довериться, но что-то в ее уверенной интонации заставляет меня замолчать. Система сообщает нейтральным голосом:  – Игроки сделали выбор в пользу Усаги Юзухи. Второй раунд начался. Отведенное время: десять минут.  – А кого выбрала система? – раздраженно бросает Исибаси, закинув голову.  Но в ответ, очевидно, только молчание, ни намека, словно система и вовсе не слышала вопроса.  – Теперь выбираем эту девчонку. Хину, кажется. – тянет Кубота, все с той же ухмылкой.  Я чувствую, как нарастает напряжение, мысленно перебираю, как быть, но вдруг Хамада, склоняясь чуть вбок, ближе к Мацумото, негромко говорит:  – Нам Нираги голову снесет… Он же за нее в ответе.  Мацумото молча кивает, и я замираю, понимая, что, возможно, у меня есть шанс… благодаря тому, кого боятся.  – Выбирайте. – вдруг говорит Анн, спокойно, безэмоционально.  Я вскидываю брови, не в силах сдержать возмущения, потому что не верю в то, что слышу, поворачиваю голову, чувствуя, как во мне просыпается что-то острое, похожее на обиду, и почти шиплю:  – Да что с тобой, Анн?  Она чуть склоняется ко мне, не меняясь в лице, и отвечает шепотом, ровно настолько, чтобы услышала только я:  – Те, кого мы выбираем, не проиграют. Система считывает поведение. Значит, все работает ровно наоборот: выбранным игрокам дается иммунитет.  Я моргаю несколько раз, пытаясь уловить суть, до меня не сразу доходит, насколько в этой игре все перевернуто.  – Ты уверена? – спрашиваю, вглядываясь в нее.  – Это логично. – кивает.  Все, что казалось жестокой случайностью, приобретает холодную, пугающую структуру. Я смотрю в пустоту, а затем спрашиваю тише, почти с дрожью, которую стараюсь не выдавать:  – На что реагирует система?  – Активность и шум, возможно, еще эмоции. – ровно отвечает Анн, – Так что веди себя спокойно и говори поменьше.  Я коротко киваю и откидываюсь на спинку стула, опуская глаза, не хочу больше участвовать в их гнилых перепалках и пустых обвинениях – голоса становятся глухим и далеким фоном. Мое сознание уносится к другому моменту… человеку, неосознанно, но точно. Я вспоминаю Чишию, его непоколебимое спокойствие, невозмутимое лицо, и то, как он пожелал мне удачи перед игрой, пусть и сухо, но по-своему искренне – он ведь не разбрасывается словами, вот и мне сейчас не стоит.  Я прикрываю веки, делая глубокий вдох и заставляя себя расслабиться, отпустить внутреннее напряжение – если они смотрят на поведение, я не дам им ни звука. Когда открываю глаза, все снова проясняется, голоса становятся громче, уже различимы.  – Ладно, девчонка так девчонка. – бурчит Исибаси, с каким-то уставшим равнодушием.  – Правильно! – восклицает Кубота, – Поменьше баб будет в Пограничье!  Я чувствую, как внутри меня снова начинает подниматься ярость, но вижу, как лицо Усаги становится злее, и она бросает:  – А ты что, гей?  Кубота, кажется, моментально краснеет, его губы искривляются, а изо рта вылетают слюни, когда он почти орет:  – Ты вообще заткнись! Считай, уже труп!  Я не двигаюсь, не подаю вида, просто слушаю, как они продолжают обмениваться колкостями, угрозами и бесполезной агрессией. Замечаю, как Анн склоняется к Хамаде и шепчет ему что-то, губы едва шевелятся, но он внимательно слушает. Проходит еще пара минут, и система говорит все так же спокойно: – Осталось тридцать секунд до конца раунда. Игроки должны выбрать одного из них. Голоса звучат один за другим, как приговоры, все выбирают меня, и только Усаги не прогибается, она смотрит в сторону и твердо говорит:  – Выбираю Куботу.  – Я тоже выбираю Куботу. – добавляю напоследок.  – Игроки сделали выбор в пользу Хины Минори. Третий раунд начался. Отведенное время: десять минут.  