Комок

      По прочной, кованой просторной клетке ходил вперевалку тибетский бурый медведь пищухоед. Он был заточён в неё несколько дней назад, бросался на прутья, рычал, нервничал. Как любое животное, непривыкшее к неволе, он чувствовал себя не на своём месте.       Чонгук находился снаружи клетки, но нервничал не меньше.       Планируя встречу, Чонгук думал, что просто найдёт и прибьётся к Хосоку, как в прошлый раз, когда он был ранен. Он устроил слежку, но проблема была в том, что Хосок не обращался в человека на его глазах, и Гук не знал, узнает ли его медведь, примет ли. Со своими опасениями он пришёл к Тэхёну, а подслушавший их Юнги сказал: «Укради его, как невесту, и всё». Тэхён на это долго булькающе смеялся, не умеющий смеяться Юнги тоже позволил себе несколько смешков, больше походивших на то, как вылизанный кот отрыгивает шерсть. Чонгуку смешно не было, он подумал, что идея неплохая.       Настолько неплохая, что даже хорошая. Он сам себе не поверил, когда подстрелил Хосока усыпляющим дротиком. И вот они здесь: в заброшенном американскими военными бункере на Тибете.       Гибрида узнать легко, но Чонгук на всякий случай взял биоматериал и получил лабораторное подтверждение, что это Чон Хосок. Однако это продолжалось довольно долго — хосоковская неприступность, — и в голову закрадывались сомнения: Гук разговаривал с медведем, рассказывал о всяком, давил на жалость, использовал остроумие, разочаровывался, вздыхал и хватался за голову, в глубине души подозревая страшное, что Хосок потерял свою человеческую идентичность, растворяясь в животной сущности, но сердце подсказывало — это всё ещё он.       Однако, медведь не реагировал на конфузы Намджуна, каждый из которых Чонгук припомнил в красках. Не сопереживал самому Чонгуку в его печали из-за того, что старшие над ним подшучивали. Не вздыхал из-за того, какая прекрасная была свадьба Чимина и Джина, и даже впечатляющий — всех! — факт, что букет поймал Чонгук, его не восхитил. Даже секретная информация, что Тэхён прикипел душой к одному из приютских гибридов — удивительно шкодливому, но совершенно очаровательному гибриду манула — не растопила его сердце, а злобное хихиканье Чонгука по поводу того, что с этим будет делать Юнги, было встречено продолжительным медвежьим зевком. А после медведь сложил лапы и положил на них голову, засыпая, — трёп Чонгука его не интересовал.       Зверь ел с неохотой и мало спал. Чонгук тоже почти не ел и мог всю ночь молча просидеть напротив клетки. А потом уйти на несколько часов топтать округу, заглядываясь на высоту, в которой по утрам туман окутывал верхушки гор, будто нахлобучивая на них пышно взбитые подушки. Днём льдистые пики сверкали, переливаясь на солнце, а вечером казалось, будто кто-то разлил над молочной белизной красной и жёлтой краски, и водит кистью, смешивая и размазывая её по горизонту. Ночь рассыпала по бескрайнему небосводу миллионы маленьких галактик, состоящих из подмигивающих светил, — это не точки, а целые миры над головой.       Но здесь, в первозданной красоте ставшего некогда родным Тибетского плато, Чонгук никак не мог вернуть душе спокойствие. Сердце билось бешено, настроение менялось, как шквальный порыв ветра. Он мог уйти на весь день бродить по тропам, не встретив ни души — ни людей, ни гибридов, ни животных, — думать о словах, которые сказал или скажет Хосоку, переживать, что снова держит его в клетке, как когда-то делали другие, до него, ставя над ним опыты в лаборатории, а потом вернуться и снова встретить стену отчуждения — Хосок отказывался обращаться.       