Минор (Чишия х ОЖП | Алиса в пограничье)

Я вытираю слезу свободной рукой, пытаюсь мотнуть головой, но получается что-то неуверенное, и это больше похоже на страх, чем на попытку защититься и уверить его в обратном.  Нираги усмехается нехорошо, растягивая губы в улыбке, которая больше похожа на угрозу, и нарочито медленно разминает шею, а затем возвращает взгляд ко мне, и в его глазах есть только хищное раздражение.  – Ты из-за Чишии плачешь? – выдает грубо, и от этой интонации меня пробирает до мурашек.  Я сглатываю, собираю остатки сил и отвечаю:  – Нет, это все… та игра…  Но он лишь опускает взгляд и сжимает челюсть так, что на виске проступает напряженная жила, и мне становится ясно, что Нираги пытается удержать себя от того, что так и рвется наружу.  – Не ври мне. – произносит тише, но голос дрожит от злости, и в этом спокойствии слишком много угрозы.  Слезы снова подступают, я выдавливаю, почти захлебываясь ими:  – Дело не в нем…  Но его пальцы на моем локте сжимаются сильнее, до боли, и в следующий миг он грубо распахивает дверь моей комнаты, а затем толкает меня внутрь так, что я едва удерживаюсь на ногах, и, захлопнув за собой дверь, резко прижимает меня к стене.  – Не нужно… пожалуйста… – вырывается из меня в отчаянии.  Голос ломается, а внутри холодно, потому что память сама вытаскивает ту проклятую игру, где он избил меня, и от этих воспоминаний мне хочется исчезнуть.  – Пожалуйста, не трогай меня. – шепчу, плача, но он не слушает.  Кулак с резким стуком врезается в стену прямо возле моего лица, и я вздрагиваю, а он кричит, срываясь:  – Это он тебя до слез довел?!  – Обещай… – всхлипываю, слова путаются, выходят обрывками, – Обещай, что… – Отвечай, или я убью его! – рявкает.  – Он не специально… – шепчу, задыхаясь, не понимая, оправдываю ли Чишию или умоляю Нираги не делать глупостей, – Это просто… он не хотел…  Он усмехается, затем легонько хлопает ладонью по стене, словно играет, и спрашивает:  – Я видел, как ты на него смотришь. Ты в него влюбилась, или типо того?  – Не нужно… – повторяю, пока слезы катятся сами.  И тогда его руки внезапно хватают мои запястья, Нираги резко тянет меня на себя, а потом вновь вжимает в стену, так, что у меня из легких выбивает воздух. Голова ударяется о холодную поверхность, все плывет, я уже не понимаю, что со мной происходит, только чувствую, как к горлу подступает паника.  И вдруг, среди этой давящей тишины и его крика, раздается неожиданный, звонкий лай. Нираги опускает взгляд, и там, на полу, стоит Юки, смешно выставив лапы и смотрящая на него снизу вверх, будто защищает меня.  – А это еще кто? – хрипло спрашивает, с удивлением, и в его глазах появляется недоумение.  – Не трогай ее. – выдыхаю. Он возвращает взгляд ко мне, дышит часто и неровно, загнанный в собственную ярость, и я понимаю: это мой шанс, пока он отвлекся, я должна вырваться. Резко ныряю под его плечо, ударяю локтем в бок, надеясь, что силы хватит, чтобы освободиться, и уже чувствую, как его хватка слабеет, но нет – пальцы все еще намертво сжимают мой локоть, и в следующий момент он снова вжимает меня в стену, так, что я едва могу вдохнуть, а другой рукой Нираги хватает меня за запястье, лишая возможности двигаться.  И в этот миг я понимаю: что-то во мне ломается окончательно, потому что именно он… именно тот, на кого я когда-то надеялась, тот, кто должен был быть опорой, пусть и в своем жестоком, перекошенном мире, теперь причиняет мне боль, и это разъедает сильнее, чем удары или крики, потому что умирает последняя вера в то, что он способен на что-то хорошее. Я выдыхаю, собираю остатки воздуха, и, стараясь выцарапать из его глаз хоть каплю человечности, произношу:  – Ты же не такой… Но он с удовольствием ухмыляется и отвечает:  – Я давно стал таким.  И я закрываю глаза, потому что больше не могу смотреть в это лицо, и не хочу, чтобы именно это выражение навсегда осталось у меня в памяти, но Нираги не останавливается, его пальцы больно сжимаются на моих плечах, он резко встряхивает меня и требует, выкрикивая:  – Так ты влюбилась в него? – Я не знаю… – тихо и обессилено отвечаю, потому что в самом деле не знаю, что это за чувство, и как оно должно называться.  