синяя кружка с маргаритками

[MCR -- The Light Behind Your Eyes] о таких вещах в их мире не говорят вслух. впрочем, чем "их" мир так уж сильно отличается от заморского? леви разницы не видел. хорошие и плохие люди были везде; везде были и те, кто просто пытался выжить, и те, кто хотел большего. люди такие разные -- и такие одинаковые одновременно. впрочем, на философию его уже давно не тянуло, дело бесполезное и преимущественно скучное. хрен когда увидишь результаты. а все-таки о том самом у них не говорят. не принято. он наблюдал это много раз. это были то незнакомые, случайные лица, то буквально под носом; иногда даже касалось его самого. один раз был чем-то немного особенный. вечер был прохладный и, честно говоря, премерзкий. они торчали в городе на юге марии; давненько это было. ханджи вытащила его пройтись на экскурсию по окрестностям, но зарядил дождь (по небу это было очевидно, но когда ханджи в последний раз его слушала?), и им пришлось спрятаться под навесом на первой попавшейся верандочке. это была какая-то семейная таверна; к ним подбежала девочка-официантка не старше лет семи, очевидно, помогавшая родителям на работе. они ждали ягодный чай; ханджи о чем-то задумалась, и оба молчали, смотря на улицу. напротив был домик, один из тех, которых в сигансине, как в далеком от столицы городе, полным-полно: бедненький, но чистый. скрываясь от дождя, к нему подбежали мужчина и женщина; они бежали босиком по каменной мостовой. женщина держала в руках две пары промокшей насквозь обуви, а мужчина расправлял над их головами плащ, который не очень-то помогал. оба чему-то звонко смеялись и переговаривались; они остановились на крыльце, оглянулись, замахали руками, и спустя пару минут к ним добежали дети -- мальчик и девочка лет шести, вряд ли больше. их одежда тоже была насквозь мокрая, а девочка тащила две коробки хвороста, несмотря на возмущения мальчика и попытки их отобрать. в конце концов, дети затолкались в дом, о чем-то оживленно споря, пока родители подгоняли их и давали наставления -- вскипятить воду, надеть сухое. когда дверь закрылась, а в небольшом окошке полыхнул свет, супруги тихо приблизились друг к другу и поцеловались. с них капала вода, и их ноги были изранены и измазаны грязью, и женщина немного дрожала от холода, но оба улыбались так тепло... дети начали стучать в дверь, и те двое на секунду соприкоснулись кончиками носов, задержавшись, а потом скрылись в доме. им принесли чай, и ханджи растолкала его от мерного созерцания маленького чужого семейного счастья. леви не соврет, если скажет, что тогда видел такое чуть ли не в первый раз. конечно, он понимал, что много кто так живет; и все же это было непривычно. семейных людей в разведке не очень-то встретишь. в какой-то момент и его товарищи начали разбредаться по парам. ханджи оставалась верна титанам, а эрвин, казалось, подобным не интересовался. да и не сказать, чтобы это как-то бросалось в глаза -- кто с кем ложится спать, кто с кем едет рядом на лошадях, кто за кем бежит в первую очередь. обычно это были маленькие детали -- на кого ты обернешь голову в первую очередь, когда раздастся сигнал тревоги? о ком спросишь после боя? когда он стал командовать своим отрядом, он уже приучился такое замечать. жан не сводил глаз с микасы, микаса не сводила глаз с эрена, бертольт был влюблен в энни, имир никуда и никогда бы не пошла без хистории... это все происходило как-то очень незаметно до того момента, пока не становилось очевидно. потом они быстро выросли. дети всегда так вырастают -- быстро. он едва успел моргнуть, а эрвин уже покоится на городском кладбище, ханджи носит повязку, а главная троица идиотов смотрит куда-то за море. все сильно сблизились -- и с ними, и между собой. ханджи, как