И мне остается только одно – сидеть в тишине, не дергаться, особо не издавать звуков и просто надеяться, что Анн действительно оказалась права, и иммунитет существует. Третий раунд начинает уже буднично, Кубота, едва на экране телефона появляется отсчет, откидывается на спинку стула и, словно подводя итог, говорит:  – Ну и все, осталась последняя.  Я краем глаза замечаю, как Анн бросает взгляд на Хамаду, будто дает сигнал, и он, не заставляя себя ждать, подхватывает ту же ноту, но уже куда тише, с небрежной вялостью в голосе:  – Да, давайте ее уберем. Все равно от этих женщин толку ноль.  Я вскидываю брови, и из меня вырывается короткий смешок, мне даже нравится, как ловко он подыгрывает, словно на автомате, я даже поверила бы, если бы не знала, что мы заодно. Исибаси, как и раньше, не имеет собственного мнения, что-то бубнит, но в итоге соглашается, а потом возникает Усаги, с голосом, полным растерянного отчаяния:  – У вас нет никакой совести! Что мы вам сделали?  – Да закрой рот уже! – рычит Кубота, распыляя слюну, – Не могу дождаться, когда тебя убьют!  Усаги хмурится все больше, злее, опускает взгляд, и я чувствую, как от нее тянет упрямым страхом, который у меня был когда-то в первых играх, где все было непонятно. Так и проходит весь раунд – в тех же голосах, с теми же лицами, все выбирают Анн, кроме Усаги, естественно, она снова выбирает Куботу. И когда на экране снова высвечиваются белые буквы, голос системы звучит с той самой холодной нейтральностью:  – Игроки сделали выбор в пользу Анн Ризуны.  На секунду повисает напряженная тишина, и потом, с той самой мучительной последовательностью звучит:  – Жертвы, которых выбрали игроки: Усаги Юзуха, Хина Минори, Анн Ризуна.  Я замираю, сердце ударяет в грудную клетку так резко, что становится трудно дышать, ощущаю, как вся кровь в теле ударяет в уши. Кубота смотрит на меня с той мерзкой, самодовольной ухмылкой, от которой хочется встать и врезать, даже если связана. Мацумото, наоборот, растерян и напряжен – он не знает, что делать. Но система продолжает, с той же машинной ясностью:  – Все трое проходят игру.  До меня не сразу доходит, но когда это происходит, я выдыхаю и не сдерживаю легкую улыбку, потому что Анн была права – мы выжили.  Она… такая мудрая и спокойная. – Жертвы, которых выбрала система с учетом поведенческой активности игроков: Кубота Шиджо, Исибаси Ясухиро, Хамада Нобу. Все меняется за долю секунды – Мацумото резко поворачивается к другу, хватается за его руку, желая что-то изменить, но понимает, что это уже невозможно.  – Хамада… – шепчет, – Нет… Я смотрю на них, на то, как в Хамаде сначала просыпается шок, потом понимание, а затем что-то похожее на принятие. Он не кричит, не дергается, просто опускает взгляд, и мне по-настоящему жаль его – да, он был груб, но он подыгрывал, чтобы защитить своих с Пляжа, и он не заслужил смерти.  Я не хочу даже смотреть в сторону Куботы, потому что слишком ясно представляю, каким будет выражение его лица: недоумение, шок, страх, полное отрицание происходящего, будто он, до последнего момента уверенный в своей безнаказанности, не может поверить, что все кончилось именно так, для него. В следующую секунду раздается звук, и под стульями троих игроков – Куботы, Исибаси и Хамады – активируются какие-то механизмы, слышно резкое, сдавленное гудение, и их тела дергаются под напряжением неестественными рывками.  