Минор (Чишия х ОЖП | Алиса в пограничье)

Из приоткрытого окна тянет прохладным ночным ветром, сквозняк касается кожи, настойчиво напоминая, что за пределами этой комнаты все еще бушует другой мир. Я ложусь на кровать, и от выпитого алкоголя веки будто тяжелее с каждой секундой, мысли вязнут, и сон подбирается слишком быстро. Но он оказывается жестоким, потому что в нем снова Хару – обгоревший, в тени, с криком, который режет изнутри, и я задыхаюсь от собственной беспомощности, как тогда. Резко просыпаюсь, вскрикиваю, и сердце бьется слишком сильно. Я вся в слезах, дышу прерывисто, оглядываюсь, в панике не узнавая места, пока взгляд не цепляется за силуэт в кресле. Чишия шевелится, сонный голос звучит хрипловато, но узнаваемо: – Кошмары?  Я киваю, не в силах собрать слова, откидываюсь на подушки, пытаясь спрятаться в них, но сердце все еще колотится слишком громко, и я знаю, что не смогу снова уснуть одна. Секунды тянутся, и я, набравшись смелости, негромко прошу:  – Поспи со мной… пожалуйста… мне нехорошо.  Чишия молчит несколько секунд, слишком долго, словно взвешивает, стоит ли. Я добавляю, чувствуя, как от неловкости перехватывает дыхание: – По-дружески.  Хотя мне не нравится это уточнение, оно звучит так, будто я сама себе не верю. Чишия наконец встает, лениво потягиваясь, и тихо приговаривает: – Это загладит мою вину?  Я чуть хмурюсь, вытирая мокрые щеки ладонью, и отвечаю: – Разве что чуть-чуть.  Он усмехается и ложится рядом на кровать, которая оказывается уже, чем хотелось бы. Я поворачиваюсь на бок лицом к нему, и почему-то становится легче, словно между нами невидимый барьер, который все равно согревает. Мы молчим, и в этой тишине слышно только, как доносится далекая музыка с двора, приглушенная гулом ночи, да тихое дыхание Чишии рядом. Я украдкой смотрю на его спокойный профиль в полумраке, его взгляд устремлен в потолок, но я все равно ощущаю, что он бодрствует. И вдруг замечаю, как его рука едва касается одеяла рядом с моей, так близко, что стоит чуть сдвинуть пальцы, и я почувствую его тепло. Я закрываю глаза, делая вид, что засыпаю, хотя на самом деле прислушиваюсь к его дыханию, и рядом с ним, впервые за долгое время, пустота внутри становится почти терпимой. Чувствую, как тело постепенно сдает свои позиции, напряжение уходит, мышцы расслабляются, дыхание становится ровнее, и усталость берет свое. В какой-то момент, уже полусонная, я неосознанно кладу руку на Чишию, чуть обнимая его, и даже сквозь сон ощущаю, как он сначала напрягается, но потом все выравнивается, и я уже ничего не чувствую, кроме убаюкивающего тепла рядом. Сон накрывает меня, и я проваливаюсь в тишину. Просыпаюсь от негромкого хрустящего звука, и сначала кажется, что это часть сна, но звук повторяется, и я медленно открываю глаза, понимая, что уже утро. Первое, что я вижу: моя ладонь лежит на плече Чишии, я смущенно убираю руку, и только потом замечаю упаковку в его руках.  Он спокойно жует свое любимое печенье, и я не удерживаюсь, издаю смешок и сиплым утренним голосом говорю: – Ты же на кровать накрошишь.  Он поворачивает голову ко мне, бросает короткий взгляд и безразлично отвечает: – Тут и так не очень чисто.  Я вскидываю брови, приподнимаясь и садясь, но все равно не отрываю взгляда от его глаз: – Это ты на меня намекаешь?  Чишия чуть усмехается, пожимает плечами, и в этой насмешке есть что-то, что выводит меня из себя. Я хлопаю его ладонью по ноге, и он даже не шевелится, только спокойно доедает печенье. – Меньше нужно пить. – наконец замечает.  Я еще больше раздражаюсь, поднимаю руку, чтобы снова несильно ударить его куда-нибудь в живот, но он неожиданно перехватывает мою руку и не отпускает. Я разворачиваюсь к нему, чтобы хотя бы другой рукой задеть, но и ее он ловит с такой же легкостью. – Отпусти. – смеюсь сквозь это бессилие, пытаясь вырваться.  Но он не отпускает, тогда я нахожу единственный способ – тяну на себя его ладонь и кусаю ее. Чишия шикает, резко тянет руку к себе, и я вместе с этим движением падаю вперед, оказываясь слишком близко к его лицу.  Я заглядываю ему в глаза, и мне почему-то уже не смешно, он все еще не отпускает меня, и от этого прикосновения сердце бьется куда сильнее, чем должно, а я сглатываю, пытаясь заставить себя не смотреть на его губы, хотя взгляд сам предательски тянется вниз. И в этот момент дверь в комнату резко открывается. Чишия отпускает мои руки, и я тут же поднимаюсь, резко оборачиваясь к двери – в проеме стоит нахмуренный Нираги, с каким-то пристальным и слишком тяжелым взглядом, который сначала скользит по мне, будто оценивая каждую деталь, а потом задерживается на Чишии. – У меня к тебе дело есть. – бросает.  Я вся напрягаюсь, потому что не нравится мне это – ни его голос, ни то, как он смотрит. Затем снова перевожу взгляд на Чишию, и он, чуть вскинув брови, отвечает: – Даже так?  