душа компании, трещала со всеми подряд безостановочно. мелкие передружились между собой -- даже если жана и эрена с завидной регулярностью приходилось растаскивать в таком состоянии, что даже не отпинаешь, потому что жалко болезных, чувствовалось, что они вытащат клинки и встанут спина к спине, когда припрет. конни и саша слились воедино, как-то умудрившись утащить за собой жана, которому теперь все же не прилетало от микасы за каждую попытку приблизиться. а он сам однажды -- и он до сих пор не знает, почему -- очнулся после довольно жесткого замеса с пульсирующей болью в висках и единственным навязчивым вопросом в голове: где он, черт возьми? в животе что-то стянулось неприятно-неприятно, как тошнота -- впрочем, можно было перепутать с сотрясением, а может, его и правда тошнило. он обошел потрепанных подчиненных, выдохнул, найдя вполне себе живую ханджи, но пружина закручивалась и трепетала, пока вдруг не распрямилась и не выстрелила ему в голову, как пробка от шампанского. и почему-то это произошло в момент, когда он столкнулся взглядом с ним. он заматывал пораненную руку, сидя на краешке телеги; взгляд был тяжелым, но уже спустя секунду прояснился. он поднял краешек губы, вроде как улыбаясь. леви отвернулся и заставил себя уйти в противоположном направлении. что ж, дураком леви никогда не был, в отличие от... не будем показывать пальцем. они ничего никогда не обсуждали. вернее, не так; они обсуждали все происходившее в мире -- но, как правило, в присутствии посторонних. они могли спорить, ругаться, не соглашаться, могли вообще не пересекаться даже взглядом. вдвоем они говорили не очень много. о мелочах, о быте, о какой-то бестолковой ерунде. у леви был такой любимый диалог -- о кружках. эрен тогда на какое-то время загорелся вместе с армином Эпохой Тупых Вопросов, и они ходили, доставая весь разведкорпус, спрашивали что-то вроде "что выберете: вы можете читать мысли других, но вам всю жизнь можно пить только воду". и как-то раз, уже поздно вечером, в кровати, эрен лег на него и шепотом спросил: -- слушай, а если бы тебе предложили -- дают бесконечный запас еды, о котором никогда не надо беспокоиться, но вся еда одинаковая и из посуды можно пользоваться только кружкой? -- ты промахнулся адресатом, -- сказал тогда леви, лениво перебирая чужие волосы, -- саша вон там лежит, повыше. эрен закатил глаза. -- как будто бы саше нужна посуда. ну так что? -- я бы согласился, -- леви зевнул. -- давай уже спать, третий час ночи, а вставать в шесть. -- чего, -- эрен, проигнорировав заманчивое предложение, удивленно поднялся на локтях, -- ты можешь есть только кружкой? -- а что в этом сложного? -- так неудобно же! да и есть одно и то же надоедает. -- а то мы каждый день пируем устрицами. -- что такое устрицы? -- то, что я затолкаю тебе в задницу, если мы не ляжем спать в течение ближайших пяти минут. эрен недовольно заворчал, но с доводом смирился; он все-таки не знал, что такое устрицы, а в угрозах своего капитана не сомневался. но диалог про кружку возобновился на следующий день, в какой-то дурацкий момент -- они стояли на перекуре, леви пытался починить подкову своей бедной лошади, а эрен, помогая ему удерживать маргаритку, снова завел разговор. каждую новую лошадь леви эрен называл каким-то растением. он собирал маленький -- иногда всего несколько стеблей -- букетик и приносил капитану; они скармливали цветы задумчиво жевавшему коню, и так он или она получали свое имя. всех лошадей эрена, как правило, леви называл каким-нибудь ласковым прозвищем, вроде "детка" или "красавица", потому что эрену доставалось что-то вроде "идиот" или "эй, мелкий". -- а какую кружку ты выберешь? -- спросил тогда эрен. -- м? -- чтобы есть всю жизнь одинаковую еду. какую кружку? в