Но мои слова только сильнее подливают огня в его злость, и он с яростью отшвыривает меня вглубь комнаты. Я падаю на пол, и даже не пытаюсь подняться, потому что больше нет сил бороться, и мне проще остаться здесь, сидеть, глядя в пустоту, чем снова встать на ноги.  Он же быстро подходит к окну, словно ищет, куда деть остатки ярости, и грубо бросает, даже не оборачиваясь:  – Ты моя.  – Нираги… – вырывается шепот, полный боли, но он не слышит, или делает вид.  – Еще раз увижу вас вместе… я убью его. – произносит, и в этих словах слишком много правды, чтобы я могла убедиться, что это не просто угроза.  Он возвращается, присаживается прямо рядом, на корточки, и странно спокойно, с какой-то неестественной улыбкой, заправляет мне за ухо прядь волос, от чего меня прошивает холод.  – Я буду тебя защищать. – кивает, будто верит самому себе, – Ты больше не будешь пересекаться с Чишией. Не будешь разговаривать с ним. Не будешь даже смотреть в его сторону. Ты поняла?  И в этот момент внутри меня что-то рвется, прорывается наружу не болью, а пустотой, такой глубокой, что в ней тонут все слова, все чувства, и я уже не знаю, что во мне живо, а что умерло.  Нираги грубо берет меня за подбородок, заставляя поднять глаза, и спокойствие в его голосе пугает сильнее всего:  – Поняла? Иначе я убью его.  Все тело дрожит, и единственное, что я могу произнести слабым, почти беззвучным голосом:  – Поняла.  Только тогда он довольно поднимается, словно добился того, чего хотел, и, не торопясь, выходит из комнаты, прикрывая за собой дверь. Я остаюсь сидеть на полу, прислушиваясь к тихому писку Юки, и понимаю, что теперь у меня нет никакого выбора.  Солнце уже не режет глаза, словно стало холодным и далеким, его лучи скользят по полу таким блеклым светом, что кажется, будто они тоже устали. Время вязнет, и каждая секунда норовит ударить по воспоминаниям. Я снова вижу игру, слышу холодное «только один», и вспоминаю слова Чишии и Нираги.  Сажусь на край кровати, закутываюсь плотно в простыню и смотрю в одну точку перед собой, даже не моргая. В какой-то момент в груди рождается ощущение, словно все ушли – Куина осталась в кругу, ради веселья, Анн и не заметила, что я ушла, а Чишия, наверное, и не вспомнит обо мне сегодня, потому что ему никогда не было дела.  Мои пальцы сами тянутся под подушку, и я достаю ту самую фотографию, где мы с Чишией стоим рядом, такие далекие и чужие, хотя тогда это еще не чувствовалось так остро. Я смотрю на нее всего одну секунду, и уже не выдерживаю, рву пополам, так, чтобы каждый из нас остался на своей стороне, и кусочки падают на пол.  Я сворачиваюсь калачиком, натягиваю одеяло выше, закрываясь от всего, но мысли все равно пробиваются, цепляются за меня, не дают отдохнуть. В голове появляется Хару, его голос звучит обрывками, но таким родным: «Ты же сильная, Хина. Ты обязательно справишься». Я шепчу в пустоту, едва слышно, и от этого самой себе становлюсь еще жалобнее: – Знал бы ты, куда я попала…  И вдруг в тишине раздается стук в дверь. Мое тело вздрагивает, сердце болезненно сжимается, и мысль приходит первая, еще до всего остального:  Кто бы это ни был, я не хочу никого видеть.  – Нет. – хрипло произношу, думая, что этого достаточно.  Но тут же слышу спокойный, упрямый голос Анн:  – Я все равно войду.  Я выпрямляюсь, сажусь, бросая тревожный взгляд на дверь, в следующей мгновение она открывается, и Анн заходит внутрь одна. Я смотрю на нее, ощущая, как к горлу подступает горький ком, слова вырываются сами, с усилием, и я стараюсь не разрыдаться прямо сейчас:  – А где… где Куина?..  Она проходит в комнату уверенным, но тихим шагом, и я слышу, как дверь мягко закрывается за ее спиной, отрезая меня от шума коридора. Анн останавливается ненадолго, будто решает, с чего начать, и потом ровно говорит:  – Она хотела пойти к тебе, но слишком много выпила. Я попросила ее не тревожить тебя.  Я киваю, опуская взгляд в стену, словно там можно спрятаться от всего. Слова Анн звучат разумно, но мне все равно больно, и я чувствую себя так, будто даже Куина теперь далеко.  Анн садится на край кровати, чуть наклонившись ко мне, и спрашивает прямо:  – Ты как?  Я только пожимаю плечами, не находя даже приблизительного ответа, потому что сейчас я «никак».  – Они были слишком грубыми. – продолжает, словно пытаясь заполнить мое молчание, – Не принимай их слова близко к сердцу.  Я все равно молчу, потому что внутри уже пусто, и отвечать нечем.  – Я знаю, что должна была сказать тебе правду… – ее голос становится мягче, – Но так ты бы потеряла надежду.  Я поджимаю губы, стараясь удержать выражение лица спокойным, лишь слегка киваю, глядя куда-то в сторону, и Анн продолжает, как будто боится оставить мои мысли без объяснений:  – Ты тогда только попала на Пляж. Хотела сбежать отсюда… Тебя бы убили, Хина. Я правда хотела, как лучше… В твоих глазах было столько надежды, когда…  – Все хорошо. – перебиваю, чувствуя, как слезы снова подступают, и не желая, чтоб они видели свет.  – Но я же вижу, что нет. – тише произносит.  – Я не злюсь на тебя. – отвечаю бесстрастно, чтобы скрыть то, что внутри.  Анн смотрит чуть внимательнее, и тогда осторожно накрывает мою ладонь своей, теплой и надежной.  – В тебе есть внутренний стержень, Хина. Ты мне сразу понравилась. Не дай другим себя сломать.  И в этот момент мне хочется спросить: «А если они уже сломали?», но я не могу позволить себе такой вопрос, потому что не выдержу. Отвожу взгляд на маленький белый комочек, на Юки, которая свернулась клубком, понимая, что ей сейчас нельзя здесь оставаться, и только потом снова смотрю на Анн, через силу, с трудом собираясь:  – Можешь, пожалуйста, забрать ее на пару дней?  Анн чуть хмурится, ее глаза скользят вниз, к полу, и я вижу, как она прячет удивление за спокойствием, когда ее взгляд снова возвращается ко мне.  – Наверное, мне сейчас не стоит спрашивать, откуда она. – спокойно говорит.  Я лишь киваю.  – Я почти все время провожу в лаборатории, – продолжает, – Но могу оставить ее Куине, если ты не против.  – Я не против. – тихо отвечаю.  Анн поднимается, подходит к Юки, наклоняется и внимательно осматривает ее, словно проверяет, все ли в порядке. Потом осторожно берет ее, пряча в свою рубашку, и направляется к двери, но у самого выхода оборачивается и спрашивает:  – А как ее зовут?  – Юки.  Она кивает и выходит, тихо прикрывая за собой дверь, и комната снова погружается в тишину. Я лежу на кровати, чувствуя, как простыня чуть влажная от моих ладоней, которые я все время сжимаю и разжимаю, будто это может успокоить.  От того, что Юки теперь побудет у Куины, правда легче – так безопаснее, и все же в груди пустота, такая острая, что я почти не могу дышать. Смотрю в потолок, пытаясь заглушить шум мыслей, но чем дольше всматриваюсь в белизну, тем сильнее внутри отзывается тревога. Только когда глаза сами собой закрываются, все становится чуть тише, и я проваливаюсь в темноту. 

***

Вокруг меня пепел и серый дым, он клубится слишком густо, но почему-то дышать легко. Я опускаю взгляд вниз и вижу, как трава под ногами чернеет, сгорая у меня на глазах. Резко верчу головой, не понимая, что происходит, и в этот момент кто-то хватает меня за руку. Я вижу на собственном запястье синяки и вздрагиваю, поднимаю глаза, передо мной стоит Хару.  – Прошу, не сейчас… – мой голос дрожит и звучит слишком устало, – Я хочу просто… отдохнуть.  Но Хару рвет мое отчаяние своей злостью, резко выпаливая:  – Отдохнуть? Посмотри, что происходит вокруг! Это из-за тебя! Ты все портишь!  – Не нужно… – шепчу, качая головой.  Но он не слушает, его палец упирается мне в грудь, а слова режут сильнее любого ножа:  – Ты никогда не выберешься из этого дерьма. А знаешь, почему? Потому что это внутри тебя! Ты…  Я моргаю, и вдруг лицо Хару меняется – передо мной уже Нираги, его губы скалятся, и он произносит те же слова, что я слышала совсем недавно:  – Ты моя. И будешь моей.  – Нет! – срываюсь почти на крик, вырывая руку.  И в тот же миг образ снова меняется, теперь это Чишия, и он смотрит на меня так, как никогда еще не смотрел в реальности – мягко, с каким-то теплом, от которого мне становится еще больнее.  – Не слушай их. – спокойно произносит.  – Нам нельзя… – верчу головой, будто ищу выход из этого ужаса.  – Это все в твоей голове.  Я моргаю, и мир вокруг меняется – пламя исчезает, пепел больше не оседает на плечи, но внезапно начинается сильный дождь, и вода стремительно поднимается, достигая колен. Я дрожу, смотрю на Чишию, а он протягивает мне руку и тихо говорит:  – Ты тонешь в этом.  – Тону?..  В тот же миг я понимаю, что вода поднимается все выше, а мое тело становится словно слишком тяжелым. Я тянусь к его руке, но внутри боль только растет, расползаясь по каждой клетке. 