На секунду Нираги сжимает челюсть, словно борется с собой, а потом грубо добавляет: – Поторапливайся. Но уходить не думает, стоит, наблюдает, как Чишия медленно поднимается с кровати, и не отводит глаз, пока тот не проходит мимо, и только тогда Нираги переводит взгляд на меня. В его глазах слишком много непонимания и вопросов, которые он явно не собирается задавать вслух, и от этого мне становится не по себе. Через пару секунд он выходит вслед за Чишией, дверь захлопывается, и я наконец-то выдыхаю. Провожу рукой по волосам, пытаясь убедить себя, что мне просто показалось, но внутри прекрасно знаю: это напряжение между ними реально, его невозможно не почувствовать. Ни одному из них, кажется, не нравится, что я провожу время с другим. Я поднимаюсь с кровати, беру пачку печенья и кладу ее на тумбочку, но в последний момент вытаскиваю одно печенье и медленно съедаю, словно в попытке отвлечься хоть на секунду от этой давящей атмосферы, и только потом выхожу в коридор, направляясь в свою комнату. Когда захожу внутрь, чуть вздрагиваю – на карточках у кресла сидит Куина, спокойно поглаживая Юки, а щенок игриво виляет хвостиком в знак того, что ей нравится. – Ты сказала, прийти к тебе с утра. – ее голос звучит с легкой укоризной, когда она поднимает на меня взгляд, – Я тебя уже полчаса жду!  Я прикрываю дверь, смущенно поднимая глаза, поправляю волосы рукой и тихо отвечаю:  – Да я просто… Извини, я спала… в комнате Чишии.  Глаза Куины тут же округляются, она поднимается с корточек в полный рост, и на ее лице появляется улыбка, озорная и слишком многозначительная. – Ого… а вы?.. Я торопливо верчу головой, выставляя руки вперед, словно отталкивая ее догадки: – Нет-нет, я просто вчера… выпила, а Чишия меня притащил в свою комнату. – Ну, если так… – говорит с ухмылкой, и ее взгляд становится каким-то лукавым, – То прощаю. Я выгибаю бровь, чуть усмехаюсь, прищуриваясь, и говорю: – По-моему, ты пытаешься нас свести. – А разве тебе он не нравится? – спрашивает, уже с меньшей игривостью, подходя ближе.  Я чувствую, как во мне сразу поднимается смущение, но решаю ответить честно: – Ну, может, чуть-чуть… – Чуть-чуть? – вскидывает брови, и в ее голосе слышно недоверие. Я сдаюсь, поднимаю взгляд в потолок, выдыхаю и опускаюсь на край кровати: – Может, не чуть-чуть… я не знаю. Она мягко улыбается, устраивается рядом и наклоняется ближе, словно не хочет упустить ни слова. – Ты что, никогда не влюблялась? Я по-настоящему задумываюсь, и спустя несколько секунд тихо говорю: – Не знаю… У меня был один лучший друг, про которого ты читала в моем досье… Хару… Но с ним такого не было, мы просто дружили. Куина понимающе кивает, смотрит на Юки, которая все еще свернулась на кресле, и затем спрашивает: – Ну, а другие парни? – В школе я была не сильно популярной, – признаюсь, чуть хмуря брови, – Ко мне редко проявляли интерес. Ну, был один мальчик в подростковом возрасте… но у нас как-то не срослось. – Почему? – Хару сказал, что он наверняка разобьет мне сердце, поэтому я перестала с ним общаться. – Приревновал тебя. – хихикает.  – Ну, нет… – тяну, протестуя, – Нет, он же… был моим лучшим другом.  Куина поджимает губы, словно решает не углублять эту тему, и ее улыбка становится мягкой, почти грустной. – Мне тоже когда-то нравился один мальчик… – тихо говорит, – Но для меня это было неправильно. Я хмурюсь, чуть поворачиваясь к ней и заглядывая в глаза, говорю: – Почему «неправильно»? Она ненадолго замолкает, словно решает, стоит ли продолжать, и в ее взгляде мелькает что-то совсем непривычное – уязвимость, которую она редко показывает. – Ну, знаешь… – начинает, разбито усмехаясь, – В тот период я была… другой. Я прищуриваюсь, внимательно прислушиваясь к каждому слову, боясь упустить что-то важное, и не свожу с нее взгляда, а она продолжает, чуть тяжело выдыхая: – И когда отец узнал про мои отношения с парнем… он сказал, что ему не нужен такой… сын. Я замираю, глаза сами собой округляются, и шепотом, едва дыша, произношу: – Ты?.. Куина опускает взгляд вниз, ее плечи чуть напрягаются, и голос звучит тише: – Я всегда знала, что что-то не так. Каждый раз, когда смотрела в зеркало, чувствовала, что это не я. – В этом нет ничего «неправильного». – искренне говорю, – Мне жаль, что… твоему отцу не хватило сил, чтобы понять тебя.  