Я в ужасе округляю глаза, замираю, не в силах сразу осознать: их действительно бьет током, они умирают прямо сейчас, передо мной, и я даже не могу отвернуться. Сглатываю, слыша, как Хамада захлебывается воздухом, как Кубота дергает подбородком, как Исибаси беззвучно корчится, и вдруг все трое замирают. Оковы щелкают, холодный металл отпускает запястья и лодыжки, и я ощущаю, как присоски на спине с неприятным чмоканьем отлипают от кожи. Встаю, немного шатаясь, и сразу подхожу к Анн, не сдерживаясь, просто позволяю себе сделать то, что в нормальной жизни казалось бы неуместным – крепко обнимаю ее, она сначала не реагирует, словно не знает, как себя вести, но спустя секунду все же мягко хлопает меня по спине, и этого достаточно. – Ты догадалась. – говорю ей, слыша, как дрожит голос, – Если бы не ты… – Все нормально. – тихо отвечает, – Пойдем.  Я отступаю на шаг, киваю и смотрю вниз, на телефон, экран которого загорается надписью: «Виза – 3 дня», не густо, но и не смерть. Кладу его обратно на столик и выхожу из здания, медленно поднимаясь по ступенькам, на улице уже стоит Мацумото, держа в руках Восьмерку червей, он оборачивается, протягивает ее Анн, а затем спокойно спрашивает:  – Кто поведет машину?  Видимо, в Пограничье есть правило: не привязываться, иначе почему все так быстро отпускают чужую смерть?  – Я поведу. – уверенно говорит Анн, забирая карту.  Мы садимся, на этот раз я устраиваюсь спереди, рядом с Анн, а Мацумото сзади, и машина трогается с места, катится по улице, усыпанной мусором, каплями чужой крови и листвой. Я молчу, несколько минут просто смотрю в окно, следя за ритмичным ускользанием домов, и все же, любопытство побеждает.  – А чем ты занималась до Пограничья? – негромко спрашиваю, поворачивая голову к Анн.  – Я работала судебным экспертом. – отвечает, не отводя глаз от дороги, – Специализировалась на анализе отпечатков пальцев.  – Ого… – выдыхаю.  Невольно представляю, как она сидит где-то в полутемной лаборатории, склонившись над микроскопом или над папкой с уликами – да, это похоже на нее: собранная, тихая, умная, умеет видеть то, что другие упускают.  – А ты кем была? – вдруг спрашивает Анн, и я улыбаюсь, глядя в лобовое стекло.  – Я работала на двух работах. – говорю, – Днем - детским аниматором, в костюме тигренка, с мыльными пузырями, конкурсами и детским смехом… А вечером - инструктором по самообороне для женщин и подростков.  Анн на секунду отводит взгляд от дороги, смотрит на меня с легким удивлением, а я добавляю, чуть смущенно: – Странное сочетание, да?  – Нет. – говорит, – Очень даже в твоем духе.  Я хмыкаю и чуть покачиваю ногой, пока машина медленно приближается к отелю Пляжа. Анн глушит мотор, и мы с Мацумото синхронно выходим из машины, каждый из нас в своих мыслях, все еще не отпустив остатки тревоги, которая присутствует еще какое-то время после окончания игры.  Мацумото молча проходит внутрь, не оборачиваясь, растворяется в шуме, как будто ему нужно срочно куда-то уйти от себя. Я с Анн следую за ним во внутренний двор, где гремит музыка, льется смех, и все вокруг танцуют, пьют – мне тяжело выносить эти праздники на фоне крови.  Вдруг замечаю Дайки у барной стойки, с очередным коктейлем в руке, его лицо расслабленно, видимо, ему нравится отключаться от всего происходящего. Хочу спросить у него, не видел ли он Куину, просто чтобы знать, прошли ли они с Чишией игру, поэтому киваю Анн, мы негромко прощаемся, и я иду к бару, сквозь мелькающие фигуры и музыку, которая бьет прямо в грудную клетку.  – Привет. – говорю, подходя ближе, – Ты не видел Куину?  Дайки поворачивается, и на его лице расплывается пьяная, довольная улыбка, он даже чуть раскачивается на стуле.  – Ооо, Хина, ты прошла игру! – говорит, и голос у него теплый, искренний, – Как хорошо!  Я чуть улыбаюсь, не понимая, чем он мог не понравится Анн и Чишии – наверное, он просто громкий, а эти двое любят тишину, присаживаюсь рядом на свободный высокий стул, сцепляю пальцы в замок и отвечаю с усмешкой:  – Вы с баром прямо не разлей вода.  