***

И вдруг я слышу звонкий женский голос, будто прямо у уха, слишком реальный и резкий для сна:  – Вставай!  Я моргаю несколько раз, но перед глазами все еще стоит вода, чужие лица и голоса, и потому слова Куины звучат слишком резко:  – Ты что задумала?! Я чувствую, что ее вопрос бьет прямо в мою усталость. Она стоит сбоку, руки скрещены на груди, взгляд такой тяжелый, словно ей трудно сдерживать раздражение. Я слышу дождь за окном, сквозь стекло проступает черное небо, и только теперь доходит, что ночь уже давно опустилась на город. Оттого, что Куина меня разбудила становится еще хуже – уж лучше бы я была сейчас подальше от этого мира.  – Ты решила отдать мне Юки. – не замолкает, и ее голос звучит так, будто она хочет докопаться до самой сути, – Мне это не нравится.  Я хмурюсь, с трудом приподнимаюсь, но свет лампы бьет в глаза, и я тут же отворачиваюсь, опуская взгляд вниз.  – Это на пару дней… – голос выходит измученным, тихим.  Но Куина будто не слышит, ее слова становятся еще напористее, резче:  – Меня волнует не это! Ты расстроилась, убежала, закрылась в комнате, проспала весь день, Анн сказала, что ты была совсем убитой, когда она к тебе зашла! А теперь ты отдаешь мне Юки!  – Не кричи… – шепчу, прикрывая глаза.  – Ладно! – отрезает, но в голосе остается раздражение, – Просто расскажи, что происходит. Я не хочу иметь дело с этими приколами: «Сигнал второй: раздача ценных вещей».  Я медленно поднимаю на нее взгляд, и едва слышно спрашиваю:  – Чего?.. Куина будто сама заводится от собственного недовольства, бросает:  – Чишия не стал мне ничего рассказывать, ужас какой! Из вас никакую информацию не вытянешь!  И тогда я отвечаю совершенно ровно, без интонации, чувствуя, как внутри все снова каменеет:  – Я больше не хочу с ним общаться.  Куина замирает, я вижу, как она открывает рот, удивляясь, и тишина тянется несколько секунд, пока она не выдыхает и не произносит:  – Ну, приехали… Она медленно опускается рядом со мной на край кровати, и ее голос становится тише и мягче, уже без раздражения:  – Он тебя так сильно обидел?  Я смотрю в стену, в ее пустоту, понимая, что Куина не отстанет, и безразлично говорю:  – Нет. Просто прими мой выбор. И не пытайся нас больше свести.  – Ладно… – грустно кивает, ее слова уже звучат, как усталое примирение, – А Юки? Почему?  Я сглатываю, нахожу в себе силы ответить, все тем же ровным, застывшим тоном:  – После игры Агуни может послать сюда боевиков. Пусть Юки побудет в безопасности.  Куина напрягается, ее глаза становятся настороженными, и она спрашивает уже осторожнее:  – А как же ты?  А я все так же ровно, словно это не имеет ко мне никакого отношения, говорю:  – Со мной все будет нормально.  Она прищуривается, смотрит мне прямо в глаза, будто пытается вытащить из меня то, что я не хочу говорить вслух, и твердо произносит: – Я зайду к тебе завтра утром.  – Хорошо. – шепчу, устало выдыхая.  Несколько секунд она продолжает смотреть на меня, поджав губы, а потом хлопает ладонью по моему колену, поднимается и идет к двери, уже там оборачивается и говорит: – Все обязательно наладится. – и выходит в коридор.  Хотела бы я в это верить.  Я медленно поднимаюсь с кровати, беру со стола пачку сигарет и зажигалку, подхожу к окну и открываю створку. Вдыхаю запах мокрого асфальта – он такой резкий, но почему-то чуть успокаивает. Достаю сигарету, поджигаю, затягиваюсь. Конечно, легче не становится, это всего лишь иллюзия. Разве что внутри на секунду становится тише… но никак не легче. Когда докуриваю, тушу сигарету о подоконник и бросаю вниз, во двор. Музыка, что доносится оттуда, кажется уже почти не слышной на фоне моей собственной тревоги. Я оставляю окно приоткрытым, чтобы в комнате был воздух, тушу свет и снова ложусь в кровать. Мысли долго не дают мне покоя – я ворочаюсь, поправляю подушку, и вдруг ловлю себя на том, что рядом с Чишией я бы, наверное, заснула быстрее. Но тут же заставляю себя выкинуть это из головы, и в конечном счете я все-таки засыпаю. Утром меня будит холод. Первое, что ощущаю, это мурашки на коже, и от этого я пару раз вздрагиваю, натягивая одеяло выше. За окном все еще идет дождь, но уже не такой сильный, как ночью. Наверное, больше всего мне сейчас хочется, чтобы кто-то просто обнял меня.  Нехотя вспоминаю события прошедшего дня, и из глаз сама собой скатывается одинокая слеза. Я решаю, что этот день проведу в постели. Спустя какое-то время, может, минуту, а может, целый час, дверь моей комнаты без стука открывается, и внутрь заходит Куина, держа в руках судок с едой и бутылку сока. – Доброе утро. – тут же выдает, – Я знала, что тебя не будет в столовой, поэтому принесла тебе еды.  Я присаживаюсь, опуская взгляд вниз, и тихо говорю:  – Спасибо.  