Куина кивает, поднимает голову и надевает слишком широкую улыбку, словно прикрывая что-то болезненное под этой маской, и нарочито радостно говорит: – Но теперь все хорошо. Я стала собой, могу встречаться с кем захочу, и меня больше не волнует, что думает мой отец. Я восхищенно смотрю на нее, чувствуя, как внутри рождается тепло и уважение, и тихо говорю: – Ты очень сильная девушка, Куина. Мне нравится твой внутренний стержень. Теперь ее улыбка становится мягче, искренней, будто мои слова смогли дотронуться до чего-то живого внутри, и она отвечает: – Ладно, пойдем в столовую. Я киваю, бросаю взгляд на мисочки Юки и понимаю, что Куина заботливо дала щенку новую консерву, и сердце невольно теплеет. Мы выходим из комнаты и спускаемся вниз, и уже на подходе доносится шум голосов и звон посуды – в столовой многолюдно, утро всегда собирает всех вместе. Когда мы набираем себе еды и подходим к одному из столов, я замечаю Анн – она сидит чуть поодаль, сосредоточенная, и ее взгляд, когда она поднимает глаза на нас, как всегда прямой, без лишних эмоций. – Прошли игры. – спокойно произносит, – Молодцы. Куина с ухмылкой усаживается рядом и, прищурившись, отвечает: – Ты в нас сомневалась? Я чуть посмеиваюсь, потому что мне по-настоящему комфортно сидеть здесь вместе с Анн и Куиной, и этот завтрак почему-то кажется чем-то домашним, редким и почти забытым, а Анн, сохраняя свою сдержанность, отвечает спокойным голосом: – Конечно нет. Мы втроем какое-то время молчим, сосредоточенные на еде, а я чувствую, как в этой тишине есть что-то правильное, но через несколько минут все же решаюсь заговорить, словно не хочу, чтобы этот момент проскользнул мимо: – По-моему, мы впервые завтракаем втроем. Анн кивает, чуть улыбаясь краешком губ, и когда она отвечает, в голосе сквозит тепло: – Ну, у вас же свое трио. Кстати, где Чишия? Куина тут же поворачивает голову ко мне, ее взгляд чуть лукавый, и я ощущаю, как плечи невольно напрягаются, перевожу глаза с нее на Анн и, чуть замявшись, все же отвечаю: – Ээ… К нему пришел Нираги, сказал про какое-то дело, и они ушли. Анн тихо хмыкает, и на ее лице проступает тень недоверия: – Попахивает чем-то нехорошим. – Ага. – тут же подхватывает Куина, качнув головой, – Они же друг друга терпеть не могут. – Вот и мне так кажется. – добавляю, – Ну, может, это по делам Пляжа… я не знаю, Нираги не уточнил. Анн произносит сухо, но с какой-то иронией: – Ну уж точно не потому, что Нираги вдруг захотел посплетничать с Чишией. Мы с Куиной не удерживаемся и хихикаем, и этот маленький момент смешного вдруг делает утро светлее, хотя в глубине души я понимаю, что беспокойство остается, и чтобы отвлечься, я поворачиваюсь к Анн и мягко спрашиваю: – Ты много времени проводишь в лаборатории… что ты там исследуешь? Анн доедает остатки своего завтрака, ставит приборы на поднос и только потом поднимает на меня внимательный взгляд, будто решает, стоит ли делиться этим. – Я пыталась найти чипы в телах, – спокойно произносит, – Чтобы проверить, не является ли Пограничье симуляцией. Я чуть подаюсь вперед, ловлю ее слова и тут же спрашиваю: – И что? – Ничего такого я не нашла. – ровно отвечает, – Похоже, мы все обычные люди, а не андроиды. Я выдыхаю с облегчением и все же позволяю себе немного иронии, усмехнувшись: – Иначе мы бы оказались не в Токио, а в Детройте. Куина не сдерживает смех, и ее веселье быстро заражает и меня, и на несколько секунд нам троим становится по-настоящему легко. Мы продолжаем есть, и мне нравится думать, что этот завтрак – маленькое убежище от всего остального. Куина вдруг отодвигает свой поднос, заговорщически потирает ладони и с хитрой улыбкой произносит: – Так, нам нужно развеяться. – Нет… – сразу отвечаю, наморщив нос, – Только не дискотека… – Я не про дискотеку. – фыркает, закатывая глаза, – У меня есть другая идея. Анн тихо смеется, поправляет прядь волос и произносит с легкой усмешкой: – Кто бы сомневался, что ты снова что-то выдумала. Куина вскакивает из-за стола, уже явно воодушевленная своей задумкой, и на ходу приговаривает: – Пойдем. Знаю я одно местечко. Это должно быть весело. Я поджимаю губы, пытаясь показать, что не горю желанием, но внутри все равно знаю, что Куина плохого не предложит, и оттого встаю следом, а Анн, чуть усмехнувшись, тоже поднимается, и мы втроем идем за ней. Мы покидаем столовую, сворачиваем в один из коридоров первого этажа, и вскоре в воздухе чувствуется запах дыма, смешанный с ароматами алкоголя, и уже оттуда, из глубины, до нас доносится громкий смех и какие-то возгласы. Куина уверенно ведет нас к залу без дверей, и как только мы переступаем порог, я сразу вижу десяток игроков, расположившихся кругом на мягких подушках прямо на полу, кто-то растянулся на диванчике у стены, в углу двое обнимаются, кто-то пьет прямо из горлышка и смеется так, словно в этом месте совсем нет ни страха, ни смерти. Анн останавливается на шаг позади, поворачивает голову к Куине и с сомнением в голосе произносит: – Ты серьезно? Куина, не сбавляя шага, задорно бросает: – Узнаем друг друга получше. – и лукаво подмигивает. Я глубоко вдыхаю, затем медленно выдыхаю и, не позволяя сомнениям одержать верх, иду следом за ней, и Анн, хоть и чуть медленнее, но тоже присоединяется. Кто-то из сидящих в кругу радостно восклицает: – О, у нас новенькие! Куина наклоняется к ним и с