По истечении десяти суток ситуация не изменилась. Нервы были на пределе. Чонгук вымотался, но перестать призывать человека не мог. Если сначала без умолку говорил только язык, то сейчас — сердце.       — Знаешь, я ведь чувствую, это ты. Что так смотришь? — Чонгуку казалось, медведь закатывает глаза. Они у него маленькие, чёрные, пронзительные и чересчур умные для обычного животного. У него большие уши, шерсть на них почти чёрная, а на вытянутой морде — светлая. Тело крупное, но из-за того, что он оброс, кажется ещё крупнее. Местами шерсть свалялась — он давно не обращался. — Я знаю, Хосок, это ты. Просто знаю. Я поймал тебя специально. Да, я сделал это. Не в отместку. А потому что… Потому что не хочу, чтобы ты жил в одиночестве. Мне тоже… одиноко.       После этих слов Чонгук вновь ушёл, а Хосок вновь положил голову на сложенные лапы и зажмурился. Люди считали, что находясь в обличии животных, гибриды теряют человеческую сущность. Как бы Хосок хотел, чтобы они были правы, но отключить человека он не мог.       Совесть и чувство вины снедали его изнутри. Медведем он мог отодвинуть их на задний план, но избавиться окончательно — нет.       Упавший как снег на голову Чонгук только подкидывал поленья в костёр. Из-за него, из-за его слов и этих больших умоляющих бусин чёрных глаз становилось тошно. Вина снова брала за горло, делала удар под дых, опрокидывала на лопатки и хохотала в лицо, как безумная. Потому что Хосок простить себя не мог. И не хотел.       — А я всегда тобой восхищался, — сказал Чонгук, когда вернулся под вечер. — Ещё когда досье читал. Я хотел узнать тебя ближе, но ты оказал мне «тёплый» приём, — Гук рассмеялся. — Нет, я не злюсь, я сам виноват. Думал, что смогу выступить парламентёром. Но там без вариантов было. Дело решила война. Мы не могли этого избежать.       Его лицо потемнело, глаза стали тусклыми, в них притаилась безысходность. Обречение в его голосе имело вес. Он и сам стал крупнее, не только телом, сколько умом. Чонгук, которого Хосок встретил, был неопытным мальчишкой с горящим сердцем. Чонгук сегодня — горящий факел. В его словах и глазах нет детской надежды, весь он — пережитое и перелатанное, скроенное по-новому на старом каркасе.       Зачем ему Хосок?       Медведь стал рычать, разлил воду из деревянной поилки, а затем и её разбил ударом лапы.       Чонгук не испугался, посмотрел на него с укоризной, помотал головой и ушёл.       На следующий день он снова пришёл и, кидая пленнику кусок сырого мяса, продолжил давить «мозоли»:       — Думаешь, тебе одному плохо? Но знаешь ли ты, что тот фатальный «Зимний узор» был продуман и приведён в действие моим родным отцом? Не знал? А я живу с этим. Грехи отцов… — Это была самая больная тема для Гука. Он старался не думать об этом, объяснял себе, что не виноват, но чувство вины возвращалось к нему во снах. — Мне иногда снятся те, кто не выжил из-за «узора». — Он не озвучил, что не только «узора», но и их ответного выпада, организованного Хосоком. Но Хосок и так понимал, что именно его действия увеличили количество жертв до страшных масштабов. По правде, Чонгук не винил его, будь у него возможности лидера, он поступил бы так же — глупо и безрассудно. — Они тянут ко мне руки и шепчут, что я их убил. — На глаза навернулись слёзы. Чонгук развернулся и ушёл, ругая себя за эту слабость.       Медведь не рычал, он лёг около соблазнительного куска мяса с полным отсутствием аппетита и смотрел на него без какого-либо интереса. Перед глазами проносились калейдоскопом собственные сны: ему снились такие же, как и Гуку. Но Хосоку мертвецы снились по делу, почему же они снились Чонгуку? Мальчик не виноват. А Хосок заслужил.       