этот момент лошадь брыкнулась, забрызгав их обоих свежей мартовской грязью и снегом. -- синюю, -- процедил недовольный леви, -- с маргаритками. чтобы помнить, какие лошади бывают предатели. эрен тогда рассмеялся, а синяя кружка с маргаритками стала локальной шуткой. эрен даже как-то раз и правда нашел синюю кружку, подобрал при погроме, и нарисовал на ней цветочки, которые с небольшим трудом и воображением были похожи на маргаритки. а леви и правда пил из нее чай. но потом кружка пропала -- кажется, они ее оставили на одной из баз. или разбилась в сумке -- если честно, он уже плохо помнит, какая судьба ее постигла. о чем-то таком они и разговаривали. но никогда -- ни разу -- о том, что они были такое. они никогда не занимались сексом и никогда не целовались. они никогда не были парой в привычном понимании этого слова; хотя примеры у них в разведке были, но... было не до этого? это было не нужно? было страшно? они просто не поднимали эту тему. леви стал для себя одним из тех, за кем наблюдал раньше, подмечая "маленькие детали". ханджи никогда не задавала вопроса, с кем он будет делить кровать. микаса и армин никогда не спрашивали эрена, где его, если что, найти. как и с остальными, это не бросалось в глаза, пока не стало очевидно всем, и стены от этого не рухнули; мир разведкорпуса даже словно и не изменился совсем. и к чему это он сейчас... ах да, такие вещи у них было говорить не принято. может быть и поэтому не говорили -- кто его теперь разберет. и почему, спрашивается, вся эта ерунда в голову лезет, когда под тобой марширует гул земли? но почему-то именно об этом леви вспоминал, сидя на спине фалько и держась за корабельную сетку. в голове было поразительно тихо. почему у них не было принято об этом говорить? почему, когда он думал "это", он видел себя на крыльце незнакомого дома, и чувствовал на себе теплое дыхание, смеющийся взгляд зеленых глаз и ледяные капли дождя, капающие за воротник с волос? краем глаза он заметил, как райнера протащил какой-то белый титан. они откровенно проигрывали. ему казалось, что из самой глубины груды костей на него смотрят зеленые глаза. хитрые такие, веселые, любопытные. задают вопросы дурацкие. -- эй, а знаешь, -- сказал эрен однажды, -- тебе бы пошло быть учителем в школе. строгий такой, недовольный вечно, надо в лепешку расшибиться, чтобы получить пятерку. зато учишь классно. учителем в школе, ха? когда они опускались чуть ниже, их обдавал вздымающийся вверх пар марширующих титанов. что-то вопила пик; микаса ожесточенно взвивалась между титанами, орудуя клинком направо и налево; габи беспокойно шебуршала сеткой и взволнованно хваталась за винтовку. они подобрали падавших. титаны набросились на своих. микаса вытащила армина. -- эй, а знаешь, -- сказал эрен однажды, -- я хочу, когда это все закончится, поехать в кругосветное путешествие. вот прямо по всему миру. будешь в солнечных очках ходить, чтобы не спалить эту бледную кожу, -- он засмеялся и несильно ткнул пальцем в чужую щеку. леви вздохнул, ничего не ответив. ну когда это все может кончиться-то? наивная душа. путешествовать? а почему бы и нет. начать можно с востока -- там страны самые необычные. были. на спине титана фалько велись какие-то оживленные баталии. клубился пар; груда костей продвигалась куда-то в сторону последних выживших. он открыл рот и сказал: нужно убить эрена. он успокоил микасу; микаса смирилась. они вытащили клинки. -- а знаешь, -- сказал эрен однажды, -- мне кажется, я тебя... кажется ему. когда кажется, креститься надо, думает леви, проглатывая дрожь глубоко в горле. говорит ровным голосом: -- черт возьми. я столько этому ослу не успел высказать. о таких вещах в их мире не говорят вслух. микаса смотрит на него почти сочувственно, и