интересом спрашивает: – Во что играете? Какая-то девушка, уже с румянцем на щеках, поднимает стаканчик и отвечает: – В «я никогда не…». Я сразу замечаю в центре круга россыпь пластиковых стаканчиков и несколько бутылок с алкоголем, и в груди у меня появляется легкое волнение, потому что такие игры всегда вытягивают наружу то, что обычно прячешь, а я никогда не умела лгать так легко, как другие. Но, нехотя, все же устраиваюсь в круг, рядом с Куиной и Анн, скрещиваю ноги и поправляю волосы, стараясь выглядеть спокойнее, чем я есть на самом деле. Один парень в круге начинает наливать алкоголь в три новых стаканчика, и я только сейчас замечаю, что среди игроков сидит Арису, и невольно задерживаю на нем взгляд, сглатывая, но уже через миг скольжу глазами чуть в сторону, и вижу Усаги рядом с ним, тогда я чуть улыбаюсь и тихо машу рукой, а Усаги кивает мне в ответ, будто подтверждая, что заметила. Я склоняюсь ближе к Куине, стараясь не привлекать внимание, и почти шепотом спрашиваю: – А Арису часто бывает здесь? Куина чуть пожимает плечами, прищуривается, находя взглядом Арису, и так же тихо отвечает: – Не знаю. А почему спрашиваешь? Я отводжу глаза и, будто оправдываясь, произношу: – Просто интересно. В этот момент парень доливает алкоголь в последний стаканчик и ставит его прямо перед Анн, а кто-то другой из игроков громко заявляет: – Я никогда не убивал человека. В круге становится на секунду тише, и трое игроков поднимают стаканчики, отпивая – кто-то слишком смело, словно напоказ, кто-то чуть неуверенно, будто борясь с самим воспоминанием. Я сжимаю стаканчик в пальцах, и во мне всплывает образ вчерашней игры, когда я спасла Арису ценой чужой жизни, и сердце неприятно сжимается, поэтому я делаю глоток, стараясь не слишком медлить, но и не слишком резко. Куина тут же поворачивает голову ко мне, и в ее голосе звучит неподдельное удивление: – Ого… Я ощущаю на себе чужой взгляд и, подняв глаза, замечаю, что Арису смотрит прямо на меня, с каким-то тихим пониманием, от которого мне становится только тяжелее, и я отвожу взгляд. Через несколько секунд одна из девушек в круге, с дерзкой улыбкой на губах, говорит: – Я никогда не целовалась с девушкой. Несколько парней тут же, почти с бравадой, опрокидывают в себя содержимое стаканов, за ними следует пара девушек, и вот я уже замечаю, как Куина делает глоток, и рядом с ней Анн повторяет то же самое. Я, немного растерянная, поворачиваю голову сначала к одной, затем к другой, но так ничего и не произношу, потому что не знаю, как на это реагировать, и делаю вид, что просто внимательно слушаю, как продолжается игра. В этот момент из коридора раздается гулкое эхо шагов, оно быстро приближается, и Куина, сидящая рядом, резко поворачивает голову к проему, а затем вскидывает руку и громко восклицает: – О, Чишия! Иди сюда! Я тоже оборачиваюсь, и вижу, как в зал лениво заходят Чишия и Нираги, будто ничего случайного в их появлении нет. Сугуру бросает колкий взгляд на меня, и я невольно ощущаю, как внутри все немного сжимается, но Куина сразу же тянет руку к Чишие, ее голос звучит легкомысленно: – Сыграй с нами! Пожалуйста! Чишия останавливается, медленно проводит глазами по кругу, словно выхватывая лица по одному, и на мгновение его взгляд задерживается на мне, от чего у меня пробегает легкая дрожь по спине. И все же он не уходит, а спокойно присаживается в круг, ровно между мной и Куиной. Я перевожу взгляд на Нираги, и, стараясь звучать как можно нейтральнее, негромко спрашиваю: – Сыграешь с нами? Он молчит пару секунд, смотрит на меня каким-то странным, непонятным взглядом, а затем коротко отвечает: – Нет. Развлекайтесь. И резко разворачивается, выходя обратно в коридор и оставляя после себя неприятное ощущение пустоты. Я смотрю ему вслед, поджимая губы, не в силах понять, что именно сейчас кольнуло – его отказ или холодность. Для Чишии тут же наливают стакан алкоголя, ставят прямо перед ним, а он чуть склоняется ко мне, почти невозмутимо, и так тихо, что никто больше не услышит, шепчет: – Это плохая идея. Я мысленно соглашаюсь с ним, но не нахожу в себе сил что-то ответить, поэтому только делаю вид, что внимательно слежу за ходом игры. Следующий игрок, парень с насмешливой ухмылкой, громко произносит: – Я никогда не спал сразу с двумя. Я хмурюсь от такого вопроса, чувствую, как щеки чуть наливаются теплом, хотя и понимаю, что это вряд ли про меня, просто само звучание заставляет внутри скривиться. Несколько человек смело отпивают, кто-то даже с вызовом, а кто-то смущенно. Ни Куина, ни Анн, ни Чишия стаканы не трогают. Затем очередь доходит до другой девушки, и она с какой-то хитринкой на лице говорит: – Я никогда не влюблялась в кого-то с Пляжа. И сразу вся атмосфера меняется – вокруг слышатся возгласы, кто-то театрально охает, кто-то протяжно тянет «уууууу!», подталкивая