Это он — корень тех смертей.       Он не должен был злиться, ему следовало обуздать свой нрав, послушать Намджуна и не кидаться неподготовленным в атаку, чтобы отомстить. Поделом ему оказалась та страшная рана, плечо до сих помнило и ныло, оно никогда не заживёт. Но Чонгук тогда его не бросил, выходил и мирился со скверным характером. Всю жизнь Хосок был тем, кто гасил в себе эмоции, не позволяя творить дикости, наоборот, такое он пресекал в других. Хосок всегда думал наперёд и просчитывал последствия. Всё это и сделало его хорошим лидером. И стоило однажды забыть об этом, как его сильно щёлкнули по носу. Дурак.       Мясо полетело в прутья, кровь брызнула и окропила стену за ней. Еда всегда была тем, что семья учила беречь, но сейчас Хосок чувствовал себя оторванным от всего: от семьи, от человечества, от себя самого. По венам пульсировала злость. Он зарычал оглушительно и протяжно, вновь принялся кидать себя на стены клетки — не для того, чтобы пробить, а чтобы навредить себе, хоть это и было бесполезно, — и успокоился только когда голос сел, а лапы перестали держать.       Утро встретило его косым солнечным лучом из зарешёченного окна и жалостливой улыбкой Чонгука. Хосок мигом вспомнил свою вчерашнюю истерику и понимал, что Чонгук всё слышал. Ну и ладно. Он рыкнул и отвернулся.       Чонгук подошёл к висящему на стене календарю и зачеркнул ещё один день — ему не нравились правила, но нравилось соблюдать порядок. И пусть календарь был датирован десятью годами ранее, это было неважно. Отличался только день недели, в их случае он не имел значения.       — Ты не один грызёшь себя. И я не о себе сейчас хочу сказать, — снова обратился к гибриду Чонгук. — Помнишь, Чимина накрыло и он выстрелил в своих, попав в Тэхёна? Тэхён его простил. Но знаешь, что удивительно? Чимин простил себя. — Медведь замер на мгновение, просто застыл, как каменное изваяние. Как же Чимину удалось? Неужели, в этом сила обычных людей? Чонгук продолжил: — Это далось ему непросто, но с ним рядом всегда был Джин. Я думал сначала, что дело в нём, что если я с ним побуду, тоже смогу избавиться от чувства вины. Но по факту, я не смог. Потому что, — он сделал глубокий вдох и вперил взгляд в затылок медведя, — потому что каждый раз, стоило вспомнить ту бойню, мои мысли возвращались к тебе, и я думал о том, что тебе должно быть больнее. Не потому что твоей вины больше, нет. А потому что вы, гибриды, чувствуете всё острее. Если бы я мог забрать эти чувства себе… — Он сомкнул веки, зажмурился, сжал кулаки. — Я забрал бы их и закопал вместе в братской могиле. — «В себе». — Поэтому я нашёл тебя.       Сумбурно он рассказал то, что хранил в сердце, не делясь этим прежде даже с Тэхёном, который понимал его лучше остальных. Он ждал какой-то реакции от Хосока на своё откровение, но тот просто лежал и водил лапой по полу.       — Я хотел показать тебе приют, тебе там точно понравится.       Но Хосок или медведь — оба! — молчали. Будто слова Чонгука — пустышка, и всё равно, говорит он или молчит, чувствует ли что-то. Ему плевать.       Чонгук просто упорная липучка.       Он и сам прекрасно знал, что приклеился к Хосоку без разрешения, но ему казалось, и сам он для гибрида что-то значит. А может и правда — показалось.       Мысль эта вонзилась под ногти острой иглой, обида затопила голову — с ним всегда так, чувства накрывают с головой, и он выплёскивает их одним махом, не задумываясь. Он опять вскочил и, не придумав ничего лучше, погрозил кулаком Хосоку.       — Так и знай, если не покажешься, я притащу из лесу медведицу и подселю к тебе, и разбирайтесь, как знаете! — выкрикнул Чонгук рассерженно.       