Куина заходит в комнату, прикрывает за собой дверь и подходит к кровати, протягивая мне то, что принесла. Я принимаю еду из ее рук и кладу себе на колени, а она направляется к окну, прикрывает створку и замечает с упреком:  – Здесь ужасно холодно, ты можешь заболеть.  Я ставлю сок на тумбочку, открываю судок и вижу внутри рис, салат и мясо из консервы. Сглатываю – есть совсем не хочется, но все же беру палочки и для вида ковыряю еду, будто убеждаю себя, что пробую.  Куина поворачивается ко мне, смотрит несколько секунд прямо, пристально, словно решая что-то внутри себя, и с долей грусти спрашивает:  – Как я могу тебе помочь?  Я лишь пожимаю плечами, опуская взгляд в колени, потому что не знаю ответа, а она делает шаг ближе и осторожно произносит:  – Арису вчера спрашивал про тебя…  Я моргаю пару раз, хмурюсь, стараясь держать себя в руках, но все же выдавливаю:  – Что спрашивал?  – Хочешь, я его приведу? – предлагает.  Я тут же качаю головой, чувствуя, как все внутри сжимается от одной мысли, что Нираги может об этом узнать, и станет только хуже.  – Не нужно. – отвечаю, стараясь звучать твердо, – Я сама справлюсь.  Куина цокает языком, складывает руки на груди, тяжело выдыхая:  – Ты сама не своя, Хина.  – Все хорошо. – говорю без единой интонации, поднимая на нее взгляд.  Она отводит глаза, задерживается всего на мгновение, будто что-то взвешивает, а затем произносит:  – Я зайду к тебе чуть позже. – и так же тихо выходит в коридор.  Я остаюсь одна, смотрю на судок перед собой и не понимаю, что с ним делать. Только спустя несколько секунд замечаю, как на еду начинают капать мои собственные слезы – они текут сами, откуда-то из глубины, и я даже не пытаюсь их остановить. Ставлю судок на тумбочку, зажимаю лицо ладонями, пытаясь хоть как-то успокоиться, но внутри только пустота и безысходность. Весь день проходит в тягучих пятиминутных снах, тревожных мыслях, бесконечном одиночестве. Я то засыпаю, то снова просыпаюсь от собственного сердцебиения, и время тянется бесконечно медленно. Куина заходит еще раз, ненадолго, просто чтобы убедиться, что все в порядке, и мне уже становится тяжело повторять одно и то же, но я все равно упрямо отвечаю, что все хорошо.  К вечеру, когда внутри уже не остается ни сил, ни хоть какого-то ощущения, что рядом есть кто-то живой, кто мог бы вытянуть меня из этой тягучей тишины, я все же поднимаюсь с кровати и, шатаясь, подхожу к окну. Выкуриваю пару сигарет, смотрю вниз на танцующих, и от смеха и громких криков становится тошно, словно это другая реальность, в которую мне уже никогда не попасть.  Я выдыхаю и просто выхожу из комнаты, сама не зная, зачем и куда, просто оставаться внутри становится уже невыносимо. Мне все равно, как я выгляжу, опухшие ли у меня глаза, кто встретится на пути и какие вопросы мне зададут. Я просто иду вперед по длинному пустому коридору, слыша собственные шаги, затем выбираюсь наружу через другой выход, туда, где людей почти нет.  Воздух пахнет мокрым асфальтом и сырой землей, ветер прохладный, и я стараюсь перестать дрожать, заставляю себя стоять неподвижно и смотреть вдаль, где мерцают лазеры, и мелькают чужие тени. Вдруг слышу позади шорох, тяжелые, медленные шаги и приглушенные вздохи, словно кто-то тащит неподъемный груз.  Оборачиваюсь и замираю – двое боевиков волокут парня вниз по лестнице, на улицу. Его тело безвольно болтается, и только когда свет фонаря падает на окровавленную одежду, я понимаю: он мертв. Они спускают его на асфальт, бросают, и один, выпрямившись, чтобы перевести дыхание, вдруг замечает меня.  – А ты тут что делаешь? – бросает, и я чувствую, как у меня пересыхает в горле.  Я моргаю, пытаясь быстро придумать ответ, но второй боевик уже отзывается с раздражением:  – Можем избавиться от нее.  Первый переступает через тело, не сводя с меня глаз, подходит слишком близко и холодным тоном спрашивает:  – Тебя как зовут?  Я понимаю, что эти люди подчиняются Агуни, и назвать настоящую фамилию – значит подписать себе приговор, поэтому глотаю сухой ком в горле и отвечаю:  – Сато.  – Не слышал о такой. – сразу же бросает второй, – Давай грохнем ее.  Первый поднимает руку в его сторону, будто призывая к тишине, и говорит, все еще глядя прямо на меня:  – Видишь, Сато, что случается с непослушными? – показывает на мертвое тело у наших ног, – Если не хочешь быть на его месте, молчи и не рыпайся.  Я киваю, чувствуя, как глоток воздуха становится едким и тяжелым, а второй, недовольно кривясь, добавляет:  – Ты тряпка, Такахаси. Она вообще не должна была это увидеть. Давай замочим ее.  Я понимаю, что все становится опаснее с каждой секундой, но Такахаси поворачивается к нему, и в этот миг я решаю: если не попробую сейчас, то потом будет поздно. Резко срываюсь с места, пытаясь вырваться из этого кошмара, но он оказывается быстрее. Его рука сжимает мое запястье, больно, до хруста, он притягивает меня к себе и хрипло бросает: – Куда собралась?  – Я… – голос дрожит, слова застревают.  – Мочи ее. – резко перебивает второй боевик.  И в этот момент за моей спиной раздается спокойный, слишком узнаваемый голос:  – Что происходит?  Я мгновенно опускаю глаза в пол, сердце болезненно сжимается, потому что я понимаю: это Чишия. – Девчонка увидела вот это. – отвечает Такахаси.  – И что? – так же равнодушно откликается Чишия.  – Как это?.. – растеряно огрызается второй боевик, не понимая, – От нее надо избавиться.  Чишия тихо выдыхает и произносит своим ровным, отстраненным тоном: – Вы двое не вправе решать такие вопросы. Занимайтесь своими делами. Рука Такахаси резко отпускает мое запястье, я чувствую, как кожа ноет на том месте, где он держал меня, он поворачивается к своему напарнику, а тот, нахмурившись, тихо бурчит: – Ладно…  Я поворачиваюсь к Чишии, встречаюсь с ним взглядом, и сердце болезненно екает, но я тут же быстро обхожу его, отходя чуть дальше. Бросаю взгляд на боевиков, которые уже затаскивают безжизненное тело парня в большую деревянную емкость, грубо закрывают крышку, словно хоронят его здесь же, без слов и без памяти.  Видимо, Нираги тогда говорил об этой яме…  Чишия подходит ближе, его голос звучит рядом, негромко: – Лучше не заглядывай туда.  Я сжимаю челюсть, ощущаю, как внутри поднимается тревога, но заставляю себя держаться и отвечаю натянуто: – Сама разберусь.  – Все еще злишься? – спрашивает, выгибая бровь, словно проверяет мои границы.  Я колеблюсь с ответом, но он уже опускает взгляд ниже, на мои руки. Его глаза прищуриваются, задерживаясь на синяках, которые я так и не успела спрятать. Его лицо темнеет, и в голосе появляется непривычная жесткость: – Нираги?  Я сглатываю, делаю шаг назад, едва удерживаясь, чтобы не разрыдаться прямо здесь, и отвечаю, срывающимся голосом: – Нам… не стоит больше общаться.  Он сжимает челюсть, несколько секунд молчит, продолжая смотреть на мои запястья, затем снова поднимает взгляд и спрашивает очень холодно, будто в нем нет больше ничего человеческого: – Это он так хочет?  – Чишия… – выдыхаю полушепотом, устало.  Он молчит, отворачивает голову в сторону, словно что-то взвешивает в себе, смотрит пару секунд на боевиков, затем возвращает на меня взгляд и говорит: – Что же… ты права. Так будет лучше.  И в этот момент я чувствую, как мир внутри меня рушится снова, как тревога рассыпается на тысячи острых осколков и впивается прямо в сердце. Я едва держусь на ногах, а он просто разворачивается и уходит внутрь отеля, оставляя меня среди темноты, чужого дыхания и своей собственной тишины. Желание уехать отсюда бьет во мне, оно сжимает горло и отчетливо говорит: «Хватит», и я вдруг понимаю, что раньше никогда не чувствовала его так остро, будто теперь каждая секунда в этих стенах отнимает у меня часть себя, которую уже не вернуть. Я собираю эту расплывающуюся растерянность в кулак и решаю, что сбегу, потому что оставаться – значит медленно раствориться в правилах, в играх, в чужих обещаниях защиты, которые пахнут контролем и угрозой. Я иду по коридору почти не думая о людях вокруг, их шаги и голоса проходят мимо, и чем дальше я иду, тем яснее в голове выстраивается план: уйти ночью, когда боевиков на входе меньше, попросить кого-то их отвлечь, спрятать Юки и вырваться прочь – мысль тает в теле и дает странное облегчение, будто я снова становлюсь сама собой. Но от энтузиазма не остается и следа, когда я захожу в комнату и вижу его – Нираги стоит у окна, автомат свешивается с плеча, и его силуэт, как всегда, режет пространство на «можно» и «нельзя».  – Где была? – говорит ровно, без суеты, и я чувствую, как мне снова становится нехорошо.  Я закрываю за собой дверь, задерживаюсь лицом к ней, собираю в себе слова, которые не хочется отдавать, потому что одно неверное движение – и он решит за меня, где мне быть, что мне делать, кому доверять. Наконец выдавливаю тихо, так, чтобы голос дрожал меньше, чем пальцы:  – Выходила на улицу.  Он хмыкает, словно проверяет, правду ли я говорю, и спрашивает, как будто это важно: – А собака куда делась?  Я оборачиваюсь к нему и вижу, как в его глазах проскальзывает то, что раньше я принимала за заботу, но теперь это похоже на претензию к моей свободе. Не вижу смысла в откровенности, поэтому отвечаю коротко:  – Я не скажу тебе, где она. – и в этих словах не только отказ, но и защита того малого, что осталось у меня личного. Нираги слегка прищуривается, словно вкушая вызов, и на губах у него появляется эта усталая усмешка, которую я уже начинаю ненавидеть. – Не дуйся на меня. – говорит, и его голос холоден, но с претензией, – Я всего лишь защищаю тебя от хреновых людей. Считай, что я твой ангел-хранитель.  