соседей и смеясь, и от этого шума у меня сердце уходит в пятки. Мне становится слишком неловко, пальцы предательски дрожат на стаканчике, и я на секунду задерживаю взгляд на Чишие, будто ищу хоть намек на подсказку. Но, набравшись какой-то внутренней смелости, я все же подношу стакан к губам и делаю глоток, чувствуя, как алкоголь жжет горло. Краем глаза замечаю, что несколько человек в круге тоже пьют – Арису и Усаги без колебаний отпивают содержимое своих стаканов, но мое внимание сосредоточено только на том, что делает Чишия. И он не делает ничего, его рука так и остается на колене, стакан стоит перед ним нетронутый, он даже не шевелится, будто этот вопрос прошел мимо него совсем. Я чувствую, как в груди что-то медленно ломается, словно трескается тонкая стенка, которая до этого держала мои чувства внутри. Я поднимаю глаза и встречаю взгляд Куины – в нем столько сочувствия, даже мягкой извиняющейся жалости, что я почти слышу ее безмолвные слова: «Прости, я не знала, что так получится». Но это уже ничего не меняет, потому что теперь я точно понимаю: если я выпила, а он нет, значит, все мои тайные надежды и догадки оказываются лишь моими иллюзиями. И внутри становится тяжело и пусто, словно кто-то тихо закрыл дверь, оставив меня одну. Я опускаю взгляд в свой стакан, делая вид, что просто внимательно разглядываю его дно, хотя внутри все еще дрожит, и мне нужно приложить усилие, чтобы лицо оставалось спокойным. И вдруг ощущаю легкое, но уверенное прикосновение – Анн кладет свою ладонь поверх моей руки, без слов, без лишних взглядов, и в этом жесте так много тепла и понимания, что я едва удерживаюсь, чтобы не расплакаться прямо здесь, на глазах у всех. Сжимаю зубы, заставляю дыхание оставаться ровным, и только коротко, благодарно киваю ей, не поднимая глаз. – Давайте теперь в правду или действие! – восклицает кто-то из круга, и его голос прорывает тягостное молчание, сбивая ритм моих мыслей, – С меня уже хватит пить! Несколько человек разочарованно выдыхают, кто-то хмыкает, но большинство подхватывают, загудев: – Давайте! Давайте! Кто-то обиженно закатывает глаза, допивая свои стаканы, кто-то, наоборот, оживленно устраивается поудобнее, подтягивает подушки ближе. В центр круга кладут пустую бутылку, длинную, с прозрачным стеклом, и парню, который до этого особенно активно хохотал, дают честь раскрутить ее первым. Я невольно напрягаюсь и, как завороженная, слежу за тем, как бутылка вертится по кругу, поблескивая стеклом в свете тусклой лампы. Внутри отчаянно надеюсь, что она не укажет на меня, что я смогу остаться в тени, раствориться в чужих ответах, не привлекая внимания. И все же она останавливается, указывая на девушку, которую я уже видела раньше. – Асахи… – с улыбкой протягивает тот самый парень, потирая ладони, – Правда или действие? – Давай действие. – не слишком уверенно отвечает она, прищурившись на него. И тогда он, даже не скрывая ухмылки, произносит:  – Встань на четвереньки и покатай на себе кого-нибудь из круга.  Вокруг сразу же раздаются смешки, но у меня внутри все сжимается от странного ощущения неловкости, будто этот смех слишком громкий и навязчивый. Асахи вскидывает брови, не веря, что услышала правильно, и переспрашивает:  – Чего?  Но рядом с ней, поднимая руку, будто на уроке, ее подруга Момока, которую я уже когда-то видела у барной стойки, вдруг заявляет: – Я готова побыть наездницей! Асахи сначала смеется так звонко, что это похоже на истерический срыв, но затем и правда становится на четвереньки, и Момока, осторожно посмеиваясь, устраивается у нее на спине. И тогда Асахи, будто принимая всю игру до конца, начинает передвигаться по кругу, неуклюже, но уверенно, издавая громкие звуки, имитирующие лошадь, и весь зал взрывается от смеха, ребята хлопают ладонями по коленям, кто-то даже свистит, а кто-то выкрикивает подбадривающие фразы. Я смотрю на это, и понимаю, что тоже должна улыбнуться, тоже должна засмеяться, чтобы не выбиваться из общей картины, но внутри меня – пустота, и сколько я ни стараюсь, смех так и не поднимается, потому что из головы все никак не уходит отпитый глоток и равнодушное бездействие Чишии, его спокойные глаза, словно отрезанные от всего происходящего, и я думаю, что может быть, именно поэтому он и не пьет – ему все равно. – Ускорься, красавица! – требует Момока, радостно хлопая Асахи по боку.  – Момоке больше не наливать! – выкрикивает кто-то, и зал взрывается новым хохотом.  Асахи не выдерживает, катает подругу на себе и хохочет вместе со всеми, красная, но счастливая, и в этот момент кажется, что они вдвоем умеют создавать для себя маленький праздник даже посреди всего этого мрака. Парень, тот самый, что придумал задание, наконец машет рукой, будто сдается, и, едва вытирая слезы от смеха, произносит:  – Ладно, ладно… Я думаю, ты отлично справилась с заданием.  