О! Это была бы изощрённая месть. Он доподлинно знал, что гибриды могут сношаться со зверями себе подобными, но не делают этого, по крайней мере те, кто живёт в ладу со своим человеком. Животные, в свою очередь, чувствуют в гибридах чужаков и не подпускают к себе. Но сейчас поздняя весна, у медведей гон, и как поведёт себя медведица — загадка. Но Чонгук даже гадать не станет, никого он не приведёт.       Гук не успел покинуть комнату, рука повисла на ручке, когда раздался звук — глухое, хриплое рычание, будто камни перетираются внутри горы. Они шли из пасти зверя, но это не было похоже на то, что он вновь хочет кинуться на прутья. Рычание быстро изменилось: стало выше, прерывистее, как будто животное пытается говорить сквозь клыки, ломая язык и зубы. Затем раздался треск. Треск костей. Сухой, чавкающий хруст, словно невидимый топор, рубя дерево, застрял в нём из-за набившейся щепы, а невидимый дровосек пытается его вытащить.       Насторожённый, Чонгук обернулся и не сводил глаз с медведя. Он видел, как другие гибриды обращаются, но Хосок не делал этого перед ним. Момент и гибриду, и человеку казался интимным, и всё же Чонгук не хотел уходить, он даже не думал об этом, его заворожило превращение.       Шкура на спине пленника вздыбилась, будто что-то росло и давило на неё изнутри. Волны пробежали по его телу, мышцы перекатывались под мехом, как живые черви. Он встал на задние лапы — и это уже были не лапы: когти удлинились, изогнулись, превращаясь в пальцы, похожие на человеческие, покрытые потрескавшейся кожей, всё ещё усеянной коротким жёстким волосом. Морда втягивалась внутрь, череп хрустел, меняя форму: лоб отступал, челюсть сжималась, нос всплывал вверх, образуя ровную линию переносицы. Из пасти вырвался стон — больше не звериный, ещё не человеческий, а что-то между. Голос, который пытается родиться, но хозяин забыл, как должен звучать.       Мех темнел, облезал клочьями, оставляя за собой тёмную, подрагивающую кожу. Плечи сужались, спина выпрямлялась с треском, Чонгук чувствовал его вибрацией на зубах.       Гибрид осел на одно колено — теперь уже явно человеческое, голое, покрытое царапинами и старыми шрамами, — и шумно, натужно выдохнул. Высокий, чуть ссутуленный, покрытый потом, он был меньше своего зверя: уже в плечах, ниже, но для человека всё ещё крупный, и в клетке смотрелся так же неуместно, будто она была ему тесной. Дыхание его было тяжёлым, хриплым, как будто каждый вдох требовал усилий целого мира.       Он медленно поднял голову и нашёл глазами круглые глаза Чонгука. В глазах гибрида ещё мерцал отблеск медвежьей дикости, в глазах человека — слёзы. Чонгук моргнул и стёр их тыльной стороной ладони, достал ключи из кармана и подошёл к клетке.       — Терминатор, — сказал он, пытаясь вернуть голосу лёгкость. — Судный день мне устроишь?       Хосок проигнорировал это.       — Я голоден, — хрипло сказал Хосок.       — Накормлю, — кивнул Чонгук, скидывая с себя рубашку и накидывая её на плечи Хосока, который ни капли не смущался своей наготы. — Я не Джон Коннор, но чувствую себя так, будто сам тебя к себе отправил. Из будущего. Глядя на тебя понимаю, что из прошлого.       — Я не знаю, о чём ты, — просто сказал Хосок, одним своим незнанием культового шедевра кинематографа рубя отменный юмор Гука на корню.       Он перешагнул порог камеры и только тогда расправил плечи, словно стальные прутья сковывали его движения. Чонгук был выше и шире его, но он чувствовал, что от Хосока исходит величие, присущее только сильным личностям. Как долго бы он ни прятался за своим медведем, оно никуда не пропало, накрывая его плечи невидимой мантией.       