Внутри мне хочется горько усмехнуться – ангел-хранитель, который приходит с кулаками и запретами – но я сдерживаюсь и тихо, но прямо отвечаю:  – Ты не защитник, Нираги… Ты делаешь хуже.  Он на мгновение замедляет дыхание, ухмыляется, но в выражении лица мелькает напряжение, и он говорит с усилием, как будто оправдывается перед самим собой:  – Да, я сделал лишнее, но если бы я пошел к нему, то убил бы его. А это ты бы мне не простила.  И в его голосе слышится нечто вроде доказательства собственной значимости, но я уже не способна принять его «право» решать за других. Я поднимаю руки, показываю ему запястья со свежими синяками, и голос у меня дрожит, но я стараюсь держаться: – С чего ты взял, что я прощу тебе вот это? Нираги смотрит на меня так, будто то, что я чувствую, вообще не имеет значения. Он опускает взгляд на мои руки, словно случайно замечает синяки, затем раздраженно вздыхает и отводит глаза в сторону, и его голос звучит устало, но внутри него кипит злость:  – Я признаю, что накосячил.  А я уже не могу успокоиться, не могу сделать вид, что все это – мелочь, и слова сами срываются с моих губ, прерывающиеся дыханием:  – «Накосячил»? Ты ограничиваешь мою свободу. Я верила тебе. Но ты… ты все сломал.  Я чувствую, как по щеке катится слеза, вытираю ее тыльной стороной ладони, стыдясь того, что он это видит. Нираги поднимает на меня глаза, и в голосе прорывается раздражение, смешанное с яростью:  – Тебе дохрена нравится рыдать из-за него? Если бы не я, ты бы уже сто раз сдохла. И в этот момент что‑то внутри меня ломается окончательно, голос срывается, становится криком:  – Да лучше бы я сдохла, чем снова почувствовала себя беспомощной! Нираги злится еще сильнее, голос у него становится низким, угрожающим, но в нем звучит болезненная одержимость:  – Заткнись. Я убью любого, кто посмеет до тебя дотронуться, но ты будешь жить, поняла? Я верчу головой, не в силах остановить эту лавину, кричу в ответ: – Да мне не нужно это!  Он не выдерживает – резким движением бьет кулаком по стеклу, окно трескается, и мелкие осколки падают на пол. На его костяшках проступает кровь, но ему плевать, и это равнодушие к себе пугает даже больше, чем его злость. Я уже почти в истерике, слова сами вырываются, рвутся на куски: – Что ты делаешь?! Что ты вообще творишь?! Просто уйди!  А он вдруг наклоняется к моему уху и полушепотом говорит:  – Ты еще поймешь, что я был прав. – и просто уходит, закрывая за собой дверь.  Я остаюсь одна, громко рыдаю, не зная, куда деться, что теперь делать, и все внутри ощущается грязным, ужасным и беспомощным. Я стою, смотрю на осколки стекла сквозь слезы, всхлипываю, и в голове крутится только одно навязчивое желание, тянущее за собой импульсивные, мрачные мысли, которые жрут меня изнутри.  Падаю на колени прямо на холодный пол, не чувствуя ни стекла, ни боли, ни того, как колет сквозь одежду. Руки дрожат, все внутри стягивает, перед глазами расплывается мир, я всхлипываю, и пальцы сами тянутся к самому большому осколку. Он прозрачный, острый, треугольный, как маленький кусок льда, только этот лед режет. Я беру его дрожащей рукой, ладонь тут же царапает грань, но мне все равно. Сажусь прямо на пол, не выбирая места, не разбирая, что подо мной, только хочу, чтобы все это кончилось. Поднимаю левую руку, намечаю место, где еще нет следов, и провожу осколком по коже, раз за разом, механически, словно это единственный способ хоть на секунду заглушить все то, что сжирает меня внутри.  Боль острая, режущая – она хотя бы реальна. Алые капли падают на колени, на пол, оставляют пятна, стекают по руке, смешиваются со слезами, и я не могу остановиться, не могу, будто двигаюсь на автомате. Дверь за моей спиной открывается, звук слишком резкий, я дергаюсь, но осколок не выпускаю.  – Что ты делаешь?! – голос Чишии звучит неожиданно, и в нем больше нет того холодного равнодушия, которым он говорил десять минут назад, теперь он напряженный, с оттенком непонимания. Я все еще плачу, сжимаю осколок сильнее, прижимаю его к коже, и выдавливаю, всхлипывая: – Тебе нельзя.  – Мне плевать. – отвечает спокойно, но твердо, и закрывает за собой дверь.  – Тебе всегда плевать. – говорю в истерике, почти крича, и снова двигаю осколком.  Чишия делает несколько быстрых шагов, подходит вплотную, и его голос меняется, становится резким:  – Что ты делаешь?! Остановись! Он приседает на корточки напротив, и прежде чем я успеваю отдернуть руку, бережно, но уверенно забирает окровавленный осколок из моей ладони. Я обессилено опускаю руки, дыхание рвется на части, а он выбрасывает стекло куда-то за спину.  Я смотрю на него сквозь слезы, голос едва слышен:  – Зачем? Я не могу больше… Я так больше не могу.  