Асахи, вся запыхавшаяся и все еще смеющаяся, благодарит его, возвращается на место рядом с Момокой, и обе они выглядят так, будто действительно получили удовольствие от этой дурацкой сцены. А затем Асахи берет бутылку в руки и начинает раскручивать ее, и в эту секунду рядом, тихо, будто только для меня, раздается голос Чишии: – Тебе не очень-то весело.  Я поворачиваю голову, и наши глаза встречаются на короткий миг – он смотрит спокойно, как всегда, чуть иронично, и это причиняет мне новую, тихую боль, потому что я не понимаю, чего он от меня хочет. Я молча первой отвожу взгляд, не желая давать комментарии по этому поводу, и Чишия отворачивается следом, будто этот зрительный контакт был лишь случайностью. Я всматриваюсь в то, как бутылка вращается по полу, отражая свет, пока, наконец, не останавливается напротив Арису. – О, новенький! – довольно протягивает Асахи, смотря на него с интересом, – Арису, кажется… Правда или действие? Он чуть улыбается, но в его лице есть тень замешательства, пару секунд думает, потом все же отвечает: – Действие. Только в пределах разумного. Асахи хихикает, явно довольная выбором, и выдает: – Встань в круг и станцуй перед всеми. Арису мгновенно теряется, в его глазах появляется паника и смущение, он растерянно оглядывается на ребят, и с каким-то бессилием вскидывает брови, спрашивая: – Станцевать что?  – Не знаю. – пожимает плечами, – Что угодно, давай! Он бросает короткий взгляд на Усаги, и она улыбается ему так тепло и поддерживающе, что его плечи чуть расслабляются. Арису все же встает, неловко переставляя ноги, и медленно выходит в центр круга. Сначала его движения кажутся сдержанными и неуверенными, он покачивается из стороны в сторону, словно не понимает, что делает, но ребята вокруг начинают смеяться, кто-то громко выкрикивает: – Жаль тут телефоны не работают, это стоило бы заснять! Я тоже наблюдаю, и мои губы сами по себе трогаются в улыбке, просто потому что он похож на Хару, хоть внутри все еще гулко от мыслей. Даже Чишия улыбается – едва заметно, склонив голову вниз, чтобы никто особенно не уловил. Усаги начинает хлопать ладонями, подбадривая, и вскоре к ней присоединяются другие, хлопки становятся ритмичными, и Арису вдруг начинает кружиться, уже смелее, поддаваясь смеху, будто в какой-то момент забывая про свою скованность. – Что же, это было неплохо. – смеясь, говорит Асахи, когда он останавливается, – Можешь садиться. Арису, шатаясь и запыхавшись, возвращается на свое место, кое-как опускаясь на подушку. Усаги тут же наклоняется к нему и крепко обнимает, с такой естественной улыбкой, словно этим простым движением она готова разделить его смущение и превратить его в радость. А я смотрю на них, и мне одновременно становится легче и тяжелее, потому что в этом простом, искреннем жесте есть то, чего мне так не хватает. Теперь бутылку берет Арису, он долго смотрит на нее, будто решая, стоит ли продолжать эту игру, но все же раскручивает, и стеклянный круговорот вновь заставляет всех замереть, наблюдая за тем, как она медленно останавливается напротив девушки, которая сидит чуть в стороне и до этого казалась равнодушной, выводя пальцем узоры на своем колене. – Правда или действие? – негромко спрашивает Арису.  И только сейчас она поднимает на него взгляд, словно с трудом возвращаясь в эту комнату из своих мыслей, и замечает, что бутылка указывает прямо на нее. – Правда. – коротко отвечает девушка. Арису задумывается, его глаза становятся чуть рассеянными, будто он ищет внутри себя вопрос, и только спустя несколько секунд он произносит: – Если выбраться из Пограничья может только один… неужели ты веришь, что вскоре выберешься сама? На мгновение повисает тишина, и я моргаю несколько раз, уставившись на него, мои брови непроизвольно хмурятся, потому что его слова режут слух, и тут же в голове всплывают вопросы, которых я так боялась. Резко поворачиваюсь к Анн и, почти не сдерживая тревоги, спрашиваю: – Что значит «только один»? Ты же говорила, что собрав все карты, мы сможем выйти отсюда… Ты не говорила про… Но договорить я не успеваю, потому что Арису вдруг снова вмешивается, не глядя ни на меня, ни на Анн, и с какой-то отчаянной прямотой выдает: – Зачем вы все рискуете жизнью ради Шляпника? Я почти не успеваю осознать его слова, как Усаги мягко кладет ладонь ему на плечо, наклоняется и шепчет что-то на ухо, тихо, но успокаивающе, а девушка, на которую выпала бутылка, отвечает с холодной ясностью в голосе: – А ты предлагаешь не бороться вообще? Ни у кого из нас нет выбора. Либо мы будем что-то делать… либо никогда не выберемся отсюда. Я снова поворачиваюсь к Анн, требуя ответов, и она встречает мой взгляд, ее глаза становятся чуть тяжелее, в них мелькает вина, и спустя несколько долгих секунд она все же говорит: – Да, выбраться со всей колодой карт сможет только один. Я просто не хотела разбивать чужие надежды. Мои губы сами собой размыкаются, я невольно открываю рот от возмущения, но слова застревают внутри, дыхание сбивается, становится тяжелее, и я все же выдыхаю: – И поэтому ты дала мне ложные? – Мы не можем знать наверняка. – пытается утешить Анн, – Но это самое вероятное предположение.  