Он мягко и беззлобно смеется, мотая головой, и говорит:  – Посиди со мной. Куина должна скоро подойти.  – Ладно. – коротко бросаю, чуть склоняя голову.  Какое-то время мы просто сидим, и я замечаю, как Дайки оглядывает игроков, его глаза быстро прыгают от лица к лицу, словно он кого-то ищет, и я делаю то же самое – поворачиваю голову, наблюдая за танцующими людьми, вспышками света и смехом, срывающимся на визг. Пугающе много радости, за которой нет ничего, кроме попытки забыться. Проходит около минуты, я почти привыкаю к этой обстановке, позволяю шуму быть просто фоном, возвращаю взгляд к Дайки – он как раз ставит передо мной стакан с прозрачным коктейлем.  – Вот, выпей, чтоб не скучно было. – говорит.  – Мне и так не скучно. – морщусь, качая головой.  – Там мало алкоголя. Ничего не будет. – настаивает, улыбаясь чуть шире, – Всего один, Хина.  Я смотрю на него пару секунд и понимаю, что он не опасен, выдыхаю, беру стакан и делаю глоток – алкоголя действительно почти не чувствуется, но вкус все равно странный. И вдруг сзади кто-то резко задевает меня, я вздрагиваю, чувствуя, как по животу и боку разливается что-то холодное, отстраняюсь и вижу незнакомого парня с виноватым лицом.  – Извини, извини, я не специально! – тараторит, поднимая руки.  Я поднимаюсь на ноги, пытаясь вытереть купальник, вглядываюсь в пятно, ощущая, как холодный напиток пропитывает ткань, и становится неприятно липко. Дайки тут же встает, достает со стойки салфетку и, без лишних слов, осторожно прикладывает ее к мокрому участку.  – Вот, стой. – говорит, – Сейчас все вытрем.  Я продолжаю вытирать пятно, и вдруг что-то внутри меня меняется – в глазах начинает двоиться, сначала слегка, а потом все вокруг качается и плывет, я вдыхаю, но воздух будто не проходит глубже горла, и появляется этот мерзкий, пронзительный страх, я понимаю, что перестаю чувствовать себя. Хватаюсь рукой за локоть Дайки, пытаясь нащупать опору, и слышу свой собственный голос, хриплый, нездорово медленный:  – Дайки… Что ты?.. – язык не слушается, а губы немеют.  Он смотрит на меня, я вижу его лицо, но глаза не фокусируются, все плывет, и я не могу понять, он испуган или просто притворяется. Дайки подхватывает меня под руки, что-то говорит, но я не слышу, потому что в ушах все звуки становятся приглушенными. Прищуриваюсь, борясь с паникой, в последнем отчаянном усилии оборачиваюсь и вижу двух приближающихся парней с автоматами на плечах – чертовы боевики. Мои инстинкты срабатывают, даже в этом состоянии – я резко втягиваю воздух, как могу, и, впиваясь ногтями в руку Дайки, хриплю:  – Ты… что-то подсыпал?.. – Нет, нет… Ничего… – дергается, как от пощечины, качая головой, – Может, тот парень с коктейлем… Я не понимаю…  Но я уже не могу больше слушать, боевики подхватывают меня под руки, ведут внутрь отеля, крепко удерживая, ничего не объясняют, не считаются с тем, что я все еще человек. Коридоры мелькают вспышками перед глазами, потолки уходят куда-то вверх, и я стараюсь сосредоточиться, собрать в кучу мысли, но руки и ноги не слушаются, я почти не чувствую их веса, они просто волочатся за мной, и я ненавижу эту слабость.  И все же, собираю остатки сил, сжимаю пальцы и со всей возможной яростью толкаю одного из них в бок, чувствуя, как он на секунду отшатывается, но этого мало – боевик тут же разворачивается, сильно бьет меня по щеке и говорит, но я слышу словно издалека:  – Ты погляди, какая упрямая девка попалась.  Я пытаюсь что-то возразить, но из горла вырывается только сиплый, бессильный звук, и я снова теряюсь в темноте. Они затаскивают меня в какую-то комнату, захлопывают дверь, и я чувствую, как мое тело швыряют на кровать, от чего пружины начинают болезненно скрипеть.  – Подожди тут. – говорит кто-то рядом, – Я доложу Агуни, что она здесь.  И вдруг раздается хлопок, будто кто-то выбивает дверь ногой, а затем слышится голос, и его я узнаю сразу, даже в полубреду, потому что он всегда звучит резко:  – Ну и че вы делаете, мать вашу?!  Я не вижу его лица, но слышу, как он быстро приближается, а голос обрушивается с новой силой: – Я вас не предупреждал, ее не трогать?!  В ответ только лязг обуви и глухой голос, один пятится назад, и даже я, в своем затуманенном состоянии, понимаю, что боятся. Потом – вспышки света, обрывки крика, звуки борьбы, а затем я чувствую, как меня кто-то осторожно поднимает, и я уже знаю, что это Нираги, потому что руки слишком уверенные.  – Чертовы ублюдки… – говорит тихо, но напряженно, – Не бойся, никто больше тебя не тронет.  Я слабо киваю, губы трясутся, не в силах произнести ни слова, он крепко держит меня и выходит из комнаты в коридор. Воздух здесь холоднее, чище, и мне легче дышать, я слышу, как кто-то приближается – шаги другие, более мягкие, и голос спокойный, но все равно узнаваемый:  – Что с ней?  – Накачали ее. – отвечает Нираги, – Ей совсем фигово.  – В мою комнату. – говорит Чишия без паники, он просто принимает решение.  Нираги молча идет следом, а мне кажется, что я проваливаюсь сквозь себя – все ощущения и звуки слишком размыты, и только когда дверь резко хлопает, а меня осторожно укладывают на что-то мягкое, я понимаю, что еще в теле. Машинально слабо хмурюсь, пытаясь шире открыть глаза, но веки тяжелые, и только один силуэт обретает форму рядом, белый, почти чужой, но почему-то безопасный.  – Открой окно. Полностью. – твердо говорит Чишия, обращаясь к Нираги, затем поворачивается ко мне, – Можешь говорить? Я слышу, как открывается створка, впуская свежий ночной воздух, затем с усилием сглатываю, ощущая сухость во рту и какой-то странный привкус, язык заплетается, и все, что выходит – это выдох сквозь сжатое горло:  – Плох… плохо… Он не удивляется, просто слегка кивает, его прохладные пальцы обхватывают мое запястье, пульс сразу ощущается сильнее, я стараюсь не провалиться в себя, слушаю:  – Смотри на меня и глубоко дыши. Не отключайся.  Я стараюсь, с трудом втягиваю воздух, один вдох, другой, и мне становится не лучше, но чуть более понятно, где я нахожусь, кто рядом, и за что нужно держаться. Голос Нираги звучит с другой стороны комнаты, и мне достаточно интонации, чтобы распознать: он злится, волнуется, но пока контролирует это.  – Чем ее накачали? – резко спрашивает.  – Вероятно, это оксибутират… или что-то из бензодиазепинов. – отвечает Чишия.  Я чувствую, как он поворачивает мое запястье чуть в сторону, как будто считает удары под кожей, сверяясь с чем-то внутри себя. Слышу, как рядом что-то ставят, наверное, бутылку воды, а потом Чишия спрашивает:  – Сколько времени прошло?  – Я ее только забрал оттуда. – отвечает Нираги, – Немного.  И я пытаюсь вспомнить сколько это «немного», но в голове все плывет, и все, что я помню – это коктейль, холод на коже и руки боевиков.  – Куда тебе это подсыпали? – снова спрашивает Чишия, уже обращаясь ко мне, – В коктейль?  Я с трудом киваю, едва заметно, словно толкаю голову усилием воли.  – Алкогольный? – уточняет.  Я снова киваю, и в этот раз становится хуже – дыхание сбивается, сердце стучит сильнее. – Плохо. – выдыхает, затем поворачивается к Нираги, – Принеси соль и воды из кухни. Найди где-нибудь нашатырь… и тазик захвати.  – Я тебе что, мальчик на побегушках? – огрызается, но это звучит больше как рефлекс, чем как протест.  – Это срочно. Она может отключиться. – отрезает Чишия.  