это выражение с ее лица хочется стереть. их всех здесь только пожалеть и остается. они вдвоем взмывают в воздух прямо перед огромной костлявой рожей. в этот момент в голове леви абсолютная тишина. эрен смеется за завтраком на какой-то случайной базе, ему не больше семнадцати, и его волосы топорщатся в разные стороны. эрен падает с лошади на обычной тренировке, грязно матерится, но он в абсолютном порядке, и над ним хихикает даже армин. эрен впервые притаскивает букетик из полевого клевера и говорит, что так теперь зовут лошадь леви: клевером. эрен засыпает на нем где-то в сарае, после абсолютно выматывающей тренировки, едва стащив с себя упм. эрен ворует для него пару кусочков сахара, когда он заболевает. эрен пытается сделать компрессы, но у него ничерта не получается, и он только чихает весь день, обнаруживая у себя аллергию на горчицу. эрен рассказывает ему, что он думает о камнях, о титанах, о зеленых заборах, о форме разведкорпуса, о новой прическе микасы, о готовке ханджи. эрен никогда не замолкает. эрен смотрит на него, улыбаясь, и неторопливо поворачивает огромную костлявую голову, завешенную тряпками волос... эрен-эрен-эрен-эрен... эрена здесь давно нет, правда ведь? микаса проламывает передние зубы, и они вдвоем вваливаются внутрь огромного рта. она подбегает к эрену, и по ее лицу катятся слезы; она оставляет долгий поцелуй на его лбу, отодвигая волосы, и обессиленно сползает, обхватывая часть ноги, утопающую в мышцах титана. она рыдает, утирая слезы рукавом, почти по-детски. эрен с сожалением прикрывает глаза и высвобождает руку, чтобы погладить ее по волосам. леви заставляет себя встретиться глазами с эреном. знакомому взгляду так сложно сказать, что никакого эрена тут больше нет, потому что это абсолютная, чертовски наглая ложь. он обнажает клинок, пошатываясь на мягком языке, и делает несколько шагов вперед. он протягивает руку. микаса крепче вжимается в сплавление эрена с титаном. эрен переплетает их пальцы, и леви сжимает его руку крепче, держа в другой клинок. -- если бы тебе предложили, -- хрипит эрен, -- читать мысли людей или летать, что бы ты выбрал? ему хватает совести улыбнуться. леви подходит ближе, и его рука начинает дрожать. он соприкасается с чужим носом и замирает, прикрывая глаза. эскимосский поцелуй. это верх того, что он себе позволит. он обещает. -- я бы сказал спрашивающему заткнуть нахрен свой рот, -- отвечает он, и голос в конце все-таки срывается. -- я бы сказал ему, чтобы он катился ко всем чертям, потому что, -- он всхлипывает и вдруг чувствует катящиеся по щекам слезы, и тут же замолкает. смаргивает влажную пелену. -- я бы сказал ему, что мне кажется, что я его... -- мне тоже так кажется, -- отвечает эрен шепотом. леви сжимает его руку, невесомо, почти воздушно поглаживая чужой палец своим. -- увидимся в аду? -- спрашивает эрен. -- быстрее, чем ты, паршивец, думаешь. одновременно с этим он замахивается, и с эрена слетает голова. рука расслабляется спустя несколько секунд. микаса подбирает голову и молчит, поглаживает на ней волосы. -- пойдем, -- говорит она шепотом и протягивает руку. леви отпускает помертвевшие пальцы. поднимается с помощью микасы -- черт возьми, ноги-то задело нехило -- делает пару шагов. останавливается. -- микаса, -- он не просит, а приказывает. она как-то понимает; протягивает ему голову, а он ей -- свой клинок. она снова всхлипывает. -- счастливого пути, -- желает она сквозь слезы. -- передавай привет. леви кивает. он возвращается и подбирает опавшую руку, снова переплетая пальцы; он приставляет голову на место и впивается настоящим поцелуем. мертвые не отвечают, но... микаса отрубает ему голову. кажется, она кричит, замахиваясь. последнее, что леви видит, это знакомые зеленые глаза.