Но я ее уже не слушаю, только мое собственное сердце стучит в ушах, и я опускаю взгляд, чувствую, как что-то ломается внутри меня, как мысль о том, что выжить мне не получится, вдруг становится слишком отчетливой, и я почти беззвучно шепчу вслух: – Значит, я никогда не выберусь отсюда. Тишина длится мгновение, но вдруг кто-то из круга словно специально нарушает ее, выдергивая меня из своих мыслей: – Правда или действие? Я поднимаю взгляд, в груди все еще сдавливает, и вижу бутылку, которая остановилась прямо напротив меня. Я вздрагиваю, ловлю пристальный взгляд девушки, задавшей вопрос, и, хотя горло перехватывает, все же произношу: – Правда. Девушка склоняет голову набок, пристально разглядывая меня, и внутри тут же поднимается волна нехорошего ощущения, словно предчувствие чего-то грязного, и она, наконец, произносит с нарочитой ленцой: – Все мы видим, что ты крутишься вокруг двоих исполнителей… Я хмурюсь, не понимая, к чему она клонит, и смотрю на нее внимательнее, но та, словно нарочно дождавшись моего недоумения, продолжает: – Кто из них лучше? Нираги или Чишия? Я непонимающе прищуриваюсь, ощущая, как внутри все будто застывает, и почти механически переспрашиваю: – В каком плане? И тогда она, выгибая бровь и дерзко усмехаясь, произносит: – В постели, конечно. Вокруг тут же взрываются торжественные возгласы, кто-то хлопает в ладони, кто-то протяжно «уууукает», а я замираю, вскидывая брови, и в этот миг все вокруг будто исчезает, растворяется смех, шепот, алкогольный запах, остается только эта девушка с ядовитой ухмылкой и я сама. В ушах звенит этот чертов вопрос, от которого хочется зажать голову руками, и я чувствую, как к лицу приливает кровь, а к горлу подступает ком, и мне кажется, что если я сейчас не сорвусь, то просто задохнусь. Мне хочется броситься на нее и ударить, стереть эту наглую усмешку, но в тот же миг я чувствую легкое прикосновение к руке, и этого хватает, чтобы я выдохнула и осталась на месте, хотя дрожь в пальцах не проходит. – Что, не определилась? – звучит голос девушки, и ее ухмылка становится еще шире. – А со мной согласишься? – подхватывает парень с другой стороны, и в его голосе слышится пошлый смешок. – Может, она любит тройничок? – выкрикивает кто-то еще, и круг взрывается шумным смехом.  И именно в этот момент, совершенно спокойно и даже чересчур вежливо, подает голос Чишия: – Ваши извращенные попытки задеть лишь показывают, насколько низок уровень вашего интеллекта. На мгновение воцаряется тишина, а затем кто-то хмурится и недоуменно спрашивает: – Че? – Это он сейчас типо нас тупыми назвал? – переспрашивает другой. Чишия все так же спокойно улыбается, чуть наклоняя голову, и, повернувшись к девушке, говорит тоном, от которого становится холодно: – Думаешь, если ты самоутвердишься за ее счет, то получишь больше мужского внимания? Девушка тут же теряет дар речи, ее лицо меняется, она опускает глаза в пол, словно слова Чишии надавили ровно туда, где у нее болит больше всего, и смех вокруг глохнет. А я, вся на нервах, с колотящимся сердцем, резко встаю с места и выхожу из зала, даже не оглядываясь. В коридоре прохладнее, и я почти падаю спиной на холодную стену, закрываю глаза, пытаясь выкинуть из головы этот дурацкий вопрос, который жжет сильнее всего остального.  Неужели они и правда видят меня такой?  Легкомысленной, пустой, как будто все, что я умею – это вертеться вокруг мужчин и выбирать, кто из них «лучше»? И эта мысль грызет меня сильнее, чем весь их смех и подколы. Спустя несколько секунд из проема выходит силуэт, и я боковым зрением улавливаю эту белую, до боли знакомую толстовку, и мне так сильно хочется развернуться и уйти, спрятаться, чтобы не сгореть от стыда под его взглядом, но я продолжаю стоять на месте, словно прибитая к этой холодной стене. Чишия подходит ближе, останавливается сбоку, оставляя пространство между нами, как будто понимает, что если нарушит его, то я сорвусь, и негромко говорит: – Не обращай на них внимания. Я упрямо смотрю в стену, не поднимая на него взгляда, и слова вырываются сами собой, резче, чем я хотела: – Это сложнее, чем ты думаешь. Не все люди такие равнодушные, как… как ты. Я не вижу его лица, но слышу короткий смешок, беззлобный и немного ленивый, будто для него это игра, а затем он произносит: – А почему я должен переживать из-за мнения окружающих? Тогда я все же поднимаю на него глаза, потому что терпеть это спокойствие становится невыносимо, и срываюсь: – Но тебе плевать не только на