Несмотря на общее онемение тела, я чувствую, как слово «отключиться» отзывается страхом, который прорывается сквозь туман в голове. Нираги театрально выдыхает, но, к счастью, не медлит – я слышу, как он выходит, и шаги затихают где-то в коридоре. И только тогда я позволяю себе снова моргнуть и чуть дрожащим вдохом уцепиться за спокойный ритм дыхания Чишии, чувствуя, как он все еще держит мое запястье.  – Дыши. – говорит. Я слышу, как он тянется к тумбочке, там что-то тихо шуршит, затем звук молнии, и он достает что-то из блистера, не глядя, я уже чувствую металлический запах пластика.  – Выпей уголь. Он немного поможет.  Я едва приоткрываю рот, и когда таблетка ложится на язык, она будто скребет небо, неприятная, как и все, что со мной сейчас происходит, но я просто глотаю, как могу, когда он помогает запить водой из бутылки, аккуратно прижимая ее к моим губам, чтобы не пролить. Чишия кладет ладонь мне на лоб, задерживает там руку, словно сомневается в выводах, потом все же говорит:  – Ты прохладная. Нехорошо.  – Хочу… – выдавливаю слова, но выходит шепот, – Спать…  В этот момент правда хочу, так, как не хотела уже давно, потому что если засну, то все исчезнет, и тяжесть в теле, и мерзкая вата в голове, я буду даже рада снова увидеть сон с Хару, только бы это закончилось, но он резко отвечает: – Нельзя. Сжимай и разжимай кулаки. Тебе нужно держаться в сознании.  Я пробую, насколько могу, но пальцы едва шевелятся, ладонь почти неподвижна, и я, раздраженная этим бессилием, отрицательно качаю головой, потому что выходит ерунда, а не движение. Чишия выдыхает так, будто внутренний счетчик времени запущен, поджимает губы, протягивает руку к моей, аккуратно берет ее в свою ладонь и начинает сам – мягко сжимает мои пальцы, потом разжимает, и снова повторяет.  – Хина. – четко говорит, – Слушай мой голос и не отключайся. Постарайся двигаться.  Я правда стараюсь, но все плывет, а тело не слушается, и мне становится от этого так горько, что по щеке вдруг скатывается непрошенная слеза, и я даже не замечаю, как она вырывается, просто чувствую, как Чишия вытирает ее большим пальцем, и в этом есть что-то… человечное.  – Ты справишься. Глубоко дыши. – говорит, помогая мне чуть приподняться, подхватывает под плечи.  Я с трудом сажусь, полусижу точнее, потому что спина словно мягкая, но голова теперь чуть яснее, пусть и мутная, и внутри черепа давит тупая боль. Он снова берет мою руку, крепко держит ее, просто чтобы не потерять контакт, и я пробую пошевелить пальцами, сжимаю, и выходит уже чуть лучше.  – Сожми мою руку. – говорит Чишия.  Я опускаю взгляд, с трудом фокусируясь, пальцы касаются его, слабо сжимаются, он чувствует это, чуть наклоняет голову, а я моргаю, стараясь держаться.  – Отвечай на мои вопросы. – твердо произносит, – Сколько тебе лет? – Два… двадцать… один. – хрипло выдавливаю.  – Хорошо. Как тебя зовут?  – Хина… Минори. – говорю и даже чуть выпрямляюсь.  – Прямо как «солнечный урожай». – заключает, чуть улыбаясь и выгибая бровь.  – Без… этого… – шепчу, морщась.  И, к моему удивлению, Чишия тихо, но по-настоящему смеется, а затем говорит:  – С реакцией у тебя все хорошо. Радует.  Нираги возвращается, с пластмассовым тазиком в руках, внутри которого гремит все остальное: новая бутылка воды, маленькая баночка с солью, аптечный флакон с нашатырем, несколько чистых салфеток – он протягивает все это Чишии и спрашивает с легкой настороженностью:  – Как она?  – В сознании. – отвечает Чишия, не отрывая взгляда от меня, – Но если не вывести часть вещества, могут быть осложнения.  Он берет бутылку, открывает ее, высыпает в нее немного соли и встряхивает. Я слабо поворачиваю голову, все плывет, но я вижу, как Чишия склоняется ко мне с этой ужасной соленой водой, он аккуратно подносит бутылку к моему рту. Я чувствую, как противная жидкость касается губ, щипает язык, морщусь, но все же делаю пару глотков.  