Чонгук не знал, что именно заставило Хосока обратиться, но внутри ликовал и старался не показать этого — вдруг Хосок передумает?       Хосок знал, что не передумает. Медведица? Смешно. Она бы даже не приблизилась к нему, запуганная аурой гибрида. Животные чувствуют это, а люди — нет. Иначе Чонгук уже давно бы сбежал. Или боялся бы до чёртиков, но держался. Он странный, он мог бы.       Но обратился он не из-за этого. Ему покоя не давало сказанное вчера.       — Грехи отцов — это чушь, — раздался его хриплый голос. Он глухо отскакивал от стен и гас, не дробясь. Но Чонгук, замерший рядом с Хосоком, хорошо слышал каждое слово. — Грехи детей — вот что важно. Это отцы должны отвечать за деяния тех, кого воспитали. А твоему отцу, — Хосок усмехнулся, скидывал с плеч рубашку и повязывая её на бёдрах, — медаль положена за сына.       — Мне медаль положена за то, что я с тобой вожусь, — фыркнул Чонгук, неумело сдерживая улыбку на лице. Внутри теплело, было неожиданно слышать такие слова. Неожиданно и приятно. Хосок что, считает его героем?       — Шоколадная, — серьёзным тоном сказал Хосок. Но это была шутка. А он, кажется, разучился шутить. Превращается в Юнги, и это мрак.       Он прошёл вперёд, Чонгук последовал за ним. Хосоку подумалось, что он его даже в уборную одного не отпустит. И он не знал пока, как к этому относится.       Гораздо больше его занимала мысль: Гук сказал, что хочет забрать себе его боль. Забрать и похоронить. Но он же не кладбище.       — Ты у Юнги шутить учился? — Чонгук будто прочитал его мысли.       Хосок на это закатил глаза и положил руку на ручку двери. Чонгук положил свою поверх. Это вышло случайно — он хотел обогнать и открыть дверь Хосоку, но реакция гибрида — не шутка. Почувствовав под ладонью горячую, живую плоть, Чонгук завис. Помедлив, он чуть сжал чужую руку и еле слышно прошептал:       — Спасибо.       Хосоку не нужно было напрягать слух, чтобы услышать, нужно напрягать сердце, чтобы не стучало, как в припадке. Обычное касание, а ощущается, как взрыв во вселенной. Он не сообразил, как следует ответить, а смущённый Чонгук хотел убрать руку, но Хосок снова среагировал быстрее, и снова неосознанно, — положил другую ладонь поверх, а потом перевёл взгляд на сглотнувшего Чонгука и тоже поблагодарил. Не словами — взглядом.       Через пару мгновений оба разомкнули ладони и сделали шаг в разные стороны.       Хосок на самом деле был благодарен. Он скучал по человеческому телу, но упорно его игнорировал, наказывая себя. Когда-то он решил, что никогда больше не станет человеком. Но пришёл Чонгук и вынул сердце из своей груди, протянул его Хосоку и ждёт, возьмёт ли.       А Чонгук не понимал, почему растерялся из-за этого случая. Голый Хосок был куда более эротичен для глаз, чем невинное касание, но интимность момента прошила Гука насквозь. Он ведь давно за Хосоком бегал, делая недвусмысленные намёки и обращая всё в шутку, но в душе он всегда знал, что это серьёзно. И всегда знал, что Хосоку это не интересно.       Словно решив опровергнуть мысли Чонгука, Хосок сделал шаг к нему и взял за руку — не хотелось, чтобы оголённое сердце пропало.       — Ты мне еду обещал? Веди.       Чонгук обещал, точно. Только сначала её придётся поймать, а потом приготовить, но это он скажет Хосоку чуть позже.       А пока пусть держит за руку. Чонгук долго этого ждал, он дождётся большего — когда Хосок позволит прикоснуться к собственной израненной душе, и тогда руки Чонгука превратятся в пластыри. Это займёт время, может даже всю жизнь, но Чонгук знал, что это того стоит.

the end