Чишия не спорит, он просто берет мою руку, накрывает ладонью свежие раны, прижимает, чтобы остановить кровь, и я шиплю от боли, но не отстраняюсь. Он тихо, полушепотом, но с каким-то сдержанным гневом говорит: – Идиотка.  Я вновь срываюсь на крик, и слезы катятся по щекам, оставляя горячие дорожки на холодной коже, но я говорю, каждый звук вырывается из груди с такой силой, что я сама удивляюсь:  – Хватит! – поднимаюсь на ноги, дрожа всем телом, и вижу, что Чишия встает вслед за мной, не отводя взгляда, – Я устала от этого всего! Отсюда нельзя выбраться! Я должна проходить какие-то чертовы игры, хрен знает, ради кого! Нираги угрожает мне, запрещает общаться, бьет! А ты… ты это просто ты! Я толкаю его ладонью в грудь, шмыгаю носом и задыхаюсь от истерики, а он смотрит мне в глаза с такой внимательностью, что внутри словно что-то останавливается, и я продолжаю, не в силах замолчать:  – Тебя вообще нельзя понять! Я не хочу быть твоей подругой, Чишия! Я вообще ничего не хочу! В этот момент он без слов притягивает меня к себе, и его губы накрывают мои, словно мягкий барьер, который одновременно пугает и успокаивает, и я замираю, резко вдыхая воздух, но когда понимаю, что он не отстраняется, прикрываю веки, поддаваясь ощущению, которое невозможно описать, словно сердце бьется в унисон с каким-то странным, давно забытимым ритмом, и в то же время все вокруг растворяется, оставляя лишь его дыхание и тепло губ. Странно, но именно в этот разбитый момент, когда я уже перестала чувствовать что-либо кроме боли, я ощущаю себя живее некуда, и с порхающими бабочками в животе оживает все то, что я уже похоронила, и мое тело тянется к нему, а он сильнее впивается в мои губы, и поцелуй остается одновременно нежным и чувственным, и внутри меня происходит какой-то взрыв ощущений, когда я чувствую каждое дыхание, каждое касание, каждое обещание, которое он без слов пытается передать, словно говоря: «Все это плохое можно оставить позади». Слезы перестают течь, истерика исчезает, как будто ее и не было, и все, в чем растворяюсь я, это он, и в этот нелепый, разбитый день где-то глубоко внутри пробуждается чувство счастья, которое я не ожидала. Я первая отстраняюсь, чтобы перевести дыхание, ощущаю, как щеки пылают, и решаюсь поднять взгляд на Чишию. Он смотрит мне в глаза с таким теплом, с каким-то немым обещанием, и тихо произносит:  – Теперь тебе легче понять меня?  Я стараюсь усмирить свое дыхание, но понимаю, что все попытки тщетны, грудь все равно вздымается рывками, и каждый новый вдох будто обжигает изнутри, я моргаю несколько раз, пытаясь выдавить из себя хоть одно слово, но в горле так тесно, что ничего не выходит, и в этот момент Чишия говорит спокойно, без лишних эмоций:  – Я должен обработать тебе рану. Аптечка в моей комнате.  Он просто разворачивается, и мне не остается ничего другого, кроме как идти за ним. Мы выходим в коридор, он заворачивает за угол, и я слышу только шаги – его ровные, мои чуть спотыкающиеся, и уже через пару дверей мы оказываемся в комнате Чишии. Я не могу выкинуть из головы этот поцелуй, его образ, то, что только что произошло между нами, и все мои мысли, все чувства словно спутаны в один тугой клубок, в котором я так сильно хочу разобраться, хочу обсудить, хочу понять, но ни одно слово не кажется подходящим, и я лишь чувствую, как это молчание становится тяжелее самой атмосферы комнаты. Чишия же спокойно произносит: – Садись.  И я сажусь на кровать, стараясь не прикасаться ни к чему, потому что могу все заляпать своей кровью и нарушить этот странный порядок. Он уверенно достает небольшую коробку, открывает ее, и оттуда мелькают знакомые предметы: спирт, бинты, что-то еще, и он говорит почти обыденно:  – Придется потерпеть.  Я лишь киваю, потому что сердце стучит так громко, что я боюсь, если заговорю, оно вырвется наружу вместе со словами, и просто протягиваю ему руку. Чишия садится рядом, и от его близости мне становится еще труднее дышать, он бережно берет меня за локоть, чуть притягивая к себе, и когда ватка касается моей кожи, я вздрагиваю от резкого жжения, а он, тихо, себе под нос, произносит:  – Никогда больше так не делай.  Я чувствую, как рана щиплет, но заставляю себя терпеть, потому что в его руках даже боль кажется чем-то мягче, чем есть на самом деле. Затем он достает бинты, осторожно перебинтовывает запястье, движения его спокойные, сосредоточенные, и я ловлю себя на мысли, что наблюдать за его руками легче, чем выдерживать его глаза.  И только когда он завязывает бинт, опуская взгляд на мою руку, я наконец решаюсь вдохнуть глубже и подать голос, чувствуя, что если не скажу сейчас, то снова потеряюсь: – Может… обсудим?  Чишия поднимает взгляд, оказываясь так близко, что я не могу спрятаться, затем он отпускает мою руку, чуть отстраняется и спокойно произносит:  – Хорошо. Начнем с самого начала.