Чишия бережно убирает мои волосы назад, откидывая за плечи, и на секунду мне даже хочется провалиться в это прикосновение, чтобы ничего больше не чувствовать, но он уверенно произносит:  – Ты должна. Это поможет. Потерпи немного.  Я моргаю, и с каждым вдохом меня начинает тошнить все сильнее, горло, кажется, уже само готово вывернуться наружу. Он подносит тазик ближе, и я понимаю, что выбора у меня нет, но все ощущается таким стыдным и унизительным – качаю головой, потому что… ну, перед ними… перед ним…  – Это поможет. – повторяет мягко, почти ласково.  И в следующий миг тело само принимает решение, я склоняюсь над тазиком, и все, что было во мне, выходит наружу, меня трясет, я чуть ли не плачу, а Чишия держит мои волосы, чтобы они не падали вперед, и ни слова не говорит. Нираги, кажется, отворачивается, наверное, не может смотреть, и я рада, потому что не хочу, чтобы кто-то видел меня такой.  Когда все заканчивается, я откидываюсь на подушки, руки дрожат, сердце стучит быстро, Чишия протягивает мне салфетку, и я неуверенно беру ее, вытираю губы, и только тогда шепчу:  – Мерзость…  Чишия убирает тазик, не глядя в него, и тихо говорит, словно подводит итог:  – Зато мы частично вывели наркотик. Тебе станет легче.  Нираги подходит ближе, так, что его тень падает на меня, и говорит резче, чем раньше:  – Кто это сделал? С кем ты была?  Я хмурюсь, перед глазами все расплывается, слова долетают до меня издалека, и я не понимаю, что он хочет.  – С кем ты была, Хина? – повторяет Нираги громче, злее.  И в этот момент Чишия, все еще сидящий рядом, спокойно, но твердо произносит: – Не дави на нее. Ей может стать хуже.  – Защитник нашелся. – злостно бросает Нираги, резко переводя взгляд на него, – Она моя.  – Твоя? – спрашивает с насмешкой, вскидывая брови.  – Хина под моим присмотром. – произносит уже спокойнее, может, даже устало.  Чишия хмыкает, но снова смотрит на меня, его пальцы вновь ложатся на мое запястье, контролируя пульс и не давая мне уйти. Нираги все еще стоит у кровати, тяжело дышит, пальцы сжаты в кулаки, и голос у него звучит почти зловеще: – Я найду этого ублюдка. И убью.  – Спросишь ее завтра. – произносит Чишия, – Она сейчас не в том состоянии, чтобы устраивать ей допрос.  Я слышу, как Нираги ударяет кулаком по столу, звук глухой, словно кто-то хлопнул дверью вдалеке, но от этого все внутри все равно сжимается, и он с досадой шипит: – Она от такого дерьма на утро даже не вспомнит, что было. Мне нужен он сейчас. И только сейчас до меня медленно начинает доходить смысл его слов, я слабо качаю головой и шепчу, пытаясь собрать звуки во что-то похожее на ответ: – Я… сама… Но Нираги шумно выдыхает, злостно хохочет, резко поворачивается, и я слышу, как его кулак со всей силы врезается в стену, от чего я вздрагиваю, тело само дергается, и он кричит, злясь: – Просто скажи мне чертово имя, Хина!  Я начинаю дрожать, не сильно, но достаточно, чтобы Чишия почувствовал. Веки опускаются сами собой, и мне хочется, чтобы все просто стихли, чтобы никто не кричал и не злился, чтобы все закончилось. Тогда Чишия поднимает голову, говорит твердо и резко: – Ты ее пугаешь.  – Ладно. – бросает Нираги, вскидывая руками, – Я сам его найду.  Он тяжело ступает к двери, а я не знаю, что во мне просыпается – то ли страх, то ли жалость, но я тихо выдыхаю:  – Не нужно… пожалуйста… Нираги останавливается прямо у выхода, будто мои слова ударили куда-то глубже, чем я хотела. Он опускает голову, стоит так несколько секунд, потом медленно оборачивается и смотрит на меня слишком долго, не понимаю, что вижу в его глазах: слабость или вину, может, боль. Но он все-таки выходит, не говоря больше ни слова, дверь, на удивление, прикрывается за ним мягко, негромко.  