мнение окружающих… тебе даже до друзей не всегда есть дело. Он вскидывает руки в сдающемся жесте, усмехается, словно отшучивается, и отвечает: – Тебя обидели они, а виноватым делаешь меня? Я выпрямляюсь, отлипая от стены, и уверенно, почти зло, глядя прямо ему в глаза, произношу: – Ты знаешь, что мне обидно из-за твоего поступка на игре. Сначала ты, теперь они… все навалилось… На его лице мелькает перемена – усмешка уходит, и появляется что-то более серьезное, внимательное. Он отвечает уже другим тоном, лишенным игривости: – Мне плевать на Арису. Я хотел увидеть, что сделаешь ты. Вот почему я поступил так на игре. Я молчу несколько секунд, слова словно застревают внутри, и только потом устало выдыхаю, пытаясь сложить его логику в нечто цельное: – Как я должна это понимать? Ты хотел увидеть, что я сделаю, ценой моей жизни? И это означает, что тебе на меня якобы не плевать? Он поджимает губы, склоняет голову набок и на несколько секунд отводит взгляд в стену, и его лицо в этот момент выглядит так, будто он только сейчас понял, как абсурдно звучат собственные слова. – Ситуация была не критичной. – все же произносит, – Я бы вмешался, если бы того требовали обстоятельства. Я хмурюсь, сердито качаю головой и отвечаю тихо, но твердо: – Ты так уверен, что можешь все просчитать… но иногда жизни может стоить одна секунда. И ты ничего не успеешь сделать. Чишия делает шаг ближе, так, что я чувствую его взгляд отчетливее, чем дыхание, и тихо спрашивает, будто проверяя меня на прочность: – Мне интересно… Ты хотела, чтобы я подстрелил Агуни… или чтобы спас Арису? Я резко опускаю взгляд, делаю шаг назад, и внутри все будто сжимается в тугой комок – мне буквально несколько минут назад без стыда задавали каверзные вопросы, выворачивали меня наизнанку перед всеми, а теперь Чишия поступает так же, только по-своему, тихо, но не менее болезненно. – Не хочешь отвечать? – настаивает, и от этого тона во мне закипает что-то горькое. – Как ты выразился, моя ситуация была не критичной. – наконец произношу дрожащим голосом, – Но у Арису не было шансов выбраться. Он выдыхает так, словно мой ответ ему совсем не по нраву, и тихо бросает: – Ты готова была пожертвовать собой? – Это ты готов был пожертвовать мной ради своего интереса. – чуть грубо отрезаю.  И тут же разворачиваюсь, делая шаг вперед, чтобы уйти, потому что чувствую, что если останусь еще хоть на секунду, то не смогу сдержать слезы. Но его пальцы мягко сжимаются на моем запястье, останавливая меня, и я машинально поворачиваюсь обратно.  Сердце взлетает куда-то вверх, в голову беспощадно лезут мысли, что, быть может, сейчас… сейчас он меня поцелует, и в этом ожидании есть столько боли и надежды, что становится страшно. – Ты выпила. – вдруг произносит, и я уже не понимаю: он говорит про тот конкретный случай или в целом.  – Мне нельзя? – спрашиваю, стараясь держать холодную маску, но дрожь в теле меня выдает. – Я не об этом. – отвечает, прищурившись.  Я хмурюсь, моментально краснея, и не знаю, что на это ответить, но прекрасно понимаю: если это не взаимно, то правду раскрывать нельзя, поэтому нарочито невозмутимо выдаю:  – Это к тебе не относится. – хотя звучит это все равно неправдоподобно.  Чишия же смотрит вниз, на свою руку, все еще крепко сжимающую мое запястье, и вдруг отпускает, словно передумал или решил, что переступает границу. – Видимо, ты не восприняла всерьез мои слова насчет Нираги.  Я слегка усмехаюсь, только для того, чтобы скрыть ту боль, которая сидит внутри и разъедает меня, киваю коротко, как будто это что-то значит, и ухожу, не оглядываясь. Слезы наворачиваются сами собой, и пока я иду по коридору, дорога теряет очертания, все размывается перед глазами, и уже невозможно понять, куда именно я шагаю.  Я вспоминаю вчерашнюю игру, сегодняшний круг, все эти слова, смех, насмешки, то, что Чишия не сделал глоток, и, самое страшное, то, что выбраться из Пограничья оказалось нереальным. Торопливо вытираю слезы, шмыгаю носом, поднимаюсь по лестнице на второй этаж, пытаясь выровнять дыхание, но оно сбивается на каждом шаге, то и дело вырывается всхлип. Дохожу до двери его комнаты, на миг задерживаюсь, бросаю взгляд на нее, словно сама себя мучаю этим лишним шагом, и все же прохожу мимо, кое-как добираясь до поворота.  Там я останавливаюсь, уже не в силах дойти до своей комнаты, позволяя себе впервые почувствовать, как ломает изнутри это бессилие. Слезы текут по щекам без конца, и я даже радуюсь, что в коридоре пусто, что никто не видит меня такой. Но уверенность трескается, когда я вдруг ощущаю сильную мужскую руку, вцепившуюся в мой локоть сбоку, и тело от неожиданности вздрагивает. Я поднимаю заплаканный взгляд, сквозь пелену различаю размытые черты лица, и даже так невозможно не заметить этот злостный взгляд. – Это из-за него? – сквозь зубы спрашивает Нираги.