Я чувствую, как Чишия слегка сжимает мое запястье, словно напоминает, что я здесь, и он тоже. Моргаю, глаза опять слезятся, тогда он чуть прищуривается, внимательно меня изучая, и говорит тихо, но с уверенностью, которая делает его слова острее:  – Судя по твоей реакции… это был кто-то знакомый.  Я молчу, смотрю на него, а он размышляет, и спустя пару секунду добавляет:  – Дайки?  – Наверное… – хрипло отвечаю, опуская взгляд.  – Он единственный, с кем ты пила? – спокойно спрашивает.  Я закрываю глаза на миг, вспоминая, что было, как сквозь пелену, и говорю: – Да… но… потом…  Чишия смотрит на меня внимательно, но не осуждающе, просто напряженно. Он берет бутылку с водой, подает мне, помогает сделать глоток, и я с благодарностью пью, медленно, с трудом, потом отрываю губы, дышу немного глубже, и продолжаю: – Один парень… пролил… на меня… что-то…  Чишия качает головой, не отводя взгляда.  – Наркотик у тебя внутри. В организме. Это Дайки.  Я морщусь, в животе все еще неприятно, но больше давит в груди, потому что понимаю, что он прав. В его словах есть логика, но у меня не получается это принять – все спутано, вспоминается кусками, в голове мутная каша. И я просто дышу, потому что сейчас – это все, что я могу. Проходит около трех часов, слишком долгих и медленных, и все это время Чишия сидит рядом, почти не двигаясь. Мне дышится уже легче, нет той удушающей тяжести, нет мутной глубины, в которую я все время проваливалась, и голова больше не кружится от каждого вдоха. Осталась слабость, и немного дрожат пальцы, но это уже не страшно. Я лежу на боку и вполголоса, но почти без хрипоты, спрашиваю:  – Почему Дайки так поступил?  Чишия слегка поворачивает голову ко мне, у него усталые глаза, под которыми ложится тень от ресниц, и он, зевая, чуть пожимает плечами, мягко отвечает, словно тоже немного соскальзывает в сон:  – Пора привыкнуть к тому, что люди не оправдывают твоих ожиданий.  Я задумываюсь об этом, и мне хочется запомнить эти слова, потому что это больно и правдиво, но я, сама не знаю, зачем, вдруг спрашиваю:  – А я… оправдала твои ожидания?  Чишия вскидывает брови, коротко хмыкает, усмехается так, будто вопрос застал его врасплох, и отводит взгляд в окно, за которым уже начинает расцветать небо, пока без солнца, но и темнота уже не ночная.  – Нет. – честно отвечает, – Ты оказалась глубже, чем я думал.  Я чувствую, как улыбка появляется само собой, потому что внутри что-то теплеет, и, не думая, тоже говорю:  – А ты оказался не таким уж безразличным.  Он снова поворачивается ко мне, смотрит чуть прищурившись, словно проверяет, сказала ли это я, или остатки бреда во мне. И вдруг слабо улыбается, чуть иронично, но без привычного холода.  Проходит еще несколько часов, солнце уже начинает подниматься, окрашивая комнату в золотистые тона и делая все вокруг каким-то более ярким. Я широко зеваю и понимаю, что мне теперь действительно лучше – сознание почти полностью вернулось, в глазах не двоится и не плывет, только легкая слабость и сонливость, тянущая веки вниз.  Чишия встает, отходит к креслу, и, проверив все в последний раз, спокойно говорит:  – Вот теперь можешь поспать. Это уже не опасно. Пойдет на пользу.  Я киваю, благодарно улыбаясь и наблюдая за тем, как он медленно опускается в кресло, устраиваясь поудобнее, и впервые за эти долгие часы его лицо кажется расслабленным, словно он сам был напряжен все это время, хоть и не показывал. Я смотрю на него, пока глаза не начинают слипаться, и тогда позволяю себе провалиться в теплый сон, прямо на его кровати, без страха и мыслей, просто устав.